— Ничего такого, не волнуйся. Просто… Ну…

— Господи, Витка, ты меня в гроб загонишь! — простонала Лизавета, и я даже увидела, как она закатила умело подведенные глаза. — Чего ты мямлишь, как дите неразумное? Говори, что случилось?

— Боюсь.

— Кого?

— Сама не знаю, — обреченно вздохнув, честно призналась я.

— Вот когда узнаешь, тогда позвони! — с этими словами Лизка сердито отключилась.

После недолгих, но мучительных размышлений мною было принято решение — частников не тормозить. Мало ли какой псих окажется за рулем! Мне в моем положении только маньяков не хватает.

Я высунула голову из своего укрытия и, к радости своей, обнаружила несколько автомобилей с внушающими доверие шашечками. Шоферы этих авто стояли чуть поодаль, курили, травили анекдоты, смеялись… Среди них мне больше всего понравился пожилой дядечка, чем-то неуловимо похожий на Анатолия Папанова. Пожелав себе ни пуха ни пера и отправив саму себя к черту, я змейкой подползла к таксистам. Шутки при появлении перепуганной девицы смолкли. Казалось, шоферюги прикидывали, стоит ли со мной связываться.

— Здрасте… — робко пискнула я, буравя «Папанова» пристальным взглядом. — Поехали, что ли?

Шоферы коротко гоготнули, после чего паренек лет двадцати в бейсболке, майке и шортах, из которых торчали ноги-веревочки, деловито осведомился:

— Куда, красавица?

— Куда надо, — сурово нахмурилась я, парня проигнорировала, умоляюще уставилась на «Папанова» и повторила: — Поедем?

«Папанов» проявил понимание. Он кивнул на желтую «Волгу», а в ответ на недовольные реплики коллег: «Батя, сейчас не твоя очередь» — коротко обрисовал международную обстановку. Шоферы притихли, я угнездилась на переднем сиденье.

— Куда едем, дочка? — «Папанов» аккуратно тронул «Волгу» с места.

— Минуточку, — пролепетала я. — Сейчас вам моя подруга объяснит.

Лизавета, слава богу, была на связи. Она быстро объяснила маршрут, что-то пообещала («Папанов» при этом засиял, как солнышко в новом тульском самоваре), и мы поехали.

В салоне звучала приятная джазовая композиция, «Папанов» внушал доверие, поэтому я, утомленная впечатлениями сегодняшнего дня, малость расслабилась и даже задремала.

— Приехали, спящая красавица! — проник сквозь дремоту голос шофера. — Сама проснешься или тебя поцеловать?

Я не успела ответить, сзади какой-то псих принялся оглушительно сигналить. Оглянувшись, я признала свою Лизавету. Она остановила джип в полуметре от «Волги» и теперь спешила ко мне, а на клаксон жали Вовка и Сенька, причем одновременно и от души. Судя по их довольным мордашкам, прогулка удалась на славу. Где-то на заднем сиденье угадывалось присутствие Клары Карловны. Удивление вызывал тот факт, что замечаний своим воспитанникам по поводу ненадлежащего поведения она не делала. Оттого, должно быть, что и для нее прогулка не прошла бесследно.

Вид Лизаветы, пацанов, Клары Карловны и вечно хмурых охранников внесли успокоение в мою душу. Я проворно выбралась из такси и повисла на шее подруги. Подобное поведение ее слегка насторожило.

— Ты чего, Витка? — Лизка тщетно пыталась отодрать меня от себя.

— Лизонька, я так соскучилась! Уж и не чаяла тебя увидеть! — сказала я чистую правду, на что Лизавета неожиданно ответила:

— Я тоже сомневалась, что выживу.

…Полчаса спустя подруга лежала в ароматной пене в джакузи, а я сидела рядом и слушала ее рассказ о походе в парк. Результатами моей поездки в музей Лизка пока не интересовалась по причине бушующих внутри нее эмоций. И, честно говоря, было отчего им бушевать.

…В парке культуры и отдыха, как всем известно, целое море развлечений: качели, карусели, мороженое, жвачка, тир и прочие прелести жизни. Лизавета, игнорируя недовольное ворчание Клары Карловны, протащила Вовку с Сенькой по всем этим прелестям. Домоправительнице — положение обязывает! — пришлось сопровождать детишек повсюду. Ну, если в тире она не стреляла по причине слабого зрения, а мороженое, сладкую вату и жвачку не употребляла по причине того, что считала все это вредной пищей, то на аттракционы лезла вполне мужественно. И вот остался последний аттракцион. К этому моменту лицо Клары Карловны уже приобрело слегка зеленоватый оттенок, но оставить детей обожаемого Джона-Димочки она не имела права, а потому с отчаянием и решимостью солдата, прущего с голыми руками на вражеский танковый корпус, плелась в арьергарде боевого отряда, возглавляемого Лизаветой.

Подошли они к какой-то карусели малопонятной формы: высокая такая, сиденья висят, и объявление, мол, дети до двенадцати лет только со взрослыми. Даже не представляя, на что подписывается, Лизка купила в кассе четыре билета. Впрочем, это неведение говорит как раз в ее пользу — она точно не хотела избавиться от вредной Клары Карловны столь экзотическим способом…

Короче, билеты куплены, клиенты рассажены по местам, оператор аттракциона, с интересом глядя на отчаянную, в аристократической бледности Клару Карловну, нажимает заветную кнопку. Потихоньку закрутилась карусель, и кресла начали подниматься наверх, вращаясь по кругу. Клара Карловна, расположившаяся по соседству с младшеньким Сенькой, поднявшись на высоту полета стрижей, наблюдала за суетой внизу. Люди размером с тараканов сновали где-то далеко-далеко под ногами, карусель крутилась, адреналина не чувствовалось…

Но тут каруселька завертелась как-то уж очень сильно, и кресла закружились интенсивнее. Через мгновение чудо-аттракцион, строго повинуясь заложенной в него тупыми американцами программе, изменил режим работы — кресла закрутились с околосветной скоростью и при этом встали, пардон, раком.

Лизка, «скованная одной цепью» с Вовкой, завизжала от восторга, радости и притворного (по ее словам) испуга. Вовка завопил за компанию, Сенька тоже верещал, и только Клара Карловна, молча выделяя адреналин, крыла матом свою седую голову, а заодно и бесшабашную Лизкину, главную виновницу всего этого безобразия.

— Господи, когда же это кончится?! — шептала Клара Карловна после пяти минут перегрузок, от которых даже самого выносливого астронавта тошнит.

