Джери выхватил из кармана пистолет и разрядил его в грудь баклана в упор. Маловат калибр, да и бакланьи бошки цепляются за жизнь с остервенением тварей, которым вообще не полагалось существовать. От выстрела он едва пошатнулся, но Джери хватило времени выставить между собой и уродцем шпагу.

Он раздосадованно заскрежетал. Сделал выпад справа, слева – но острый кончик шпаги безошибочно отслеживал его действия. У Джери преимущество в дистанции, если урод нападет, то не успеет сблизиться и будет насажен на сталь.

А где Моряк и Подсевший? Джери не удавалось проверить, нельзя отводить взгляда с монстра ни на миг.

Баклан обходит кругом, когтистые ноги клацают по мокрой мостовой. Джери подстраивается шаг в шаг, понимая, что, если поскользнется или оступится, тот убьет его с быстротой молнии.

Им нравится разрывать горло и высасывать бьющую наружу струю горячей крови. На свои изогнутые клинки они подвешивают тела заместо мясницких крючьев – верх ногами, чтобы вытекала кровь.

– Шухер! Вальты! – крикнул сверху Моряк. Шум его возни на крыше прозвучал в такт топоту убегающих по переулку ног – Подсевший с Моряком уже драпали. Баклан замешкался, а потом бросился бежать за подельниками. На ходу он подхватил Здоровилу и закинул на плечо, как мешок картошки. Джери не знал, спасал ли он павшего соратника или подобрал будущий ужин.

Нападавшие скрылись. Минутой позже переулок залил свет – появились три сальника, головы сверкали огнем. Потом ушли и они – в погоню либо на другое задание.

Джери вернул себе трость, просунул шпагу в ложе и попробовал разобраться в происшествии. Если им нужны были деньги, почему бы не подкатить к нему в переулке, а не возиться с засадой? И зачем брать с собой бакланью башку?

Из-за угла вывалился тяжело дышащий Болинд. Лицо как спелый помидор, зато громадная пушка в руке не тряслась, когда он внимательно оглядывал ближние переулки.

– Шеф? Вы живы?

– Ага. Их свечки спугнули. – Он нахмурился. – Как ты узнал, что я в беде?

– Уличные сорванцы прибежали в контору, орали, что долговязый ловец воров выхватывает по голове в конце Рыбной улицы. Кто это был?

– Трое людей и бакланья башка. Все нездешние.

Болинд стал на колени, изучая кровавый след раненого нападавшего.

– Возьму собаку, можно пойти по…

– Брось, – сказал Джери, – за ними погнались три сальника. Давай покамест дадим передовой городской службе поработать.

Болинд насупился, не опуская пистолет.

– Уверены?

– Ага. Надо заняться делами.

Назад в контору – и тут что-то было не так. Бумаги сдвинуты – самую малость, но достаточно, чтобы он это заметил. Стоял незнакомый запах. Он обнажил шпагу, осторожно ступая по пустому зданию. Проверил оружейную, сейф с документами, свои папки.

Проверил всё снова. И снова.

Ничего. Ничего не пропало, ничего не поменялось.

Он прошел по коридору вдоль пустых камер, открыл дверь в затопленный зал. Каменный парень по-прежнему тут, по-прежнему ходит бесконечным кругом по своему островку.

– Эй, – крикнул Джери, – видел сегодня кого-нибудь?

– Нет, – ответил Шпат.

– Слышал чего-нибудь странное?

– Нет.

– Хочешь поговорить про Хейнрейла?

– Нет.

– Тогда спокойной ночи.

Искусственный островок в поперечнике сорок один шаг. Чуть больше, если забрести в воду, рискуя съехать со склизкого окоема. Каменным людям приходится взвешивать риск при каждом движении. Здоровая плоть исцеляется. Каменную труднее пробить, только вот она не затягивается. Стылая вода пробирала до трепета и звенела болью в разодранной левой ноге, холодила плоть меж пластин окаменелого панциря. Правая нога волочилась сзади мертвым грузом и холода не ощущала.

