— Что ты орешь? — через довольно длительный промежуток времени в палате возникла сонная Зинаида. — Всех больных перепугала. Не-ет, я точно переведусь в морг! Там спокойно, тихо, клиенты не орут, опять же, процедур им никаких не надо… Ой, что это? Ты, что ль, капельницу кокнула?!
Дождь льет не переставая, косой, залетает брызгами в дом, кропит пол. Вивасия прикрывает дверь почти до конца, обрывая вновь раздавшийся крик.
На этот раз он длится и длится, этакий продолжительный вой. К нему присоединяется еще один вопль, мужской, и Вивасия понимает: случилось что-то ужасное.
— Я случайно, — робко пискнула я, натягивая одеяло по самые брови и уже оттуда немедленно пояснила: — Сон страшный приснился: будто кто-то проник ко мне в палату и подменил капельницу. Вот я ее и махнула на всякий случай. Зиночка, я вдруг подумала: а что, если это был не сон?! Вы ничего подозрительного не заметили? Ну, может, мужчина какой молодой ко мне приходил…
Глаза медсестры приобрели очертания чайных блюдец, а из груди ее вдруг вырвалось негодующее рычание:
Больше голосов слышится позади ее дома, на пространстве за ним. Слова-паразиты, какие редко услышишь в клетках Волчьей Ямы, обитатели которой слишком рафинированы. Восклицания «Боже!», «О бог мой!», «Нет!».
— Никогда!!! Я на дежурстве никогда не сплю, мимо меня муха не пролетит, не то что мужчина!!!
Этого достаточно, чтобы выгнать Вивасию на улицу, под дождь. Она опрометью бежит вниз своего сада и хватается руками за погнутую ограду.
Заспанная и слегка помятая физиономия медсестры красноречиво свидетельствовала о ее бдительности. Сразу стало ясно: при наличии определенного желания мимо ее поста запросто проскользнет незамеченной небольшая армия под командованием террориста-камикадзе. Но я не стала заострять на этом внимания, а обратилась к медсестре с вопросом:
Там – вдова Рут вместе с личным поваром кого-то из новых жильцов, то ли Колумом, то ли Калумом, то ли Колином. Они стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга рядом с наполовину ушедшими под землю кирпичами, которые отмечают место, где находится колодец Девы. Вивасия была возле него всего несколько часов назад и нашла детей, свернувшихся калачиками, будто спящие котята.
— Зиночка, вы не знаете, где мой… кхм! В смысле, Петька?
На мгновение ее сердце замирает. Абсурдная мысль: вдруг там остались еще дети, полдюжины братьев и сестер Розы и Далласа? Жадность, перемешанная с безумием, охватывает Вивасию. В голове вспыхивает картина будущего: во всех комнатах дома играют дети.
— Дома уже твой Петька. Грозился с утра пораньше явиться, да кто ж его пустит, буяна такого?
— Зиночка, голубушка, мне очень нужно с мим поговорить! — взмолилась я, слабо надеясь на положительный ответ. Так оно и вышло: Зинаида посмотрела на меня, как на душевнобольную, и величаво выплыла из палаты. Вернулась она пару минут спустя с веником и совком, а из кармана нахально выгадывала новая бутылочка с лекарством. При виде ее я невольно поежилась, а потом принялась снова штурмовать неприступную крепость по имени Зинаида. Только на этот раз в ход пошла грубая лесть и откровенный подкуп.
Молния вилкой ударяет в землю, прочищая и мысли Вивасии, и ее зрение.
— Зиночка, должна признаться, вы оказались удивительно прозорливой, — со смущением молвила я, сконфуженно опуская глаза, — Петька на самом деле мой жених, и мне очень нужно с ним поговорить. Давайте так договоримся: вы мне разрешите позвонить, а я, когда выйду отсюда, покажу вас по телевизору. Вы, должно быть, знаете, что я на нашем городском телевидении работаю? Могу организовать прямой эфир… «Беседа со знаменитыми земляками». По-моему, звучит! Представьте: вы сидите в студии, звонят телезрители и благодарят вас за ваш благородный труд…
Колодец Девы переполнен.
Тут я, конечно, загнула: в прямой эфир Вик Вик меня ни за что не выпустит, для этого у нас специально обученные люди имеются, пофактурнее, чем я. Но на войне, в любви и в искусстве обольщения все средства хороши, тем более если они приносят свои плоды. Зинаида зарделась, глаза ее азартно заблестели, и я наконец услышала долгожданные слова:
— Ладно уж. На вот, — медсестра сняла с мощной шеи старенький мобильник, — только недолго! Я пока еще не Рокфеллер.
Такое случалось и раньше, но не при жизни Вивасии, по крайней мере, она ничего подобного не припоминает.
— Спасибо! — искренне поблагодарила я женщину и послала ей нетерпеливый взгляд, дескать, соблюди приличия, дай человеку с женихом поговорить тет-а-тет. Слава богу, Зинаида все поняла.
Во времена молодости ее бабушки по краю участка протекала река. С годами русло пересохло, и колодцем Девы перестали пользоваться. Он превратился в овеянную легендами достопримечательность, а не в нечто, имевшее реальное применение или назначение. Потом явились сотрудники муниципалитета и накрыли колодец крышкой.
— Ну, поговори со своим Петенькой, — голосом доброй бабушки произнесла она, — а я покуда пойду, кое-какие дела свои поделаю… Может, тебе судно еще дать?
Теперь крышка была не просто сдвинута, а сорвана и лежала сбоку, перевернутая, проеденная ржавчиной. Вода переливалась через край колодца и текла под уклон, к железной ограде Волчьей Ямы.
— Нет, нет, не надо! — сердце у меня на миг замерло: там же ценная улика! — Я пока не хочу!