А веселая карусель вовсе не думала останавливаться, вертелась, как задница на кострище. Сенька, к слову сказать, тоже не ожидавший такой подляны от администрации парка, уже не голосил — сидел молча, вдавившись попой в кресло. Впрочем, малолетний питомец в данный момент Кларе Карловне был абсолютно неинтересен. Ее сейчас интересовали две вещи: когда же остановится эта долбаная вертушка и где можно будет просушить трусы. Кстати, эта же тема начинала беспокоить и Лизавету, правда, не так настойчиво.

Когда карусель остановилась, Вовка и, что удивительно, Лизка голосами восставшего пролетариата потребовали продолжения банкета, то бишь веселья, но моментально заткнулись, когда увидели Сеньку, который на ослабевших ногах сполз с кресла и поковылял прочь от шайтан-механизма. Более выносливые Вовка с Лизаветой ходко потрусили следом за ним, чтоб, значит, проконтролировать мальчика, и минут пять спустя вернулись к заветной ограде.

…На опустевшем аттракционе сидела Клара Карловна, не в силах встать с кресла. Все бы ничего, возможно, совместными усилиями Лизке с пацанами и удалось бы отодрать фрекен Бок от сиденья, но тут, как назло, очередная партия охотников за адреналином стала заполнять пустующие места.

— Да не бойтесь, — уговаривал оператор аттракциона робкую девушку, которая в нерешительности остановилась на полпути к карусели, — ничего страшного не случится. Вон видите, — он указал на окаменевшую Клару Карловну, — даже бабуля на второй заход осталась.

Услышав это, Клара Карловна утробно икнула и весьма витиевато выразила свои ощущения. Сообразив, что тетка с торчащими параллельно земле волосами, не собирается больше получать удовольствие от воздушных пируэтов, оператор пожалел, что привел ее в пример…

— Ты даже не представляешь, Витка, как выглядела Клара Карловна, ступив на твердую землю! — захлебывалась восторженным смехом Лизавета. — По дороге домой она не произнесла ни слова и только таращилась в пространство глазами удивленной селедки!

— Ну а у тебя какие ощущения остались после карусели? — тоже хихикая, поинтересовалась я. Рассказ Лизки меня здорово позабавил и даже позволил на некоторое время позабыть о собственных неприятностях и страхах.

— А чего я? Ты же знаешь, я экстремал-профи! Жутковато, конечно, сперва было, но потом ничего, втянулась… Можно сказать, понравилось. Кстати, теперь мы с пацанами кореша на всю оставшуюся жизнь. Хочешь, сходим все вместе?

— Спасибо большое, но что-то в последнее время в моей жизни экстрима предостаточно. Боюсь, еще одного испытания моя нервная система не выдержит.

Лизка вмиг перестала балагурить, вспомнила, должно быть, что, в отличие от нее, я нынче не развлекалась, а занималась очень даже ответственным делом.

— Ну что там в музее? — вполне серьезно полюбопытствовала подруга.

Стараясь ничего не упустить, я старательно и красочно пересказала содержание беседы с Вадимом Сергеевичем. После того, как я умолкла, через секундную паузу подруга глубокомысленно изрекла:

— А Соломоныч все-таки натуральный гад. Однако ты, Витка, не зря считаешься умной. Твоя прозорливость впечатляет. Насчет музея — идея неплохая, я бы сказала, очень хорошая. Что мы теперь знаем? — Лизавета грациозно вынырнула из джакузи, аки Афродита из морской пены, обернулась необъятной махровой простыней и принялась излагать свои соображения: — Хотэй, безусловно, подлинный, и он из коллекции Симкина. Каким-то образом он попал к Рыжему…

— К Александру Потапову, — уточнила я.

— Это еще кто? — насторожилась подруга, которой свойственна «девичья» память.

— Андер же сказал, как ребят звали. Рыжий и есть Саня Потапов.

— A-а, тогда ладно. Дальше. Кто-то ребят убивает в пещере, но нэцке не забирает. Логичный вопрос: почему?

— Может, убийца не знал, что Потапов потащит в пещеры дорогую безделушку? — Я робко глянула на Лизавету, ожидая похвалы за сообразительность, однако не дождалась. Напротив, Лизка одарила меня скептической ухмылкой:

— Ну да, как же! Чтоб убийца да не обыскал своих жертв? Я же нашла нэцке!

— Ты вообще способная девушка. Можешь найти что угодно, даже негра в темной комнате Но я имела в виду другое: возможно, убийца и помыслить не мог, что Потапов потащит коллекционную вещь под землю. Меня вот еще что интересует: как супостат узнал, что Хотэй не в коллекции Симкина, а у Потапова?

Лизавета впала в глубокую задумчивость. За это время мы плавно переместились из ванной ко мне в комнату и с комфортом устроились на кровати. Задумчивость у подруги все не проходила Тогда я решила подпитать ее мозги чем-нибудь съедобным и, пользуясь временным отсутствием Клары Карловны, пошла наводить ревизию в холодильнике. Н-да… Даже не берусь перечислять содержимое холодильника… Я ограничилась внушительным куском холодной телятины под каким-то соусом, емкостью с черной икрой, блюдечком с тонко нарезанной осетриной, еще какой-то фигней зеленого цвета, но пахнущей хреном и литровым пакетом клюквенного морса В поисках хлеба (не есть же икру ложками!) я стала поочередно заглядывать во все многочисленные шкафы. Хлеб нашла уже нарезанный, решила, что сойдет, чай, не графья, и открыла соседний шкафчик.

— Вот это я удачно зашла! — сладострастно пробормотала я и на всякий случай зажмурилась а вдруг мираж? Однако явление не исчезло, чему нельзя было не порадоваться. За дверцей обнаружился мини-бар (хотя какой там мини!), оборудованный по всем правилам: с полочками, термостатом и прочими штучками, необходимыми для хранения алкоголя.

Глазоньки мои разом разъехались в разные стороны от подобного роскошества.

— Не приведи господи дожить до светлого коммунистического будущего — я ж с голодухи опухну! — простонала я, испытывая острое чувство жалости к самой себе. В конце концов, после долгих терзаний я выбрала мартини для себя и «Хеннесси» для Лизаветы.

Когда я вернулась в комнату с огромным подносом в руках, заставленным снедью, Лизка делала вид, что все еще размышляет, а на самом деле подруга, лежа поперек кровати в соблазнительной позе, млела под томные звуки саксофона. Их издавал суперсовременный музыкальный центр, о существовании которого я даже не подозревала. При моем появлении Лизавета нехотя открыла глаза и…

— Витка… ты… это… я… Ну, просто супер! — только и смогла восхищенно выдохнуть подруга.