В следующий раз, когда ловец принесет алкагест, решил Шпат, не нужно мучиться с уколом в бедро. Найдется другое место, повыше на теле. Опять же риск: возможности этого препарата, этого яда, что замедляет развитие болезни, ограничены и необходимо взвешивать шансы восстановить ногу против опасности потерять часть туловища. В итоге хворь победит – лекарства от нее нет, – но при правильном уходе и достаточном количестве алкагеста он мог бы продержаться несколько лет.

В сравнении с этим стойкость на допросе у Джери – сущий пустяк. Шпат едва ли прислушивался к его словам – нехай свистят мимо его каменно-глухих ушей, а угрозы разбиваются как волны о гранитную скалу его решимости.

Ловец воров юлит и крутит, задавая вопросы. Сперва он грозился оставить без алкагеста, если Шпат откажется сотрудничать. Далее пообещал уменьшить срок заключения, намекал, мол, возьмет к себе на службу. А то заявлял, что они поймали Крыса и упырь уже все рассказал, а Шпат сам себя карает ни за что ни про что. Приемы до того древние, что Шпат его и не слушал-то толком. Он не станет сдавать ловцу мастера Братства. На этом точка.

Братство заручилось его верностью еще давно, после того как город повесил отца. Пожилые мужчины с запахом спиртного и одеколона крепко пожимали ему руки и уверяли, что все долги уплачены и о его семье позаботятся. У всех них были грустные глаза, грустные и усталые. Один из пожилых непременно посещал их дом на Боровом тупике, скромный, но лучше большинства городских, и раз в месяц выражал матери Шпата почтение, а ему вручал чек либо пачку банкнот. Их всегда давали именно ему, даже когда он был маленький. Мужчина в доме, человек Братства.

Некогда это кое-что значило. Отец рассказывал ему историю Братства на ночь, как сказку, и звучала она возвышенно и по-геройски. О защитниках простого люда. Братство старше церквей, что прежде правили городом, старше гильдий, старше алхимиков. Воры укрывали здесь краденое золото, когда Гвердон был захолустной пиратской бухтой, а не респектабельным промышленным портом, как сейчас. Но есть районы, где Братство по-прежнему в почете, где люди помнят, что воры делали для их семей многие поколения назад. Где люди помнят о верности.

Братство вступилось за него тогда, когда отвернулись все, когда отшелушились первые пятна раздраженной кожи и чешуйки заблестели на солнце, как сколы кварца. Тогда ему перестали класть деньги в руку. Ему пришлось покинуть соседей, уважаемых мещан из Борова тупика, и съехать вниз к таким, как он, страхолюдинам и отребью с Мойки. Но сообщество воров нашло ему угол. Нашло работу. И предоставило алкагест, его жгучего ангела.

Еще до окаменения Шпат привык не высовываться, но медленно и упрямо продвигаться к цели. Невозмутимый переродился в неприступного. Вокруг него крутился и менялся город – наряду с Братством. Бывалые старики отошли от дел. На их место заступили их ставленники, вроде Хейнрейла – шустрые и похожи на ящериц. Хлипкие и влажные рукопожатия, стеклянные, бесчувственные глаза – зато они были лучше приспособлены к выживанию в новой обстановке. Открылся последний акт долгой драмы, начатой за много лет до рождения Шпата.

Хейнрейл был не тот, кого Шпат выбрал бы мастером, но тем не менее мастером был он, равно как и убогая квартирка на Мойке – не скромный дом в Боровом тупике, но все равно это Братство, и оно заботилось о своих.

Он переворошил один вечер, всего несколько дней назад. К ночи к нему на квартиру явился Хейнрейл. Мягкий стук в дверь, приказ, со стороны вроде бы необязательный. Главарь протолкнулся в квартиру, не глядя на каменного человека; покружил по углам, осматривая комнату. Шпат помнил, как проглотил раздражение, как твердил себе, что каморка на самом деле не его, что она принадлежит Братству.