Хотя появление новой реки не повод для криков.
Таинственно моргнув, Зинаида меня покинула.
Их вызвал труп, извергнутый вместе с водой из колодца.
…Петька ответил сразу, словно и не ночь была на дворе:
— Кто это?
9. Вивасия – раньше
Несмотря на серьезность ситуации, я решила подшутить над приятелем.
Хотя ребенок вышел из нее до срока, желание и необходимость иметь малыша не пропали.
— Вас беспокоят из городской больницы, — зажав нос двумя пальцами, прогнусавила я.
Шрамы, оставленные той ночью, тоже никуда не делись. Воспоминания вспыхивали в памяти: попытки удержать ребенка внутри, вернуть его обратно – мысль противоестественная, безумие, порожденное горем.
В трубке что-то грохнуло, на несколько секунд установилось тревожное молчание, за время которого я успела пожалеть о своей шутке, а потом раздался взволнованный Петькин голос:
Дом был пуст, и Вивасия тоже.
— Что с Васькой?! Я хотел сказать, с Василисой Ивановной. Она жива?
Она начала думать о других вариантах.
— Петь, я жива, — виновато отозвалась я.
– Опекунство… – повторил за ней Чарльз так бесстрастно, что Вивасия не могла определить, отвращение это или заинтересованность.
Коллега с облегчением перевел дух:
– За это платят, – добавила она.
— Фу, дура ты, Никулишна, прости господи! У меня ж чуть инфаркт миокарда не приключился! Вот с таким вот рубцом!
И почувствовала себя грязной, потому что использовала рекламный ход. Желания помочь попавшему в беду ребенку должно хватать. Но Вивасия знала, как много значат деньги для ее мужа.
— Извини, неудачная шутка.
– Сколько?
Она показала ему рекламные брошюрки, которые взяла в библиотеке.
— Какие уж тут шутки! Василь Иваныч, у меня для тебя важная информация, можно даже сказать, жизненно важная!
– И это временно? – уточнил Чарльз. – Они приходят и уходят?
— У меня тоже, Петь, — перебила я коллегу. — И тоже жизненно важная. Слушай, я с чужого телефона звоню, еле удалось медсестру уговорить, чтоб разрешила поговорить с женихом. С тобой то есть…
Вивасия кивнула.
В трубке опять что-то грохнуло, а я подивилась: какая, однако, у товарища нервная система расшатанная! Завязывать ему надо с ментами дружить! Когда я услышала Петькино сопение, продолжила:
– Иногда это просто передышка для родителей, – пояснила она. – Нечто вроде сиделки.
— Твоя информация подождет пока, ладно?
– И ты бросишь свою работу?
— Валяй…
Еще один кивок.
— Слушай внимательно, Петр. Только не подумай, что у меня проблемы с головой после травмы. Я нахожусь в здравом уме и трезвой памяти…
– И будешь находиться дома, а не работать до упаду за копейки. – Он посмотрел ей в глаза. – Тобой пользуются там, на твоей работе. Ты позволяешь им издеваться над собой. Видела ты хоть раз, чтобы кто-нибудь пытался издеваться надо мной?
— Короче, Склифосовский! Сама говорила — времени мало.
– О… Ну, я думаю…
— Ага. В общем, Петь, кажется, сегодня меня хотели убить, — я, наконец, смогла сформулировать давно терзавшую меня мысль — и сама похолодела от страха, так что следующие слова Петрухи моего сознания не коснулись.
– Ты позволяешь это, вот что хуже всего. – Чарльз раскрыл газету и отхлебнул из кружки чай.
— Опять? — немного растерянно молвил он.
Обсуждение закончилось. Вивасия не понимала, это было «да» или «нет».
— Ты должен немедленно приехать ко мне в больницу, слышишь?
— Кто ж меня пропустит ночью? Я утром хотел, да и то не уверен, что после вчерашнего меня будут рады видеть…
Она отважно опустошила свой шкафчик и ящик стола на работе от купленных детских вещей и принесла их домой. Сложила стопкой в пристроенном к бойлеру шкафу для одежды, где их наверняка увидит Чарльз, когда откроет дверцу.
— Ты мне нужен не завтра, а сейчас! Придумай что-нибудь, до утра я могу и не дожить! Ты мужик, в конце концов! — в панике зашипела я. — К тому же внештатный сотрудник милиции. Короче, действуй, Петя! Да, чуть не забыла: захвати какую-нибудь одежду для меня и банку.
Он ничего не сказал. Вивасия приняла это за «да» и начала готовить документы.
— Чего? — обалдел Петька.
За анкетами последовали собеседования, и Чарльз удивил Вивасию. Он показал, на что способен. Уговаривал, был внимателен, умен, сыпал шутками и успешно представил дом, где они жили, как потенциально тихую гавань.
— Банку. Обыкновенную стеклянную банку с крышкой.
Их первым приемным ребенком стал четырнадцатилетний подросток. Вивасия горестно убрала одежду для младенца и миленьких мишек вглубь шкафа, заменив их футбольными мячами, спортивными костюмами и футболками.
— Пустую? — приятель сегодня проявлял редкостную бестолковость.
Элфи оказался таким… легким. Он был очарователен. Ему понравился Чарльз. Тот стал брать парнишку в гольф-клуб и на тренировочное поле. Купил набор клюшек для начинающих и несколько штук для себя. Взял у Вивасии банковскую карту, сказав ей, что она может отозвать ее из системы.
— Ну, помести в нее свои анализы!!! Все, Петька, я тебя жду, — сообщила я и отключилась. Вовремя, надо сказать, потому что вернулась Зинаида. В одной руке у нее был шприц, а в другой стакан не то с чаем, не то с компотом. Кажется, мой рейтинг в глазах медсестры взлетел до небес, и теперь больничные блага посыплются на меня как из рога изобилия.