Следующие полчаса томный саксофон заглушали чавкающие и булькающие звуки вперемешку со сладострастными стонами. Вот уж никогда не думала, что ворованная еда (конечно, ворованная, ведь меня никто не видел на кухне!) может доставлять столько удовольствия.

Насытились мы довольно быстро. Вскоре даже телятина под мудреным соусом в рот уже никак не лезла, я уж не говорю о черной икре…

— Нехорошо! — сыто икнула Лизка. Жидкости в бутылке с этикеткой «Хеннесси» к тому моменту заметно поубавилось.

— Ага, — с ходу согласилась я: мартини тоже не остался без нашего внимания. Однако разум еще не дремал, потому я уточнила: — А что именно нехорошо, Лиз?

— Много есть нехорошо, вот что. Народ бедствует, а нам икра в глотку не лезет.

При слове «икра» к горлу подкатил комок, не я усилием воли загнала его обратно, после чего со слезой в голосе призналась:

— Лизка, а на меня сегодня покусились…

Подруга подозрительно моргнула:

— Что с тобой сделали?

— Покусились… шались… В общем, шарахнули булыжником.

— Тебя, — не то утвердительно, не то вопросительно осведомилась Лизавета.

— Не, окно. Слышь, вдребезги!

— Кто вдребезги? Ты?

— Ешь, дорогая, питай ум! — посоветовала я подруге, пододвигая к ней поближе бадейку с икрой и остатки осетрины. Лизавета какое-то время сурово хмурилась на еду, но потом разом обмякла, налила себе еще коньячку, выпила, намазала икру на кусок осетрины, закусила и честно призналась:

— Все равно не врубаюсь.

Моя сумка, в которой хранилось послание «от булыжника», валялась у кровати, но с другой стороны. Я не без труда переползла через Лизавету и с третьей попытки достала записку.

— Это они кому бошки оттяпают? — спустя непродолжительное время озадачилась хмельная Лизавета, на что я коротко ответила:

— Нам.

На сей раз пауза затянулась. Подруга снова уткнулась в мятую бумажку, перечитала ее сперва про себя, потом вслух, затем в очень красочных выражениях она помянула авторов записки со всеми их родственниками до седьмого колена, а также обрисовала точный маршрут, куда им следует отправляться со своими угрозами. Слушать ее выступление «без поллитры» было категорически невозможно, поэтому я нетвердой рукой наполнила бокал до краев…

— И что все это значит? — к Лизавете наконец вернулась способность говорить нормально.

Поскольку алкоголь уже оказал на мой организм дурное влияние, я лишь беспечно махнула рукой:

— Ничего особенного. Просто кто-то знает, что Хотэй у нас и требует вернуть его. В противном случае… Ну, ты в курсе.

— Та-ак! Дело принимает неожиданный оборот. Скажи-ка, подруга, а кто именно знает, что Хотэй у нас? — вроде бы обратилась ко мне Лизка, но тут же сама ответила на свой вопрос: — Ты, Джон, твой профессор из музея…

— Соломоныч, — подсказала я.

— Он может только догадываться.

— Менты?

— Брось, — отмахнулась Лизка. — Им главное — убийства раскрыть и перед начальством отчитаться. Кстати, это и в наших интересах. Мы тоже заинтересованы в том, чтобы менты поскорее отыскали убийц. Хорошо бы еще они нашли их прежде, чем преступники до нас доберутся.

С этим нельзя было не согласиться, поэтому я кивнула и после непродолжительных раздумий предложила:

— Поможем органам?

— Да не вопрос, Витка! — оживилась Лизавета. — Я и сама хотела, но боялась, что ты испугаешься.

— Кто? Я?! После пещер и трупов я уже ничего не боюсь. Вот сейчас допью мартини и начнем Вернее, продолжим. Ведь, как я понимаю, расследование началось еще в Киселях, просто я об этом не догадывалась?

— Ну… — Лизка наполнила бокалы, — за успех, который нас, несомненно, ожидает. Чин-чин!

Бокалы, соприкоснувшись, издали незабудочно-хрустальный звон, но выпить мы не успели: в комнату ворвались малолетние хулиганы. Старший, Вовка, изображал известного пирата Джека-Воробья, а младший, Сенька, не менее известного Шрека. Во всяком случае, при виде зеленой физиономии мальчишки у меня возникли именно такие ассоциации.

— Теть Лиз, папка приехал! — обрадовал Джек-Воробей.

— Вас зовет, — солидным баском добавил громила Шрек.

Воробей подтвердил:

— Ага. Идите, говорит, наших дам пригласите. У меня для них имеется кое-какая кон-фин-ден-циальная информация, — трудное слово Вовка произнёс очень старательно и по слогам, после чего наивно поинтересовался: — Теть Лиз, а разве вы дамы?

Я обалдело хрюкнула, а Лизка потребовала у пацана разъяснений.

— А че тут объяснять? — пожал плечами Сенька-Шрек. — Дамы — это такие… Ну… такие… — от недостатка слов и избытка эмоций мальчишка даже вспотел, отчего образ добродушного тролля маленько пострадал: ядовито-зеленая краска, которой паренек вымазал свою мордаху, покрылась гонкими светлыми потеками, оставленными камельками пота. Я с интересом наблюдала за напряженной работой мысли младшего Джоновича. В конце концов, он оставил бесплодные попытки объяснить, кто такие дамы, и с отчаянием выпалил: — Дама — это Клара Карловна, а вы эти… как их… секс опилки, во!

Шрек был явно доволен удачно подобранным определением, в глазах Вовки-Воробья тоже читалось одобрение. Молодая поросль, что уж тут скажешь…

— Какие опилки? — странно-деревянным голосом уточнила Лизка.

— Секс! — радостно грянули мальчишки.

Стены особняка Джона Аароновича дрогнули… Это мы с Лизаветой рухнули с кровати в приступе гомерического хохота.

— Опилки… — стонала я, корчась на паркетном полу в пароксизмах смеха.

— Дама! — изнывала Лизавета, вспомнив, должно быть, Клару Карловну верхом на карусели.

В этот торжественный момент в комнату вошел сияющий Джон Ааронович. Полагаю, он как истинный джентльмен, сперва постучал, просто мы с Лизкой этого не услышали.

— О! Да у вас тут весело! — глядя на нас с изрядной долей изумления, заметил Джон. — Что послужило причиной? А кстати, парни, вы не в курсе, где Клара Карловна?