Телохранитель проследовал за хозяином. Шпату пришлось попятиться, давая чудищу пройти. Холерный Рыцарь втащил в проход свою тушу в доспехах и пристально вгляделся в жильца через окуляры толстого стекла. Костюм из стальных сочленений удерживал его гнилой костяк воедино, а может, спасал всех остальных от токсинов его тела. Подтеки жидкостей покрывали стальные латы пятнами омерзительной слизи. И маска ужаса, надраенный медный череп, украшенный расплывшейся плотью. Говорят, Холерного Рыцаря изувечили на войне – божественным гневом или орудиями алхимиков, – и эта тухлая маска с болтавшейся кожей поверх шлема не что иное, как его собственное лицо, которое он сам себе вырвал от невыносимых мучений. Кем бы Холерный Рыцарь ни был, он страшно силен и безмерно жесток. Шпат не видел, как Рыцарь дрался, зато наблюдал последствия. Черепа, проломленные с такой силой, что они лопались и раскрывались; мозги, разлитые, словно пиво из пробитой бочки.

– Ты здесь один? – Хейнрейл, конечно же, знал ответ, и это, в общем-то, был не вопрос, но все, что бы Хейнрейл ни говорил, звучало на свой лад риторически. Шуткой, в которую прочий народ не врубался.

– Со мной ты, – сказал Шпат.

– По надежным сведениям, у тебя гостья, – молвил Хейнрейл.

Братство заботится о своих.

А если ты не из Братства, то позаботятся и о тебе.

– Она была больна, Хейнрейл. Крыс нашел ее в доках и сжалился. Скоро она уйдет своей дорогой.

– Она была карманницей, мальчик мой. На нашей территории – и играла не по нашим правилам. Ты знаешь, что за это полагается.

– Я этот вопрос улажу.

– За этим мы сюда и пришли, – умиротворенно произнес Хейнрейл. Он прошелся по квартире, перебирая Шпатовы пожитки руками в перчатках. Из тяжелого сундука он извлек пачку рукописных бумаг. – Нижние боги! – Присел и перелистал, благоговейно переворачивая каждую страницу. – Я много лет их не видел. Понятия не имел, что они у тебя.

– Иногда я их перечитываю. Вспоминаю его.

– Ах, Шпат, ты молодец. Конечно, это твой долг. Великий был человек. – Хейнрейл перевернул еще пару листов и замер. На полстранице почерк сменился со скупого, но разборчивого, выведенного рукой Иджа, на размашистые каракули.

Прежде чем мастер успел задать вопрос, загремела входная дверь. Хейнрейл быстро положил рукопись обратно в сундук, а Холерный Рыцарь встал на изготовку.

Дверь открылась. Кари с чересчур блестящими глазами, в руке полупустая бутылка.

– Черт, Шпат, что происходит? – Ее взгляд завис на Холерном Рыцаре, в голосе непривычная дрожь. Репутация Рыцаря по части зверств такова, что сальники в сравнении с ним – невинные барашки. Бутылка выскользнула из пальцев, когда она потянулась за ножом.

– Доставай, – бросил Холерный Рыцарь. В предвкушении крови из его доспехов с шипением вырвался пар.

Хейнрейл привстал со стула.

– Кари, я прав? Не бойся, девонька. Ты среди друзей. – Он поднял неразбившуюся бутылку и бережно поставил на полку.

– Угу. Я дружу с толпой чудовищ – да щас!

– Я отдам за нее, – вступился Шпат. – Не надо ничего с ней делать.

– Боюсь, надо, – возразил Хейнрейл. – У Братства есть договоренности и взаимопонимание с власть предержащими. Нам нельзя позволять помойным воришкам шнырять повсюду, как облезлым котам.

– Я тут не останусь. Через три дня на Архипелаг уходит корабль. Я сяду на него. Уеду и не вернусь, никогда.

– Ты нас уже обокрала, – заметил Хейнрейл. Без всякого намека Холерный Рыцарь накренился и стиснул руки Кари своими громадными лапами. Она пронзительно завопила, когда он перекрутил ей запястья, выдавил из ладони нож. И вздернул ее в воздух одной рукой.

Хейнрейл подобрал нож, провел большим пальцем по смазанному лезвию.

– Боюсь, то, что ты натворила, не останется без ответа.

– Не надо, – громыхнул Шпат. – Я же сказал, заплачу.

– Ты у Братства на хорошем счету. Проступок совершила она, – произнес Хейнрейл.

А затем:

– Ой, что это?