Вивасия не сказала ему, что, по ее мнению, это так не работает.
— Поговорила? — Я в ответ кивнула и со словами благодарности вернула телефон его законной владелице. — А я тебе компотику принесла. Попей-ка, Василиса. Имя-то у тебя красивое какое…
— Спасибо, — еще раз произнесла я, на этот раз за компот. Пить и правда хотелось, а еще неудержимо клонило в сон, но спать никак было нельзя: я не сомневалась, что Петька найдет способ попасть ко мне в палату. Немного смущал шприц в руках Зинаиды… После известных событий этот медицинский инструмент вызвал у меня понятное чувство недоверия. Заметив косые взгляды, которые я на него бросала, медсестра пояснила:
– Меня стали узнавать в гольф-клубе, – важно заявил ей Чарльз однажды вечером. – Они начинают понимать, что со мной нужно считаться. Я такой же, как они.
— Коктейльчик тебе уколю. Спать будешь, как младенец, и никакие кошмары не побеспокоят.
Он раздувался от гордости.
— Не надо, пожалуйста. От лекарств меня уже тошнит, а завтра еще капельницу ставить. Я засну без коктейля, — желая продемонстрировать, что так оно и будет, я крепко зажмурилась.
Для Чарльза это было важно – статус и все, что с ним связано. Он хотел, чтобы его признали влиятельным человеком или если не влиятельным, то, по крайней мере, состоятельным. Келли это понимала. Вивасия удивлялась, почему она сама, жена Чарльза, не видит того же.
— Ну, как знаешь. Жми на кнопку, если что… — пожелав спокойной ночи, Зинаида удалилась.
Она не знала, что ему ответить, а потому просто сжала его руку и улыбнулась.
Чтобы и в самом деле не заснуть, я включила небольшой светильник над кроватью и погрузилась в размышления.
Чарльз раздраженно стряхнул ее ладонь и посмотрел на Вивасию испепеляющим взглядом, как будто невзначай выболтал ей свои тайные желания и только теперь об этом пожалел.
Раньше жизнь моя протекала спокойно, даже безмятежно — между кулинарными шедеврами дорогих телезрителей, советами ветеринара и мечтами о карьере. Самым страшным, что со мной происходило, были традиционные разносы главного редактора. Но случались они по пять раз в неделю, так что у меня успел выработаться стойкий иммунитет.
Элфи провел у них шесть недель, и, помимо ужинов, когда они ели все вместе, Вивасия начала чувствовать себя лишней.
Однако в последнее время все изменилось. Я оказалась втянутой в какие-то малопонятные события, носящие явно криминальный характер и, как следствие, чрезвычайно опасные для здоровья. И что хуже всего — совершенно непонятно, откуда эта опасность исходит?
Опекунство открыло в Чарльзе новую сторону. Он давал мальчику советы, руководил им как добрый наставник.
Выводы показались мне неутешительными, и я принялась вспоминать свои грехи, а заодно соображать, у кого имелись причины желать мне… смерти? Тут неожиданно всплыло Петькино растерянное «опять» в ответ на мое сообщение о несостоявшемся покушении. Что значит — «опять»? Почему — «опять»?! Выходит, меня уже хотели убить?! Страшное открытие не внесло успокоения в мою душу, наоборот, добавило нервозности, причем настолько, что улежать в кровати не представлялось возможным.
Вивасия пыталась не выражать недовольства, когда заставала их за просмотром фильмов ужасов с рейтингом «18+», и не обращала внимания на то, что они начинали смеяться, когда она выходила из комнаты.
Стараясь не обращать внимания на слабость и головокружение, а также на резкие приступы боли в разных частях организма, я заметалась по палате. Металась я недолго, минут пять, пока меня не посетило озарение, заставившее без сил опуститься обратно на кровать. Чтобы озарение оформилось во что-нибудь путное, я вслух по слогам произнесла:
— Падение из автобуса — не несчастный случай. И Петьке об этом известно!
Наличные из жестянки исчезли, и Вивасия перестала ее наполнять, а вместо этого держала деньги, предназначенные для текущих покупок, в конверте в чемодане, где были спрятаны документы на дом.
Утвердившись в этой ужасной по своей простоте мысли, я с еще большим энтузиазмом и отчаянием забегала взад-вперед в ожидании коллеги.
Когда он наконец явился, я уже успела намотать по палате примерную длину экватора и принять решение помочь покушавшимся на меня личностям. Иными словами, покончить жизнь самоубийством. Я уже обдумывала завещание, а главное — куда пристроить любимую Клеопатру (сиротинушку!), как дверь в палату бесшумно отворилась и в проеме возник знакомый силуэт.
Наступила осень. Жители деревни устроили традиционный праздник урожая, который каждый год проводили в полях: разводили большой костер, жарили каштаны, ели, выпивали и веселились.
— Почему так долго?! — со слезой в голосе воскликнула я, бросаясь навстречу Петьке.
Келли была там, одетая в рваные рыбацкие сети и с готическим макияжем. Джеки держалась подальше от дочери, качала головой, пока Келли расправлялась с глинтвейном и сидром.
— Думаешь, просто ночью попасть в больницу? — слегка обиделся он. — Шел тайными тропами, через приемный покой. Пришлось даже закон нарушить.
День клонился к вечеру. Джеки отвела накачавшуюся Келли в сторонку:
— Закон земного притяжения?
– Посмотри на Вивасию: она – мать. Вы с ней одногодки, но ты ведешь себя как ребенок, которого она взяла на воспитание. – Речь Джеки была странной смесью комплиментов Вивасии, упреков дочери и нападок на тех, кого растят в системе опеки.