Джек-Воробей и Шрек как-то разом утратили боевой дух и принялись усердно ковырять носками кроссовок паркетный пол, однако под пристальным взглядом отца очень скоро признались.

— Ее тошнит в своей комнате.

— Плохо тете Карле, — скорбно добавил Вовка.

— Точно. На каруселях перекаталась, — со вздохом уточнил Сенька.

Не надо быть ясновидящим, чтобы заметить что и детишек, и папашку конфуз домоправительницы позабавил, если не сказать развеселил. Однако Джон вспомнил о родительских приоритетах, подавил смешок и строгим тоном повелел:

— Марш отсюда. Окажите няне первую помощь.

— Ну па-ап… — совсем не мужественно заныли Джек и Шрек, на что Джон резонно заметил:

— Исполнять!

Детки испарились. Мы с Лизаветой, отсмеявшись, пришли в себя и с немым вопросом в глазах уставились на Джона. Он стоически выдержал уколы двух острых взглядов-клинков, взял многозначительную паузу, после чего сообщил словами Вовки:

— Дамы, у меня для вас имеется конфиденциальная информация по интересующему вас делу…

Следующие пятнадцать минут Джон Ааронович отчитывался, как он провел день. В то время как Лизавета с пацанами укатывала Клару Карловну на крутых горках, а я пряталась от неизвестных супостатов, наш благодетель умудрился выяснить координаты Бодуна и Касыча и сильно гордился этим обстоятельством, будто бы даже ожидал какой-нибудь награды. Лизка одарила его страстным взглядом и тут же подхватилась ехать по адресам, но Джон ее остановил.

— Лизавета! — строгим голосом недовольного супруга молвил он. — Неужели ты думаешь сесть за руль в таком, мягко говоря, нестабильном состоянии?

— А ты думаешь, я могу в таком состоянии идти пешком? — хмыкнула подруга, которую после выпитого коньяка заметно штормило.

— Не уверен, поэтому предлагаю отложить поездку до завтра. А сегодня вы… м-м… мы культурно отдохнем: шашлычок, общение, все такое… Это, кстати, будет неплохим поводом для восстановления добрых отношений с Кларой Карловной.

— Не-е, мы вечером никак не можем! Мы вечером заняты, — торопливо заверила я Джона Аароновича, потому как совсем неожиданно вспомнила, что сегодня вечером должны позвонить супостаты с какими-то инструкциями по поводу Хотэя. Будем мы их выполнять или нет, вопрос сомнительный, но поговорить с людьми все же стоит, а в присутствии домочадцев Джона какой может быть разговор? Мозг Лизаветы, одурманенный алкоголем, не сразу вник в суть дела, но на всякий случай подруга хитро мигнула, мол, понятно, Витка, свидетели нам ни к чему.

По красивому лицу Джона скользнула едва заметная тень досады, однако он улыбнулся и предложил:

— Тогда давайте так: я вас отвезу, мы быстренько завершим все дела, а потом шашлык, общение и все такое…

— Не пойдет! — неожиданно твердо заявила Лизавета, а я против воли почувствовала к ней сильное уважение: не каждая женщина сможет отказать мачо вроде Джона. — Вызови нам с Виткой такси. Мы смотаемся по делам, а ты, пользуясь случаем, займись приготовлениями к пикнику. Ну, мясо там, выпить, поесть… Господи, кому я объясняю? Ты ведь и сам все знаешь! Правда, милый?

«Милый» без особенного энтузиазма кивнул, вроде бы соглашаясь, и нас покинул.

…Сборы в дорогу были недолгими. Лизка выпила достаточно, чтобы считать себя неотразимой, я спорить не стала, тем более что была с ней согласна.

В элитный поселок такси прибыло сказочно быстро, что, в общем-то, неудивительно. Джентльменское поведение Джона тоже произвело неизгладимое впечатление. Он о чем-то интимно пошептался с таксистом, дал ему две купюры приятного зеленоватого цвета, чем вызвал у водилы приступ понятной радости, а потом заботливо усадил нас с Лизаветой на заднее сиденье со словами:

— Девочки, я обо всем договорился. Анатолий в полном вашем распоряжении. Отвезет вас, куда скажете…

— И даже дальше! — с энтузиазмом улыбнулся таксист, парень лет тридцати — тридцати пяти, по виду — бывший десантник, никак не меньше: плечи такие, руки, ноги, смешной ежик русых волос… Небольшой шрам полумесяцем, красовавшийся в центре высокого лба, ничуть не портил внешнего облика Анатолия, скорее, наоборот, добавлял ему шарма. Конечно, красавцем его не назовешь, а в сравнении с Джоном таксист и вовсе гадкий утенок, но в целом парень внушал доверие, поэтому я приветливо ему улыбнулась в ответ.

— Дальше не надо. — Лизавета решительно пресекла душевный порыв Анатолия. — Твое дело рулить в указанном направлении. Инициатива, как известно, наказуема. Я верно говорю, дорогой? — подруга обратила томный взор на Джона Аароновича. Похоже, Лизка уже с корнями вросла в образ светской львицы и подруги жизни блестящего, а главное, преуспевающего мужчины. Джон, впрочем, не возражал против подобной постановки вопроса, а может, просто решил не связываться с нетрезвой женщиной, но на недвусмысленный Лизкин вопрос с чарующей улыбкой промурлыкал:

— Совершенно верно, милая! Инициатива — штука опасная…

Я подозрительно уставилась на Джона — уж не себя ли он имеет в виду? Но улыбка Джона Аароновича была такой открытой, что я решила с сомнениями повременить.

…«Мерседес» с душкой экс-десантником за рулем (в элитном поселке Джона, должно быть, пользовать выкидышей отечественного автопрома в качестве такси — признак дурного тона. «Не комильфо!» — как сказала бы Лизка) вез нас в неизвестность. Мы, расслабленно склонив головы, дремали на заднем сиденье. Вернее, дремала Лизавета, а я изо всех своих упавших сил бдела. Анатолий поводов для подозрений не являл. Он спокойно и уверенно вел автомобиль, негромко подпевал Высоцкому и совсем не обращал внимания на жизнь за спиной. А там тем временем Лизавета, сладко дремавшая вот уже полчаса, открыла сонные вежды и заплетающимся языком безапелляционно заявила:

— Надо искать третьего!

— Могу помочь в поисках! — с готовностью откликнулся Анатолий, прервав песенку Владимира Семеновича про сумасшедший дом. Зря прервал! Я уже хотела начать подпевать, в особенности в том месте, где вся безумная больница у экрана собралась. В нашем случае, не у экрана, а в салоне такси VIP-класса.