Он приставил лезвие к горлу Кари, а потом подцепил им шнурок кулона у нее на шее. Кончик ножа заскользил вдоль плетения, натягивая шнурок, пока из-под рубашки Кари не выглянул амулет. На взгляд Шпата, смотрелся он как ограненный гагат или какой-то другой черный камень.

– Не трогай. Черт, да не трогай ты! Шпат, останови его, пожалуйста!

Хейнрейл рывком сдернул шнурок.

– Приму за часть платы. – Амулет пару секунд покачивался, переливаясь на свету лампы, а потом по волшебству фокусника вмиг исчез. Кари рвалась из хватки великана-громилы, брыкалась и плевала в Хейнрейла.

– Останови его! – умоляла она.

– Шевельнись, – сказал Холерный Рыцарь, – и она сломается.

– Шпат, придержи свою гостью, – приказал Хейнрейл.

– Не могу.

– Какой сознательный. – Хейнрейл швырнул Шпату одеяло, тот обернул им руки и аккуратно обхватил Кари.

– Тебя убьют, – шепнул он. – Не стоит оно того.

– Он мой. Мне его дала мать, от нее у меня больше ничего нет.

– Он принадлежит Братству, – сказал Хейнрейл. – Придет время, и он может к тебе вернуться, если ты того стоишь. Шпат расскажет тебе, что его отец делал с теми, кто противился Братству. Он поступал, как велит долг, так поступаю и я.

– У меня больше ничего нет, – произнесла Кари. Голос застрял в горле.

– Я его верну, – пообещал Шпат. – Но сейчас не время.

Холерный Рыцарь ехидно скривился и отступил к двери, не спуская настороженного взгляда со Шпата и Кари. Пальцы в броневых перчатках разминались, подбивая Шпата напасть.

Хейнрейл вздохнул.

– Ох, парень, не давал бы ты таких обещаний. – Он повернулся к выходу, ссутулившись, словно нес тяжкий груз. – Пришлю весточку. Дела движутся. Войска построены. – Присказка Иджа. – Пришлю тебе весточку.

А потом, через пару дней, пришел вызов – собираться в Башню.

Глава 7

Когда Эладора волнуется, то болтает без умолку. Никак не отлипнет от Кари, пока обе идут по Университетскому округу под ручку, словно парочка обычных учениц. Ничего особенного, просто две девушки пошли прогуляться, ожидая, когда одну из них посетит невероятное видение, когда город встанет на дыбы и опрокинется к ней в мозг. Ничего особенного, просто две девушки, а за ними шлепает невидимый Мирен – угрюмый, как сторожевой пес. Кари все пытается его отследить, но ее постоянно отвлекает Эладора.

Сейчас Кари предъявляют перечень всего, что случилось, когда она сбежала, и завуалированное обвинение в том, что она неблагодарная корова, коль не ценила кров, дарованный тетей Сильвой. Эту повесть Кари слышит в третий раз – за последние два дня.

– Мы, само собой, писали в дозор, вдруг ты здесь объявишься. Мы даже нанимали ловца воров тебя искать, точно ты взломщик какой, а матушку, конечно, категорически унижало, когда эдакий головорез рыскал у нас возле дома и лез с вопросами. Кажется, он подозревал, что мы за это как-то в ответе, представляешь! Как будто мы тебя запирали в подвале и заставляли прислуживать…

– Я оставила записку, – буркнула Кари.

– Да что же это за объяснение такое? Дескать, тебе тревожно. Дескать, видишь ли, тебе неуютно. Знаешь, что на самом деле неуютно? Это когда на поминках на десятый год все меня за тебя принимают! Куча народу, я их знать не знаю, подходят и соболезнуют по поводу кончины моего отца, а он-то рядом со мной сидит и краснеет, как свекольная свечка! А другие шептались, мол, мы тут тоже замешаны, будто это мы прокрались в дом и всех там поубивали.

– Так это не вы? – То ли она хотела схохмить, то ли съязвить, но Эладора явно не собиралась шутить на эту тему. Наверно, лучше бы Кари тоже помалкивать. Все-таки это ее отец, ее семья и все прочее, но при жизни они казались ей чужими – и оставались чужие мертвыми.