— Почти. Уголовный кодекс.
– Оставьте ее в покое, – немного погодя сказал Чарльз, указывая на участок недавно скошенной кукурузы, где танцевала Келли. – Она просто веселится. – Он многозначительно взглянул на Вивасию. – Веселиться – это нормально.
— Это нехорошо, — копаясь в пакете, принесенном приятелем, попеняла я. — Кодекс надо чтить. И что же ты натворил?
— Взятку дал, — горестно вздохнул Петька.
Позже Вивасия подслушала, как Чарльз говорил Элфи:
Я попробовала успокоить бедолагу:
– Эта дикая кошка – прекрасный пример женщины, которая хороша только в одном.
— Ничего, тебе придется дать еще одну, чтобы мы смогли выйти отсюда… Ты что мне притащил?! — возмутилась я, когда содержимое пакета было разложено на кровати.
Вивасия подошла ближе, скрываясь в тени круглых тюков сена.
Для возмущения причины имелись: взору моему предстали Петрухины джинсы пятьдесят шестого размера, его же футболка, кожаная куртка и кроссовки, по виду напоминавшие два разношенных чемодана.
– Она идеальна для веселья. Отличный приемник, куда можно слить свой груз. Сосуд, если хочешь. После чего ты возвращаешься домой к кому-нибудь вроде моей жены.
— Что нашел, то и принес. У меня дома не бутик, поди! Я решил, что моя одежда подойдет тебе больше, чем матушкина.
Осознав правоту приятеля и беспочвенность собственных претензий, я быстренько заткнулась: матушка у коллеги — дама таких размеров, что ей впору устанавливать габаритные огни на особенно выдающихся частях тела.
Элфи жадно ловил каждое слово.
Продолжая ворчать, больше для порядка, я облачилась в маскарадный костюм, иначе и не назовешь. В компании с Петькой мы смотрелись довольно комично: я в одежде с чужого плеча — и Петька с темными солнцезащитными очками на носу в сумерках ночи. Этот атрибут меня развеселил.
— Ты зачем очки напялил? Прямо Джеймс Бонд какой-то, — негромко рассмеялась я.
Чарльз ткнул его локтем, и они пошли к Келли. Чарльз набросил руку ей на плечи. Они втроем болтали и смеялись.
Вместо ответа Петруха снял очки, явив на обозрение довольно симпатичный «фонарь» под правым глазом.
— Ух ты, класс! Как говорят в народе, подбитый глаз уменьшает обзор, но увеличивает опыт, — польстила я приятелю, догадавшись, что это — последствия встречи Петькиного глаза и кулака Евгения Арсеньевича Боха.
Вивасия ощутила, как в ней шевельнулось нечто вроде надежды. Наконец-то двое важных людей в ее жизни поладили. Она надеялась, что это произошло не только под воздействием праздника и что с этих пор между подругой и мужем проляжет мостик.
Петруха хмыкнул что-то маловразумительное о том, что шрамы и синяки украшают мужчину, а потом извлек из кармана пустую майонезную банку с крышкой. Я тихо ойкнула — чуть не забыла о важной улике!
За моими последующими действиями Петька наблюдал в состоянии ступора, напавшего на него после того, как я аккуратно, соблюдая величайшую осторожность, перелила содержимое судна в баночку и прочно укупорила ее крышкой.
Вивасия в одиночестве отправилась к дому и тихонько проскользнула внутрь.
— Я тебе потом все объясню, — пообещала я коллеге, — а теперь пора. Главное, не нарваться на Зиночку. Ты, кстати, как мимо нее проскочил?
Она оставила свет на крыльце для мужа и приемного сына, чтобы им было комфортно возвращаться. Попыталась сосредоточиться на мирной сцене, которую видела, и забыть о том, как Чарльз излагал впечатлительному мальчику свои взгляды на женщин, противоречившие его собственному отношению к жене.
— Как, она тоже здесь? — в свою очередь озадачился Петруха.
— А где ж ей еще быть, раз здесь ее рабочее место.
Элфи вернулся домой к матери и отчиму. Когда шесть недель назад он переступил порог дома Вивасии, то небрежно кивнул ей и слабо встряхнул руку Чарльза. Теперь он обнял ее на прощание, провел руками по бокам – от плеч до бедер, не отрывая взгляда от ее глаз, задержал ладони на ней еще ненадолго и подмигнул. С Чарльзом они пожали руки, хлопнули друг друга по спине и толкнулись плечами.
— Да-а? А как же там? — последовал замысловатый жест рукой в воздухе, который остался непонятен для моего больного разума.
Вивасия закрыла за ним дверь. И понадеялась, что в следующий раз будет девочка, которую станет учить жизни она. Потом ей вспомнились замечания Чарльза о женщинах в целом, и она подумала, не лучше ли будет, если в следующий раз они примут у себя ребенка намного моложе. Такого, который еще не разговаривает и мало чего понимает.
Я нахмурилась:
— Что такое «там»? Там — это где?
10. Вивасия – сейчас
— У Шерлока в офисе. По-моему, Зиночка там вполне на своем месте, — плотоядно облизнулся Петруха.
Испуг Рут вынудил остальных обитателей поселка прийти в движение, точнее – броситься бежать.
Все ясно: любвеобильный коллега при имени Зиночка сразу видит образ красотки Ьарби из приемной Геннадия Петровича. Вспомнив о Мужчине Моей Мечты, я слегка пригорюнилась и, сочувственно погладив Петруху по руке, молвила:
— Мой бедный друг, твое либидо мешает твоей умственной деятельности! Ну ничего, это пройдет…
Нижняя часть трупа застряла в колодце, руки разбросаны по сторонам, поза напоминает распятие. Голова откинута и лежит на поросшем мхом и влажной травой холмике.