— Увянь, перец, — по-прежнему сонно посоветовала Анатолию еще не протрезвевшая Лизавета и, сфокусировав взгляд на моем полном тоски и страдания лице, пустилась в туманные объяснения:

— И нечего так на меня смотреть, Виталия. Сама посуди: в Кисели влезли трое. Судя по записям в «бортовом журнале» и по показаниям нашей знахарки-горбуньи, это были Бодун, Касыч и мистер X. Вот этот мистер X и замочил ребят. Должна заметить, что он оказался полным дилетантом. Во-первых, нэцке не нашел, а во-вторых, лаже не отметился в журнале на выходе. Сделай он это, парней бы и искать-то не стали. Вот я и говорю, нужно найти этого мистера X.

Водитель Анатолий заинтересованно хрюкнул, но, слава богу, промолчал. Дальнейшие рассуждения Лизаветы были еще туманнее, оттого я оставила попытки в них разобраться и лишь время от времени кивала, вроде бы соглашаясь с умозаключениями подруги.

Первым по списку значился Бодун, то есть Алексеев Алексей Викторович. Жил он, вообще-то, в Москве, но на такой окраине, что на Москву вовсе не похоже. Я, признаться, и не знала о существовании в столице подобных «деревенских» кварталов.

В самом начале улицы Стахановцев, источая соответствующие ароматы, располагалась здоровенная куча мусора. Вернее, даже не куча, а настоящая свалка. За ней едва просматривались убогонькие деревянные бараки, которые с первого взгляда казались необитаемыми. Вокруг свалки бродили местные шарики и тузики с уныло висящими хвостами. Причем их ничуть не волновала парочка жирных котов, в один глаз дремавших тут же. Несколько ворон, не пугаясь ни котов, ни собак, по-хозяйски ковырялись в мусоре.

У первого барака под кривыми палками, которые много лет назад гордо именовались забором, оглушительно храпела толстая тетка в поистине «королевских» обносках. Одним словом, нормальная российская глубинка… на окраине Москвы.

— Ядрена цитрамон! — изумленно присвистнул Анатолий, отмахиваясь рукой от сочной зеленой мухи, по-партизански просочившейся в салон VIP-такси. — Девчонки, а вы уверены, что вам именно сюда нужно?

Я, честно говоря, уже не была в этом уверена, но Лизке сомнения не свойственны.

— Уверены, уверены, не волнуйся, — без тени сомнения в голосе произнесла она. — Жди здесь, товарищ, мы скоро вернемся.

Подруга не слишком грациозно вывалилась наружу. Мне предлагалось последовать ее примеру, что я и сделала, бросив прощальный взгляд на Анатолия, ибо окружающая обстановка, мягко говоря, слегка пугала.

Сверяясь с бумажкой и внятно матерясь, Лизка, подобно ледоколу «Ленин», прокладывала путь к дому номер тринадцать по улице Стахановцев.

— Вот ведь… Привел господь родиться на такой родине… — бубнила Лизавета в недолгих паузах между идиоматическими выражениями. Она старательно обошла храпящую тетку, зажав нос двумя пальчиками: — Фу, как воняет!

— Дым отечества, — обреченно поддакнула я. Лизка тут же язвительно отмахнулась:

— Ага. Тот самый дым, который «сладок и приятен», но слегка заколебал, честно говоря. Чегой-то, Витка, в последнее время мне страшно хочется жить по-человечески.

— Это потому, что в последнее время ты только этим и занимаешься: особняк, «Мерседесы», джакузи… Гляди, подруга, привыкнешь.

— А что в этом плохого?

— Ничего. Просто… как бы это сказать…

— Говори, чего уж там!

— Не слишком обольщайся. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

— Я не собираюсь падать, я собираюсь нормально жить.

— Поживешь еще. Вот только с делами разберемся и махнем в Турцию. Ты, между прочим, обещала. А у меня и денежки кое-какие от бывшего шефа сохранились.

— Ну, ты и жучила! — ахнула Лизавета.

— Я не жучила, я экономная, — поправила я подругу, слегка обидевшись.

Барак с бесовским номером тринадцать мало чем отличался от других: такой же деревянный двухэтажный сарай с грязными стеклами микроскопических окошек, больше похожих на бойницы. Правда, было одно отличие — подъездная дверь отсутствовала совсем, и в темном проеме угадывалось начато хлипкой лестницы.

— Ворота в ад, — я невольно поежилась, с опаской заглядывая в темноту коридора. — Хорошо, хоть Анатолий неподалеку пасется…

Водитель в самом деле с независимым видом следовал в полусотне метров. Он очень убедительно изображал усердие в деле изучения закоулков родины, но глазки его напряженно следили за нашими с Лизаветой перемещениями.

Пристальное внимание со стороны постороннего, в общем-то, человека неожиданно разозлило подругу:

— Я не догоняю, Витка, этот уголовник — шофер или шпион? Чего он пасет нас, как овечек неразумных? Чего вынюхивает?

— Думаю, Джон снабдил его соответствующими инструкциями, — я едва заметно повела плечами. Меня-то как раз присутствие Анатолия если не радовало, то уж в какой-то мере успокаивало. Однако прозвище «уголовник», данное шоферу Лизкой, не понравилось, и я сочла возможным малость обидеться.

— Почему это он уголовник? — недовольна проворчала я.

— Антураж характерный, — Лизавета подозрительно-таинственно повела очами. — Морда квадратная, шея, как у бычка бойцовской породы, стрижка а-ля Чикатило… Синька на запястье…

— Синька?

— Татуировка по-нашему, тундра!

— И что там? В синьке этой…

— Хрен его знает! Я не углублялась.

— Тогда молчи, ладно? Тоже мне, мисс Марпл рязанской губернии: синька, стрижка, морда… Ты свою-то морду давно без поллитры видела?

Препираясь подобным образом, мы с Лизаветой ступили «на территорию тьмы», то есть в подъезд, зияющий манящей черной пустотой. Ни тать ни взять — вход в потусторонний мир. Вероятно, легкие упражнения в остроумии должны были отвлечь нас обеих от тяжких мыслей, которые сами собой возникали уже на подходе к первой ступеньке «парадной» лестницы. По ней мы поднялись на второй этаж, где находилась нужная нам квартира под номером четыре.

Из-за деревянной двери доносился нестройный хор голосов, старательно выводивших песню про казака, который «таким остался» — не то собственно казаком, не то степным орлом.