Эладоре наверняка хотелось дунуть отсюда подальше, но надо было держать Кари под руку ради профессора Онгента. Сестра утешилась тем, что больно дернула Кари, ведя за собой в переулок, и еще заставила при этом больно споткнуться.

– Ты говоришь ужасные вещи. Мать просто опустошило. А где носило тебя? По кораблям чужестранцев – и одни боги знают, чем ты там занималась.

Если честно, Кари до конца и не помнила, что погнало ее в путь. Очень давно это было, и из жизни в доме тети Сильвы ей нравилось вспоминать лишь чердак да старые сараи на заднем дворе. Она лазила по ним часами, исследовала. Сломанные инструменты, пустые бочки и клети. Прочие неопознанные предметы из прошлой жизни сельской фермы, что ныне оказались не к месту в ее новом воплощении загородной усадьбы. Кари завораживал этот хлам: ржавые вещи-занозы под кожей жилища. На ум пришли лекции Онгента по археологии, но он сокращал былое до отдельных событий, до поминального списка уже свершенных деяний и уже разрушенных городов. Такое чувство, будто профессор кого-то заживо хоронит. Это привело ее мысли к Шпату.

Уже тогда ей было известно: чего бы она ни искала – не найдет ни в загородном доме тети Сильвы, ни в книгах, которые тетя заставляла читать, полных благих наставлений и мудрых мыслей. Ей самой нравились только те книги, где описывались иные края, заморские земли.

Тихо, как тень, рядом пристроился Мирен.

– Что-нибудь чувствуешь, Кариллон? Не избавлюсь от ощущения, будто ты не стараешься, – тараторила Эладора. – Не стану притворяться, будто понимаю суть явления, но уверена, ты могла бы стараться и поусерднее. Ты уже делала записи? Почерк у тебя отвратительный, но разве это мешает прилежно вести дневник? Ты не настолько сведуща, чтобы судить, что важно.

– Нет, – призналась Кари. Ей бы солгать, – пришла мысль, – чего-нибудь выдумать, а то вдруг Мирен доложит отцу, и тот прекратит потакать своей странной прихоти. Мирен, как узнала она, тоже жил с ними на улице Желаний, хотя у него, видимо, свой способ приходить и уходить тайком, потому как ни за что не поймешь, дома ли он, не услышит ли. Обман напрягал ее теперь не так остро. Афера длилась уже два дня кряду, и свобода от жутковатой тюрьмы ловца воров лишь слегка перевешивала тягостную повинность не удавить Эладору. Кари не так боязно было идти на грабеж, как изображать воспитанную студентку, но она будет дурой, если попросту все бросит, не разобравшись, что случилось той ночью, когда они вломились в Башню. Может, у нее получится сочинить еще что-нибудь про упырей.

– В этом вся ты, – фыркнула Эладора.

Разъяренная, Кари отклонилась от задуманного маршрута по университетским предместьям, на перекрестке свернула направо, а не налево. По булыжникам вдогонку зацокали черные туфли Эладоры. Мирен, как тень Кари, без усилий подстроил шаг. Краткий мрак под аркой, потом гул толпы резко возрос, когда они ступили на широкую улицу на Священном холме. Серые рясы студентов разбавили черные – жрецов и священников. Зашумели уличные зазывалы, продавцы мощей, попрошайки рядом с возами. Кари накинула капюшон: любой просящий милостыню калека в два счета продаст ее Хейнрейлу. Она ускорилась вдоль по улице Святого Бархуса, что лепилась к восточному, отвесному скату холма. На правой стороне у всех сооружений имелось по два ряда входных дверей. Одни открывались сюда, на Святого Бархуса, но зайди внутрь, спустись на пару этажей и обнаружишь второй ряд – выходы на проспект Цветов. Кари повернула к спуску с нелепо скошенными ступенями.

– Почти полдень, – пожаловалась Эладора. – Надо бы сходить…

ГДЕ ОТКРЫВАЮЩАЯ ГДЕ НАША СЕСТРА НАША СУТЬ НАША ТЕНЬ

Шум разметал Кари. Несравнимо громче, бесконечно ближе, чем удар грома. Она пошатнулась, наверняка это выстрел – прямиком в голову с близкого расстояния. Ничто другое не вызовет такой всепоглощающий грохот. Или на город обрушилось какое-то алхимическое оружие всеобщей погибели, драконья бомба, навроде той, что поразила Джашан. Она заелозила ладонями по лицу, ощупью искала кровь, разверстую рану. Может, вообще все ее кости растолкло взрывом в порошок?