— Не приведи господи! — истово перекрестился Петька на капельницу. — Пошли, что ли, Василь Иваныч? Неуютно тут как-то…
Рот открыт – жуткая маска, растянутая в безмолвном крике. Одежда сползает с тела прямо на глазах у Вивасии. Смешиваясь с водой, частички этого давно мертвого человека подбираются ближе к толпе, собравшейся посмотреть, как прокручивается этот фильм ужасов в реальной жизни.
И мы пошли. Впереди верный ординарец Петька, а позади, согласно теории знаменитого красного командарма, Чапай на лихом коне, то есть я с беспрестанно спадающими штанами.
Вода продолжает переливаться через край колодца, вместе с этим от земли поднимается какой-то странный запах. Вивасия еле сдерживает рвотный позыв. Это – смрадный дух разложения, гниющего тела.
Вскоре я поняла, каким образом Петьке удалось проскочить незамеченным мимо бдительной медсестры: на посту никого не было, только одинокая настольная лампа освещала рабочее место Зинаиды. Зато из-за приоткрытой двери сестринской комнаты отдыха доносился мощный храп. Переливчатый, с замысловатыми руладами…
Личный повар Портии дико жестикулирует. Рут снова заходится в крике.
— В синкопе пиццикато на четверть запаздывает, — с умным видом изрек Петр после того, как примерно с полминуты послушал соло в исполнении Зинаиды.
Появляется еще одна жилица – из первого Мак-особняка, что перед самым домом Вивасии. Глаза Эстер Гоулд широко распахнуты.
– О мой бог! – верещит она, а потом еще раз, только громче: – О мой БОГ!
…Второй раз нарушать Уголовный кодекс Петьке не пришлось. В приемном покое, к счастью, все были заняты вновь прибывшим больным — синеньким мужичком в видавшем виде пальтишке, рукав которого насквозь пропитался кровью. Несмотря на это печальное обстоятельство, дядька энергично размахивал руками и, как мог, отбивался от обступивших его врачей, медсестер и медбратьев. В эту минуту им всем было явно не до нас, никто не обратил внимания на странную парочку, по-шпионски втихомолку покидающую больницу.
Тело поднимается. Из вонючей грязной воды появляется живот. Перемещение происходит гладко, бесшумно.
Как оказалось, Петруха проявил невиданную, но похвальную рыцарскую дальновидность: его собственный «жигуль», ровесник Куликовского сражения, внезапно захворал, потому Петька позаимствовал у какого-то своего приятеля железного коня, не менее древнего, но пока еще более или менее здорового, по имени «Москвич». В машине я со всеми подробностями поведала Петрухе о ночном пришельце. Коллега внимательно выслушал, но удивленным не выглядел. Наоборот, он сосредоточенно кивал, пока я говорила, а когда рассказ мой подошел к концу, удовлетворенно заметил:
Крики и визг внезапно смолкают, хотя вокруг скапливается все больше народа. Каждый вновь прибывающий ахает, и восстанавливается общее, разбавленное этим звуком молчание.
— Быстро работают, молодцы! Вась, а ты вообще как… В смысле самочувствия? Голова не болит?
Руки трупа остаются раскинутыми, их вес оттягивает тело назад.
— Опомнился, — проворчала я. — А насчет самочувствия я тебе так скажу: одно копыто я уже отбросила. Если мы срочно ничего не предпримем, второе откинется само!
Глаз нет, губ нет, остался только жуткий провал рта, зубы торчат, обнаженные до корней в мрачном оскале.
Пророчество мрачноватое, но — оно недалеко от истины. Я внимательно посмотрела на медный профиль приятеля и, холодея от предчувствий, задала вопрос, не дававший мне покоя последние полчаса:
Раньше, когда это тело было человеком, на нем был красный джемпер. Теперь вся ткань слезла с верхней части торса, как будто это не шерсть, вискоза или хлопок, а пищевой краситель или краска для ткани.
— Петя, ты ведь знал, что меня хотят убить?
Кожа тоже облезает – с носа, со щек, со лба. Жидкая плоть стекает по дорожке от колодца Девы к ограде поселка Волчья Яма.
— Знал, — не стал спорить Петька. Я ожидала продолжения, каких-то пояснений, но их не последовало: приятель молчал, сосредоточенно глядя на ночное шоссе. После недолгих сомнений было решено применить в отношении коварного друга оружие массового поражения — я разревелась в голос. Не так чтобы по правде, но с чувством, с толком, с расстановкой. Ординарец сразу заволновался:
Эта текучая кожа снова приводит всех в состояние шока. Рут, женщина стойкая, которая пережила войны, теряла мужей и детей, родителей, друзей, братьев и сестер, тяжело опускается на пригорок, проводит рукой по бледному лицу и опрокидывается спиной на траву. Вивасия понимает: Рут в обмороке.
— Василь Иваныч, завязывай с мокрым делом, слышь?! Не люблю я этого!
Стоя в странном, по-тюремному узком, сконструированном из железных прутьев коридоре, Вивасия замечает, что она не одна. Ярдах в пятидесяти от нее стоит Роб.
— Ты знал — и не сказал, не предупредил…
Рот у него от испуга и изумления превратился в кружок, глаза вытаращены, лицо посерело. При виде Вивасии Роб как будто приходит в себя.
Друг называется! — судорожно всхлипывала я, причем уже вполне серьезно.
– Ты в порядке? – спрашивает он, двигаясь к ней. – А дети… в доме?
— Да не знал я, не знал! Я потом уже понял, когда все случилось…
Она тупо кивает.