— Поминки, наверное, справляют, — отчего-то шепотом предположила я.

— Да им, по-моему, по фигу — поминки или свадьба, лишь бы водка была, — отмахнулась Лизавета и забарабанила кулачками в дверь, потому как звонка нигде не обнаружилось.

Пение смолкло. Послышались шаркающие шаги, сопровождаемые забористым матерком, и перед нами возникла одиозная фигура с погасшей беломориной в зубах и всклокоченными, давно не мытыми волосами. О принадлежности фигуры к женскому полу можно было судить только по полуразвалившемуся бюсту, уныло висящему за грязной тельняшкой.

— Че надо? — без намека на любезность прошамкала бабища и добавила пару непечатных выражений для связи слов. При этом ее глаза умудрялись смотреть на меня, на Лизку и в третье измерение одновременно.

Я не рискнула вступать в диалог с тетенькой по причине скудного словарного запаса, зато подруга, призвав на помощь весь свой мощный интеллект, конспективно изложила собственное мнение насчет международной обстановки, а потом кротко сообщила:

— Мы к Алексею. Он дома?

— Относительно. А что?

События принимали неожиданный оборот, я даже малость опешила: что значит «относительно»? Если Бодун дома, то дома, но этого не может быть, потому что он теперь труп. Однако уверенный тон тетки начал колебать устои. Негромко ойкнув, я все-таки уточнила:

— Это как понимать? Что значит «относительно дома»?

Лизавета в знак поддержки сурово собрала брови в кучку, только тетка не прониклась демонстрацией отнюдь не мирных намерений.

— А то и значит, — перекинув папиросу в угол рта, мадам дыхнула свежими парами водки. — На кой вам Лешка сдался? Вы кто такие, девки?

— Мы учимся с Алексеем. Учились, — сказала Лизавета.

— Ну и что? — качнулась тетка. Она явно не была настроена на конструктивный диалог, тем более что из глубины квартиры раздалось позвякивание стаканов и хриплый мужской голос нетерпеливо позвал:

— Нюрка, твою мать! Где пропала-то? А ну, давай сюда быстро!

— Точно! А то мы без тебя ее, голубушку, прикончим, — поддержал собутыльника еще один голос, мужской или женский — не ясно, но тоже сиплый и нетрезвый.

Тетка нетерпеливо затопталась на месте, бросая вожделенные взгляды за спину, и вознамерилась было захлопнуть перед нами дверь, но я воспрепятствовала этому, просунув ногу в образовавшуюся щель.

— Минуточку! Нам бы хотелось с вами поговорить… — молвила я, жестом фокусника извлекая из сумочки сторублевую купюру. При виде денег тетка жадно облизнулась и впилась глазами в сторублевку.

— О чем? — вроде бы удивилась тетка, но деньги завораживали, поэтому она согласно кивнула: — Ну, раз надо… Можно и поговорить, раз человек хороший. Че мне, трудно, что ли? Проходите.

Не без опасений мы с Лизаветой переступили порог квартиры. Собственно, квартирой назвать это помещение было довольно сложно. Наверное, хорошая хозяйка скотину свою содержит в более комфортных условиях. Узкий длинный коридор освещался единственной тусклой лампочкой, его окончание едва угадывалось в полумраке. Слева и справа я насчитала шесть дверей, из чего следовал вывод, что раньше здесь была коммуналка. Говорю, была, потому как четыре двери оказались распахнутыми настежь и зияли черной пустотой. Должно быть, их обладатели давно покинули свое убогое жилище и, надеюсь, обрели свое счастье в достойных квартирах. Последние две двери тоже были открыты, но в этих комнатах жили. Именно там культурно отдыхали двое мужчин и клубился сизый дым. Вернее, отдыхали они в одной комнате, а в другой прямо на полу на куче каких-то тряпок спал еще один уже уставший отдыхать участник застолья.

— О, Нюрка девочек достала! — подал голос небритый мужик в одних кальсонах. Он настолько был пьян, что даже сидел с трудом — так его штормило. Удивительно, как в таком состоянии он ухитрился нас разглядеть.

— Лучше б она еще водки достала, — мрачно заметил другой, не менее колоритный персонаж, — а то у нас почти все закончилось. Вот одна только поллитра осталась.

— Потерпишь, — мимоходом бросила Нюрка, — у меня деловой разговор…

Что ответили ее собутыльники, пересказывать не буду по соображениям этики и в силу природной скромности.

Через мгновение мы оказались на кухне, которая, как и вся квартира, чистотой и уютом не отличалась. За отошедшими от стен старыми обоями тараканы шуршали грустно, как опавшие листья. От предложения присесть мы с Лизкой дружно отказались — слишком уж… хм… ненадежными и непривлекательными выглядели замызганные табуретки.

— Вы мама Алексея? — стараясь не обращать внимания на жизнь за обоями, сочувственно спросила я Нюрку.

— Вот еще, — фыркнула та, а мы с Лизаветой, открыв рты, в изумлении заморгали.

— Простите… — пролепетала я.

— Я гражданская жена Лешкиного отчима, — с достоинством заявила тетка и слегка шевельнула бюстом.

— Сожительница, стало быть, — поправила Нюрку Лизавета, любительница точных формулировок.

— Да по хрену! Вы о чем говорить-то хотели? Давайте быстрее, у меня дел полно.

— Знаем мы твои дела. Напиться и забыться! — недовольно проворчала Лизка. — Ты хоть знаешь, жена гражданская, что Лешку вашего убили?

Нюрка непонимающе захрюкала:

— Лешку? Убили? Какого такого Лешку? Из первой квартиры, что ли? Как так понимать, убили? А вы, вообще-то, хто? Вы тут чего делаете?

В воздухе отчетливо запахло серьезным конфликтом. Нюрка, пошатываясь, встала с колченогой табуретки, подбоченилась и теперь смотрела на нас очень недобро. В поддержку даме в кухонном проеме нарисовались те самые нетвердые фигуры мужского пола, замеченные мною ранее. Эти фигуры в один голос сурово поинтересовались:

— Какие проблемы, Нюра? Помощь нужна?

Если кому и нужна была помощь, так это нам с Лизкой, потому что пьяные личности и молчаливые, но агрессивные тараканы за обоями пугали больше, чем ядерное оружие Ирака. Нюрка, внезапно презрев сотенную бумажку, ткнула грязным пальцем в нашу с Лизаветой сторону с прощальным лебединым стоном:

— Лешку нашего убили, сволочи! — с этими словами дама все-таки рухнула на гнилой кухонный пол, а спустя две секунды выдала: — Они нам стольник должны…

Известие не то порадовало, не то озадачило мужчин, понять было невозможно, зато в глазах появилось что-то такое… такое, словом, теперь на нас смотрели две пары глаз с невообразимой злостью. И как-то угадывалось во взгляде господ страстное желание «состричь» с нас долг…

— Лиза-а… — наплевав на долгожителей-тараканов, я прижала спиной к стене старые обои. При этом там что-то подозрительно хрустнуло.