– …На, – произносит Эладора, не ведая о кромешном разрушении Кари.

Пятьсот сорок четыре пары ног проходят по телу Кари. Черви копошатся под ее кожей, собираются в огромный ком в животе. Снуют сквозь распростертые руки. Шелестят сквозь пустоты в ногах. Позвоночник – это канат, великаны дергают за него и звенят ее головой. Она высотой четыреста футов, валко колышется над городом. Она чует едкий запах алхимических литейных цехов, видит острова в гавани, крапинки судов на фоне бликов полуденного солнца в воде.

…Обед…

Двое людей, один из них очень стар и слеп, мужчина и женщина. Опять рясы жрецов. Их тоже сейчас убьют, размотают у нее на глазах? Она не вынесет на это смотреть. У женщины под накидкой кольчуга. Можно ощупать любое колечко, любую заклепку. Прочувствовать вес меча за поясом и пистолета на правом бедре. Она знала, что женщина сильно устала и недавно мылась, избавлялась от пыли улиц и подземных туннелей. Пахло свежей водой, застоялым ладаном и слегка пованивало мочой из-за постыдного недержания старика. Кари воспринимала и слабость его ног, и ломоту в хрупких птичьих костях – совсем хилой опоре, и бешеную тревогу, стучавшую в сердце, пока он внимал докладу, – но слов женщины не услыхать. Слова потеряны.

Вот женщина поднимает на Кари глаза – как это у нее получилось, ведь взор самой Кари разбросан миллионом осколков, но все-таки смотрит – и ее застилает огонь.

Кари лежит на земле. Ноги – как намокшие струны. Понятно, она поранилась до синяков и крови. Она что, сверзилась со ступенек и падала до самого низа? Нет, Мирен на месте, он подхватил ее, не дал убиться насмерть. Она попыталась заговорить, во рту вкус рвоты. Ошарашенная Эладора неуклюже ищет блокнот, будто Кари всего лишь образец для наблюдений. Кругом толпа, ахает, перешептывается.

Дурнота, словно миллион мурашей, ползает в животе, сквозь вены, облепляет сердце, неуклонным маршем взбирается по хребту. ЧУ ПРЕДВЕСТНИЦА КРОВЬ МОЕЙ КРОВИ ДИТЯ МОЕГО ДИТЯ ВЕРНУЛАСЬ РАДИ ВОЗВРАЩЕНИЯ

– Заберите меня отсюда, – взмолилась Кари. Череп грозил расколоться. Перед глазами троилось, не меньше – как если бы мир разбился на стеклянные призмы. Накатила очередная волна тошноты, три волны, захлестывали, сталкивались. Кажется, она закричала, а может, нет. Больше она не чувствовала свое тело, она слишком велика, искусственные, твердокаменные распорки смели ее плоть и кости. Подцепила заразу от Шпата, в помрачении подумалось ей.

Мирен с Эладорой ее подняли, понесли в гору – это кратчайший путь до университета, но с каждым шагом боль нестерпимо росла. Бой трех кувалд вминался ей в голову, снова и снова.

– Вниз, вниз, – просипела она. Неясно, слышно ли им, неизвестно, сохранился ли язык, чтоб ей разговаривать. Она ослепла, но почувствовала, как солнце меняет положение на лице, и догадалась – ее поняли. Если б могла, она возблагодарила бы богов.

Они враскачку поковыляли вниз по склону, по спускам улочек и каскадам лестниц, к прибрежью Блестки. Видения схлестывались и сражались друг с другом в сознании Кари, но с каждым шагом их давление спадало, пока неожиданно они не исчезли все сразу, и тогда все разом стихло.

Мирен почувствовал ее облегчение и отпустил Кари. Эладора пошатнулась от добавочной тяжести, и Мирен втолкнул их в переулок.