— Это как так?
– Не нужно, чтобы они это видели, – высказывает без того очевидное Роб, и Вивасия вместо ответа бросает на него уничижительный взгляд.
— Да так! Помнишь, в автобусе я хотел тебя шантажировать? Ну, типа, если бы ты была замужем и все такое…
— Конечно, еще бы не помнить, — давешняя обида присоединилась к свежей, и я зарыдала с удвоенной силой.
Пальцы ног у нее мокрые. Она смотрит вниз, а там, в канаве между участками, где они стоят, собирается вода. Вивасия думает: не скручивает ли у Роба живот при виде раскисшей кремовой плоти, наползающей на его кроссовки «Nike». Запах – эта жуткая вонь разлагающегося тела – с каждым мгновением становится все более сильным и едким.
— Да не реви ты, ей-богу! — разозлился Петруха. — Слушай дальше. Я камеру-то в карман куртки спрятал, а глазок видоискателя в дырочку для пуговицы просунул. Все, как Шерлок Петрович советовал. В автобусе давка была, ну, и камера-то возьми да и включись! Впрочем, — смутился приятель, — может, я сам забыл ее выключить. Техника незнакомая… Короче, уже дома я просмотрел отснятый материал…
Вивасия снова сглатывает подкативший к горлу рвотный ком и вытирает рот тыльной стороной ладони.
Петруха снова умолк. Не то выдерживал театральную паузу, не то проверял мою нервную систему на прочность. Только напрасно это, мамой клянусь! Я нынче на голову стукнутая, так что терпения у меня совсем нету. Его у меня и при здоровой-то голове не шибко много… В общем, двинула я Петеньке по его богатырской спинушке, чтоб впредь не повадно ему было издеваться над больным человеком, который дважды за день стал жертвой покушения.
Вдалеке слышится вой сирен.
Экзекуция оказала на Петруху благотворное влияние — слова из него посыпались со скоростью пулеметной ленты. После литературной обработки и некоторой цензурной правки выяснилось, что за несколько мгновений до несчастного случая за моей спиной отирался молодой мужчина. Детина, жлоб, по словам Петьки.
Роб приближается к Вивасии.
— Понимаешь, Вась, я сразу обратил на него внимание еще там, в автобусе, — повинился Петька. — Очень уж он не походил на пассажира общественного транспорта. Даже по приблизительным, грубым прикидкам, упакован он тысяч на пять-семь баксов. Такому самое место в салоне «мерса» или «Ауди», на худой конец. И рожа у него, прошу заметить, глумливая.
– Рут в обмороке, – говорит он, пролезает сквозь изогнутые прутья ограды и сразу оказывается в толпе людей, которые сгрудились вокруг пожилой женщины, лежащей навзничь на мокрой земле.
— Ну, допустим, у тебя рожа тоже не крем-брюле, — заметила я, имея в виду чисто мужское украшение под Петькиным глазом.
Вода из колодца стекает каплями, одновременно с этим дождь прекратился, тело застыло.
— У меня это временное явление, а у него пожизненное, — припечатал приятель и, тяжко помолчав, глухо произнес: — В ментовку идти надо, Василий! К Кольке Зотову. Молодой следак, но талантливый — страсть. У него нюх, как у собаки. И глаз, как у орла.
– Я вызвал полицию, – сообщает повар Портии.
Предложение друга меня почему-то здорово разозлило.
– Спасибо, Клайв. – Роб кладет руку ему на плечо.
— Да пошел ты со своим Зотовым!!! — рявкнула я так, что Петька даже подскочил на водительском сиденье. — Дружкам твоим, известное дело, труп нужен. А так — нет тела, нет дела! А я не хочу смотреть на свое прекрасное тело в виде трупа. У меня, между прочим, Клеопатра на руках и папа старенький в деревне под Рязанью! Да и что мы можем твоему Зотову предъявить? Манию преследования? Мол, товарищ… Кстати, кто он по званию?
Рут уже сидит, плохо соображая, окруженная женщинами в спортивных костюмах: происшествие прервало их утреннюю тренировку. Одна из них, Хлоя-Джой, держит в руках гирю.
— Старлей…
Вивасия сомневается, что Хлоя-Джой, Портия, Эстер и остальные обращали хоть какое-то внимание на пожилую женщину, как бы она ни старалась внедриться в их жизнь. Рут пришла к заключению, что вновь прибывшие разговаривают только с теми, кто может быть им полезен: даст совет по диете, обладает влиянием, владеет спортивным залом, завсегдатай ресторанов, законодатель мод, – их интересуют только люди, которых можно использовать как ступеньки лестницы для подъема вверх, вот кто важен для лидеров скачек в Волчьей Яме. Однако Вивасия ошибалась. Теперь, когда они собрались вокруг Рут, она это видит. Они не утратили человеческих чувств – нормальные люди с адекватными реакциями, когда это необходимо.
— Ага, товарищ старший лейтенант, мы тут ехали в автобусе, и морда одного мужика нам не глянулась! Натурально, подозрительная морда. А еще он рядом отирался в своих дорогих одеждах, после чего Василиса Ивановна из автобуса вывалилась. Даже запись с камеры — еще не доказательство. Болтался парень позади, так ведь толчея какая была! Хрень все это, Петенька!
– Я вызвала «скорую», – говорит Хлоя-Джой, ловя взгляд Вивасии.
— Ты не права, Никулишна! Во-первых, Колька — толковый мужик, из новой формации ментов. Во-вторых, на записи почти четко видно, как мужик за твоей спиной проявляет подозрительную активность, совершает какие-то пассы руками, после чего ты вылетаешь из автобуса. Ну, и в-третьих, как я понял, у тебя тоже имеются кое-какие доказательства, что покушение на тебя — не плод буйной дамской фантазии. В баночке ведь не анализы. Или я ошибаюсь?