— Спокойно, Витка, без боя мы не сдадимся, — проникновенно пообещала Лизка, тоже похрустев парой сотен прусаков.

Мы с подругой уже готовились вступить в неравный бой с утомленными жаждой мужиками, но тут из коридора раздался страшный грохот, и миг спустя на пороге «театра военных действий» появился Анатолий.

— Что здесь происходит? Вы в порядке? — обращаясь ко всем одновременно, страшным голосом рыкнул шофер. Лизка мгновенно нацепила на лицо многозначительную ухмылку, а я по возможности толково попыталась обрисовать Анатолию реальное положение вещей:

— Да вот… поговорить хотели… но не нашли общего языка…

Возможно, ситуацию удалось бы кое-как разрулить, но тут один из мужиков под влиянием паров спиртного вообразил себя Бэтменом и с громким криком «А ты кто такой?!» пошел на таран Анатолия.

Следующие насколько минут в моем сознании слиплись, словно их смешали блендером. Помните, у Л.Н.Толстого один из его романов начинается словами: «Все смешалось в доме Облонских»? Примерно то же происходило сейчас на грязной барачной кухне. Мы с Лизаветой удостоились сомнительной чести наблюдать зрелище из первых рядов партера. Впрочем, спектакль вышел одноактным, а потому очень коротким.

Бесчувственное тело Нюрки, как известно, устроило себе самоотвод еще в прологе. Два стоявших на нетвердых ногах «актера» продемонстрировали полную боевую готовность: тот, что в кальсонах, с трудом сфокусировав взгляд на лице Анатолия, махнул кулаками со страшным криком:

— Да я за мою Нюрку!!!

Его приятель, согласно дернув на себе застиранную майку, не без труда, но с завидным энтузиазмом изобразил из себя группу поддержки:

— И я… За Нюрку… И за Валерку тоже…

Анатолий выслушал реплики партнеров по мизансцене, серьезно кивнул, после чего двумя молниеносными приемами уложил обоих мужиков в непосредственной близости от объекта их страсти.

— Они… живы? — озаботилась я их судьбой.

— Я вас умоляю, девушка! — с притворной обидой протянул боевой шофер. — Я же не убийца какой-нибудь. Поспят малость, очухаются и не вспомнят, что было и чего не было.

От мемориальной стены памяти тараканов наконец отлипла Лизавета и, брезгливо переступив через бесчувственные тела, недовольно пробубнила:

— Кто ты есть на самом деле, мы еще выясним в ближайшее время. А сейчас хочу заметить, ты загубил важное следственное действие.

В васильковых глазах Анатолия плеснулось некоторое недоумение, но оно быстро куда-то пропало.

— Действие, да еще следственное? Извините, ради бога. А чего надо-то, девчонки? — задушевно обратился к нам шофер. — Может, могу чем помочь?

— Ты уже помог, — мрачно ответствовала Лизка. — Нам необходимо было опросить заинтересованных лиц. О-очень, между прочим, важных свидетелей!!! — тут подруга выразительно уставилась на «заинтересованных лиц», мирно отдыхавших на полу. Нокаут, полученный мужиками, плавно перешел в глубокий алкогольный сон. Нюрка тоже пребывала в сладкой дреме, хотя никакого нокаута не получала.

Анатолий не стал утомлять нас лишними вопросами. Он просто внимательно глянул сперва на Лизку, потом на меня, затем на мирно спящие тела и задал только один вопрос:

— В какой последовательности будете опрашивать?

— Да нам, в принципе, только Нюрка и нужна, — осмелилась я подать голос. Чувство неловкости, порожденное не отданной сотней, а также уверенность, что дама трезвее всех лежащих товарищей, подсказали мне эти слова.

Шофер-многостаночник еще раз кивнул. Какое-то время он изучал диспозицию, причем Лизка при этом строила такие физиономии, что только железная выдержка Анатолия не позволила ему учинить кровавую расправу уже над главными действующими лицами спектакля. Уж и не знаю, что так завело подругу, даже как-то боязно… Тревожные мысли пришлось оставить на время, потому что Анатолий в который раз кивнул, после чего произвел ряд манипуляций над телом Нюрки, и скоро она впервые за сегодняшний вечер посмотрела на нас более или менее осмысленно.

— Вы кто? — почти трезво спросила Нюрка.

— Она может адекватно воспринимать действительность? — я с надеждой посмотрела на Анатолия.

— Вполне. Правда, недолго — минут двадцать, — ответил он. — Так что, девочки, опрашивайте свидетелей поскорее…

Долго уговаривать нас с Лизкой не пришлось. Подруга, как пить дать, начала серьезно заморачиваться по поводу шофера, но до поры решила оставить сомнения и приступила к допросу.

— Итак. Алексеев Алексей вам знаком?

— Ну, натурально, — кивнула тетка, немного подумала, словно что-то вспоминая, а потом добавила: — Я же вам уже говорила. Кажется… Или не вам?

— Нам, нам, — успокоила я женщину.

— Ага, — та заметно оживилась. — Стало быть, стольник тоже вы мне должны!

— Нет…

— Как так нет?! Что значит, «нет»?! Я же все прекрасно помню!

— Выходит, не все. Мы вам обещали… э-э… некоторое вознаграждение в обмен на определенные сведения, — я так смело говорила с нетрезвой теткой только потому, что ощущала за спиной надежную поддержку Анатолия. — Однако нам пока удалось установить лишь факт вашего знакомства с Алексеем, а это стоит рублей пять… максимум.

После такого наглого заявления Нюрка встрепенулась, как курица на насесте, которую петух обошел своим вниманием. Прекрасно ее понимаю! Ну… не в смысле петуха, конечно, а… ну, что такое пять рублей в наше время?! Просто колпачок от водки понюхать!

— Спрашивайте! — выдохнула Нюрка со всей решимостью измученного жаждой организма.

Рассказ Нюрки стоил больше ста рублей, это точно. Однако тетенька удовлетворилась заранее оговоренной суммой и по окончании беседы приступила к реанимации приятелей. Она сулила им и золотые горы, и большие неприятности интимного свойства, и страшные кары, которым позавидовал бы и директор преисподней. Тела признаков жизни не подавали.