Он держал высвободившиеся руки неподалеку от ножа и провожал взглядом горстку людей из толпы, которые увязались следом, пока они наспех спускались. Вероятно, некоторые заметили не только то, как пьяной студентке поплохело под сенью святейших городских храмов.

Кари сплюнула, избавляясь от рвотных привкусов. Сердце неслось во всю прыть, она до изнеможения устала, но другого вреда, кроме головной боли, это, вернее, эти – видения – вроде не причинили. Тем не менее она лежала на обочине и чувствовала себя разбитой вазой. Ее куски снова склеили, но не было уверенности, что они опять не развалятся.

Эладора строчила в записной книжке.

– Ровно… полдень.

– Я разговаривала?

– В некотором роде. В основном несла чушь. Я все записала.

– Дай посмотреть.

Эладора отдернула блокнот.

– Сначала пусть посмотрит профессор Онгент.

Сейчас нету сил спорить.

– Замечательно.

– Ты что-нибудь видела? – Перо Эладоры дрожало.

– Целый хор картин… в основном про церковь. Почему я вижу церкви?

– Боги зовут скиталицу домой, – предположил Мирен. Первый раз он заговорил при Кари. Голос у него писклявее, чем она ждала, моложе и со смешинкой.

– Сомнительно как-то. – Кари подняла глаза на Священный холм. Лучи солнца ослепительно отражались от белого мрамора трех великих соборов, закружилась голова. Невыносимо представить обратный путь в университет той же дорогой.

Мирен помог ей привстать. Она привалилась к нему и позволила довести себя до кафе на углу. Эладора заказала всем троим, и от еды стало лучше. Кари сожрала все до крошки. Эладора элегантно обкусала сэндвич и половину оставила на тарелке. Мирен свою порцию расчленил: отделил мясо, хлеб и наполнитель, распихал по тарелке так, чтобы составные элементы лежали поодиночке и не соприкасались – а потом съел все по очереди. Кари своровала остатки у Эладоры и тоже проглотила. Через какое-то время она более-менее почувствовала себя собой.

– Пойдемте обратно к университету, – настойчиво молвила Эладора, поднимаясь со стула. Подскочил кто-то из обслуги, и она оплатила счет монетой, которой хватило бы Кари на взнос за свою половину Шпатовой квартиры за бо́льшую часть месяца.

– Не сразу, – сказала Кари. И двинулась на спуск, через Дол Блестки, выбрав кружной путь домой, лишь бы подальше от кошмаров Священного холма. Эладора поспешала следом, пугаясь опасных улиц, как прибитый щенок. В страхах родственницы Кари черпала злорадное удовольствие – с Мойки Эладора улепетывала бы с криком. Мирен шел на расстоянии от них, блуждая в собственных мыслях.

Они выбрались на улицу Философов, главную дорогу района, и толчея здесь сгустилась. По улице громыхала вереница повозок. На борту каждой – знак гильдии алхимиков. Красные флажки предупреждали об опасности, и народ расступался, пропуская повозки, подобно тому, как тает тонкий лед, стоит поднести раскаленное железо. Кари почудился странный отголосок того, что нашло на нее под звон церковного колокола. Повозки накрыты, но она догадывалась, что в них – обугленные обломки и горелые доски Палаты Закона. Точечные ранки на лице начало жечь, а из желудка поперла болезненная дурнота.

Эладора оторопело уставилась на нее.

– Чего?

– Ты плачешь, – ответила Эладора. Кари дотронулась до щеки. Щека оказалась мокрой, по ожогам и шрамам текли соленые слезы. Она годами не плакала, тем более так. Это похоронное шествие, подумалось ей, и пришлось против воли посмотреть на телеги, чтобы напомнить себе: на них везут мусор, а не тело того, кто ей дорог.

Как будто у нее были те, кто ей дорог.

Повозки проталкивались через толпу, размеренно проезжали Дол Блестки в направлении квартала Алхимиков. Его дымовые трубы и охладительные башни поднимались над мысом сваленного в залив камня. Тучи желтого дыма нависали над башнями и отражались в илистых водах бухты. Новые городские храмы промышленности, соборы более грандиозные и величавые, чем те хлипкие часовенки наверху Священного холма, затмевают богов Хранителей. Вспыхивает флогистон. Шипит кислота.