– Думаю, «скорая» ему уже не нужна, – произносит, подходя, мистер Бестилл.
— Ты гений, Петька! — радостно завопила я, а гений снова подпрыгнул на месте.
Тон у него, как обычно, снисходительный, однако лицо выдает эмоциональную напряженность.
— Завязывай, Василь Иваныч, орать-то, — приходя в себя от испуга, проворчал себе под нос Петруха. — Тебя не поймешь: то гений, то придурок, то жених… Ты уж определяйся скорее с моим статусом!
Хлоя-Джой выпрямляется и упирается свободной рукой в бедро.
– Для Рут! – рявкает она.
— Гений, гений, — успокоила я приятеля. — Знаешь, что нужно сделать? Ты свяжешься со своим Колькой Зотовым и попросишь его о помощи чисто по-дружески: дескать, Колян, проведи экспертизу содержимого судна. Тьфу, баночки, естественно. Сможешь убедить друга? Он тебе не откажет?
Мистер Бестилл отводит глаза.
— Возможно, и не откажет. Только если в банке окажется что-то неправильное с его точки зрения, вопросами замучает.
– Ах да. Верно. Хорошо, – кивает он.
— А мы его — ответами! — беспечно отмахнулась я, потому что в эту минуту меня больше интересовали не вопросы мента новой формации, а содержимое баночки. И еще кое-что: — Петька, мне срочно нужно посмотреть запись из автобуса.
Вспышка гнева у Хлои-Джой проходит, она держит на руках свою гирю, как младенца.
— Думаешь опознать своего ночного гостя? — догадался Петруха.
Больше сказать нечего. Ни у кого не осталось слов. Позже, когда шок пройдет, всем захочется поговорить, порассуждать, поделиться соображениями, много раз повторить свою версию истории о том, как из колодца Девы вылез мертвец.
— Ага.
Поднимается ропот, группа собравшихся настораживается, все смотрят в сторону поля. Вивасия тоже тянет шею, чтобы увидеть.
— Ты же не видела его лица.
Там Джеки Дженкинс – бежит, размахивая руками как одержимая. Если учесть, что все последние годы она почти не двигалась, – зрелище захватывающее.
— Зато фигуру хорошо разглядела. Очень миленькая, между прочим. Как у древнегреческого атлета. Я такие только в Эрмитаже видела, на шедеврах великих мастеров.
«Она думает, что это Келли, – догадывается Вивасия. – Считает, что тело, вылезшее из колодца Девы, – ее дочь, которая покинула родной кров ради мира очарований и восторгов и порвала всякую связь с матерью».
— Это ты говоришь мне, своему жениху?..
Вивасия бросается наперерез Джеки, которая когда-то была ей как родная. Однако Джеки, словно не видя ничего перед собой, с силой врезается в подбежавшую Вивасию. Та обнимает ее. И мгновенно переносится в другое время, в другой день, когда они стояли в такой же позе.
В целях соблюдения моей безопасности было решено, что Петруха заночует у меня. Я закрыла входную дверь на все замки и на цепочку, но этого мне показалось мало, и я заставила Петьку пододвинуть к двери еще и тумбочку для обуви, после чего со смешанным чувством облегчения и тревоги улеглась на диван.
Только в тот раз Джеки обнимала Вивасию.
Пока Петька суетился в кухне, пытаясь соорудить хоть какой-нибудь ужин (или уже завтрак?) из того скудного продуктового набора, что имелся у меня в холодильнике, я горячо жаловалась Клеопатре на судьбу. Крыса слушала крайне невнимательно, ее больше занимала моя забинтованная голова и клапан катетера, торчавший под ключицей. В спешке, с какой мы покидали больницу, я про него совсем забыла. Надо вытаскивать! Я же не могу ходить с торчащей из меня трубкой!
Вивасия повторяет слова, которые Джеки сказала ей тем вечером:
— Знаешь, Василиса, я отказываюсь от юрдого звания твоего жениха. Уж извини, — заявил Петька, появляясь на пороге.
– Тебе не нужно этого видеть.
— Не очень-то и хотелось, — слабым голосом отозвалась я, но заинтересовалась: — А почему?
Джеки пошатывается и оседает. Смотрит через плечо Вивасии на склизкое месиво, лужей скопившееся на земле.
— Ты не хозяйственная. Разве может в холодильнике у нормальной женщины храниться крем для лица, молочко для тела и упаковка сушеной лаврушки? Ни тебе колбаски, ни пельмешек, даже яиц нету!
Не Келли. Несмотря на состояние трупа, это очевидно.
— Яйца есть вредно, сплошной холестерин. А колбаса — вообще отрава!
– Ох… – выдыхает Джеки.
— Серьезно? Знаешь, я бы с удовольствием отравился каким-нибудь сервелатом или, на худой конец, «Докторской». Но за неимением отравы я гречку сварил и кофе. А ты чего кислая такая? Плохо себя чувствуешь?
Не говоря больше ни слова, она разворачивается на пятках и устало бредет по полю обратно к своему дому.
Петька с аппетитом набросился на гречневую кашу, а меня, по правде сказать, при виде еды затошнило, но кофе я с удовольствием попробовала.
— Ты сможешь достать из меня катетер? — поинтересовалась я у приятеля. Тот поперхнулся кашей и мучительно закашлялся. Я терпеливо дожидалась, когда он снова сможет дышать полной грудью и адекватно реагировать на ситуацию. Наконец Петька обрел дар речи.
Вивасия провожает ее взглядом. Дойдя до дороги, Джеки скрывается из виду.