— Чего это с ними? Они вообще, как? Живы? Нам с Виткой, знаешь ли, лишние трупы ни к чему, своих хватает…

В ответ на справедливый интерес Лизаветы Анатолий со значением кивнул:

— Да все нормально. Спят они. Можем ехать.

Что мы и сделали. Однако по пути к машине Лизка о чем-то напряженно размышляла, изредка высказывая вслух свои мысли, которые носили откровенно нецензурный характер. Я шла в арьергарде нашего небольшого отряда: широко шагавший и уверенный в себе Анатолий, пребывавшая в смутном состоянии Лизавета, и собственно моя персона, которая с дотошностью компьютера обрабатывала полученную от Нюрки информацию.

По ее словам, Алексей вот уже год как не жил с «родным отчимом и двоюродной мамкой».

— Какой-какой мамкой? — красиво очерченные брови Анатолия заинтересованно взметнулись вверх.

— Со мной, — Нюрка с достоинством английской королевы выпятила вперед грудь. — Я ж ему заместо Наташки. Это маманя родная Лешкина, стало быть.

— Алексей к ней ушел жить? — предположила я, а про себя прониклась к Бодуну сочувствием и пониманием: жить с такими родственничками — то еще удовольствие! А Нюрка тем временем вдруг пьяно захихикала:

— Знамо дело, переехал, раз вы говорите, что его убили.

Мозг беспомощно тренькнул и недвусмысленно намекнул, что Нюркины аллегории ему непонятны. Я растерянно захлопала ресницами, борясь с желанием плюнуть на все и унести отсюда ноги подобру-поздорову, и вообще вернуться к нормальной мирной жизни, в которой нет ни трупов, ни нэцке, ни Джона. Я согласна даже вернуться к Ашоту Акоповичу. А что? Спокойное, тихое место, знай себе ври его женушке и деньги получай…

Наверное, Анатолий заметил, в каком печальном состоянии я пребывала, кроме того, Лизкина физиономия тоже выглядела маленько разгневанной. Во всяком случае, шофер, шумно выдохнув, вцепился своими ручищами в Нюркины плечи и со всей возможной вежливостью их встряхнул.

— Слушай, голубка дряхлая моя, — проникновенно шепнул он так, чтобы мы услышали. — Или ты в течение трех минут по возможности толково и без ненужных комментариев глаголешь по делу, или я…

— Не надо! Я все поняла.

— Отлично. Ну, давай, тетка. Время пошло, — порадовал Нюрку Анатолий.

В три минуты, естественно, она не уложилась, хотя по-честному пыталась, но время от времени все же пыталась комментировать «дела давно минувших дней». Впрочем, вид кулаков шофера и его тяжелый взгляд быстро возвращали ее на путь истинный.

Одним словом, через пятнадцать минут картина была ясна. То есть, я хотела сказать, все еще больше запуталось. Но — по порядку.

Мать Бодуна, Наталья, родила сына от студента Тимирязевской академии. О рождении сына студент так никогда и не узнал, а сама Наталья из роддома вернулась в крохотную клетушку в коммуналке, которую ей выделило заботливое государство как выпускнице детского дома, круглой сироте и матери-одиночке. В этом малопривлекательном статусе она пребывала примерно лет семь. С грехом пополам растила сына, работала контролером ОТК на каком-то заводе и тихо проклинала свою непутевую жизнь, а заодно, как это принято, и нашу нерадивую власть.

По соседству с юной мамашей, буквально напротив, обитал бывший моряк-подводник, боцман Тихоокеанского флота, списанный на берег по состоянию здоровья, Валерий Зверев. Был он холост, зол, как черт, на весь белый свет, но, по мнению Натальи, привлекательный мужчина. А ей так нужно было надежное мужское плечо! Короче говоря, Валерий как-то незаметно для самого себя перешел из разряда соседа по бараку в категорию мужа. Причем официального.

Свадьбу сыграли скромную, но шумную и бестолковую. Приглашенные гости, они же соседи, перепились, передрались и с чувством выполненного долга расползлись по своим норам.

Наталье хотелось настоящей семьи, она много раз пыталась воззвать к разуму новоиспеченного супруга и настаивала на усыновлении Алексея Валерием, но тот был категорически против.

— Зачем лишать тебя дополнительных инвестиций от государства? Оно и так нам должно со всех сторон: тебе, как детдомовке и матери-одиночке, Лешке, как сироте, лично мне… Вот пускай господа олигархи и раскошеливаются!

Так и жили: Лешка, его мать и отчим. Валерий искренне считал государство своим личным должником, а потому нигде не работал и строчил исковые заявления и кляузы в разные инстанции. Наталья тем временем устроилась еще на две работы, а Лешка рос, как ковыль в поле — ни тебе семьи нормальной, ни отца, ни матери как таковой. Были и визиты участкового, и постановка на учет в детской комнате милиции, и сомнительные компании. Но однажды все переменилось, как по взмаху волшебной палочки. Алексею исполнилось шестнадцать лет, самый нежный и опасный возраст, когда он вдруг остепенился: перестал колобродить и всерьез увлекся спелеологией. Впрочем, Наталье было уже все равно, где и с кем ее сын: она превратилась из молодой цветущей женщины в старую бесформенную тетку с потухшим взглядом и хлипким здоровьем, а Валерий стал законченным тунеядцем и алкоголиком.

Терпению большинства наших женщин позавидовали бы и античные философы. Наталья, несомненно, принадлежала к числу терпеливых русских женщин. Она примирилась с окружающей действительностью и жила по инерции, дескать, «все так живут». Неизвестно, как долго пришлось бы ей нести этот крест, но два года назад господь смилостивился над бедняжкой и прибрал ее к себе. Иными словами, погибла Наталья в результате ДТП. Лешка в тот день пребывал в очередном походе с друзьями-спелеологами где-то на Урале. Когда он вернулся, мать уже схоронили, а отчим даже успел привести в дом новую «двоюродную» мамку, то есть Нюрку, которую тоном строгого родителя велел любить и жаловать…

— Я ж его как родного сыночка любила, — неожиданно всхлипнула Нюрка, — воспитывала, кормила, а он, стервец, все равно ушел. И где только деньги взял? Нет, я вас спрашиваю, откуда у молодого парня такие деньги, чтоб на съемной квартире жить? Родители, можно сказать, едва концы с концами сводят, а он такие деньжищи чужим людям платит!

Тут я тоже задумалась: а в самом деле, откуда?