— Что, добрый доктор забыл внутри тебя какую-то дрянь? — утерев слезы, предположил умник. — Вот так и получается: доктор насвинячил, а Петька убирай! Я что, ассенизатор, что ли?
— Дурак ты, а не ассенизатор! Никто во мне не свинячил. Бох поставил мне подключичный катетер, чтоб за каждым разом вены не дырявить, так вот его нужно достать.
Сирены уже смолкли, но синие огни еще мигают. Две полицейские машины припарковались на обочине за пределами поселка. Четверо полицейских – трое мужчин и женщина – быстро приближаются. У всех руки лежат на прицепленных к поясу дубинках, как будто собрание людей предвещает мятеж.
Примерно с минуту Петька пристально меня разглядывал, таинственно мерцая фиолетовым синяком, а потом с жалостью в голосе произнес:
Самый маленький по росту, младший по возрасту и, вероятно, только недавно поступивший на службу полицейский вышагивает впереди остальных. Он проталкивается сквозь строй одетых в лайкру женщин так напористо, что едва не вваливается прямо в открытый колодец.
— Вась, а может, ты зря из больницы сбежала?
Только в этот момент он замечает тело, все еще превращающееся в жидкость. Разжиженная плоть по-прежнему стекает вниз по пригорку.
— Почему это зря? — не поняла я. Вообще-то, мое состояние здоровья на данном отрезке времени оставляло желать лучшего. Возможно, я и полежала бы еще в больнице под присмотром бдительной Зинаиды, тем более что в ее глазах я недавно приобрела непререкаемый авторитет. Но где гарантия, что коварные «покусители», узнав о постигшей их неудаче, не довершат начатое? В третий раз фортуна может оказаться не на моей стороне.
Полицейский огибает колодец, не глядя на мертвеца. Хватается рукой за рацию. Она с треском оживает. Кто-то на другом конце ждет команды, инструкции или запроса. Полицейский подносит рацию ко рту, но ничего не говорит. С того места, где между двумя границами стоит Вивасия, ей видно, как надуваются его щеки, как он судорожно глотает воздух.
— Мне почему-то кажется, — осторожно пояснил Петруха, — что голову тебе стоит получше подлечить, а то вишь, как ты думаешь: сам Господь Бог капельницу тебе ставил…
Мгновение кажется, что полицейский совладает с собой, но рвота фонтаном прорывается сквозь сомкнутые губы. Мужчина, пошатываясь, отходит в сторону, уткнувшись лицом в ладони.
— Говорю же — дурак, — пожала я плечами. — Бох — это не Бог, а врач!
— Вот-вот!
На место происшествия прибывают его коллеги: возрастом постарше, видавшие виды, но еще не привыкшие сталкиваться с таким с утра посреди недели, хотя уже имеющие некий опыт по части работы с разлагающимися трупами. Они разделяются, отгоняют зевак назад, берутся за рации, отдают команды, требуют выслать подкрепление.
— У врача фамилия Бох. Евгений Арсеньевич Бох. Между прочим, медальон под твоим глазом, — кивнула я на Петькину красу, — его рук дело. Золотые руки, право слово!
Женщина-полицейский склоняется над Рут и кладет ладонь ей на руку. Та стряхивает ее, поднимается на ноги и уходит в направлении своего дома.
— Угу, золотые… Ладно, где эта твоя клистирная трубка? Только предупреждаю, я не профессионал.
– Нам нужно будет поговорить с вами! – кричит ей вслед сотрудница полиции.
— Это не страшно. Ковчег был сооружен дилетантом, профессионалы построили «Титаник», так что не робей, дружище! — с этими словами я с негромким, но жалобным стоном стянула с себя футболку.
Рут не обращает внимания.
— Упс… — или что-то в этом роде слабо вякнул Петька и с грохотом повалился со стула. Тарелка с гречневой кашей прилегла рядом.
Женщина окидывает взглядом собравшихся людей – с десяток человек разного возраста стоят кучками.
Разделение сказывается и здесь: «степфордские жены» и повар-виртуоз – с одной стороны, Бестилл – рядом с Айрис. Роб – один, впереди всех.
Шустрая Клеопатра, почуяв халяву, оставила в покое мою голову в бинтах и с видимым удовольствием приступила к незапланированной трапезе. Странно! Что это так взволновало приятеля? Наверняка не стерильные медицинские нашлепки, которыми меня щедро украсили в больнице. Учитывая род занятий Петрухи, могу с уверенностью утверждать, что ему доводилось видеть и не такое. Опустив глаза, я тихо ойкнула и с поспешностью, на которую только была способна, выбежала из комнаты. Дело в том, что, кроме нашлепок и клапана катетера, на мне ничего не оказалось. То есть совсем. В смысле нижнего белья. Напяливать бюстгальтер на свежие раны, а потом еще и носить его с достоинством — пытка покруче «испанского сапожка», который широко применялся средневековой инквизицией. К тому же Петька забыл прихватить эту пикантную деталь дамского туалета, когда принес мне в больницу свои вещи. Да и где бы он взял лифчик — у маменьки? Я бы в нем утонула.
Женщина-полицейский поворачивается к нему.
В крайнем смущении я закрылась в ванной. Как же это я не подумала, что своим неглиже могу так смутить мужественного криминалиста? Да и то сказать, на Петьку я давно смотрю как на подружку, то есть друга, а вот в качестве мужчины как-то его не воспринимаю. Хотя на чей-то вкус он, наверное, настоящий мачо. Вопрос в том, как Петька воспринимает меня. Интуиция подсказывает — чисто дружеские отношения в его планы не входят. А может, он просто не может справиться со своим либидо?
– Вы знаете этого человека? – спрашивает она.