Страх охватывает Кари, невиданный доселе ужас, неестественный, пришлый страх. По привычке воришки она закусывает губу, чтобы не заорать. Кровь бежит по подбородку, а она вытаращилась на растопыренные пальцы труб, и на мгновение кожу опалил немыслимый жар, окатил язык пламени, до того горячего, что она неминуемо должна расплавиться. Солнце покачнулось и ушло, и она опять начала падать.

И тогда Мирен поймал ее за руку и втащил обратно в переулок, а мимо шли сальники, и их грубо сляпанные лица изучали окрестности, нет ли здесь известных им нарушителей закона. Противиться напору сына профессора оказалось бессмысленно, и он повел Кари задворками и скрытными ходами Дола Блестки назад, к пыльному отцовскому кабинету над четырехугольником зеленой травы во дворе.

Эладора кипела от избытка сведений.

– Первый приступ произошел у нее в полдень, профессор. Она закатила глаза и упала на ступенях возле пекарни Фентона. В этот раз опять активировалась речь, но даже я не понимала ни слова. Возможно, это был прототейенианский язык, поэтому с помощью записанных звуков вы могли бы…

Онгент снисходительно улыбнулся.

– Эладора, будь так добра, принеси мне библиотечный том «Духовной и светской архитектуры в Пепельную эпоху» Талиса.

– Но я сделала заметки. – Эладора бряцала пачкой листов, взяткой, какой покупается доступ в профессорский кабинет.

Онгент деликатно, но твердо забрал у нее бумаги и показал на дверь.

– Спешить некуда. До вечера еще долго.

Эладора кинула умоляющий взгляд на Мирена – тот занял место возле двери и ножом чистил ногти. И головой не повел, когда отец закрыл за Эладорой дверь.

Онгент обратился к Кари, беспокойно ерзавшей посреди комнаты. Пульсация головной боли прошла, но по-прежнему давит слабость и глаза щипало от слез.

– Значит, происходило это дважды, – сказал Онгент. – Не более?

– Разве только в снах. Я их не помню. Сегодня первый раз после тюрьмы, как я… – Кари подыскивала правильное определение. – Потеряла себя.

Онгент велел ей присесть. Пришлось сгрести ворох листов и прочего хлама, чтобы расчистить местечко на диване. Онгент стоял у окна, заложив руки за спину, потом резко втянул воздух. Кари узнала эту повадку – прошлым утром он так же открывал свою лекцию. Она непроизвольно зевнула.

– За пределом материального царства существуют стихийно-элементарные и духовные силы, – начал Онгент. – Различные культуры обладали широким набором способов как для описания, так и применения этих сил на практике. Ты назвала бы их чарами или колдовством, божьими чудесами или происками демонов. Бесконтрольные, эти силы разрушительно воздействуют на материальный мир, поэтому их необходимо аккуратно сдерживать или заключать в нужные нам формы. Чародейство, к примеру, есть искусство обуздывать вольную мощь первостихий. Чародей завлекает эти дикие силы в материальный мир, одновременно пропуская их через разум, и сознанием упорядочивает их структуру, выстраивает в пригодной и полезной конфигурации, которую простодушный человек назовет заклинанием. Подобным образом алхимия пробуждает волшебную энергию, сокрытую в определенных соединениях вещества, и – в сцеплении с катализаторами и собственной волей алхимика – вызывает реакции, что придают той энергии форму и направление.

Онгент, судя по голосу, развлекался, словно рассказывал длинный анекдот, только без смешной концовки. Кари знала, что такого рода рассуждения о колдовстве новы и противоречат традициям. Поколение тому назад Онгента-еретика сожгли бы у столба. Даже сейчас, выскажись он в подобном ключе в Уль-Таэне или Ишмире. Вместо этого Онгенту-профессору неплохо платят за то, что он раскладывает все на свете по миленьким умозрительным сундучкам. Кари не доверяла простым объяснениям. Улицы научили ее тому, что в простейшей вещи таится невидимый сложный подвох.

– А теперь обратимся к богам – не за наставлением или спасением, но как к предметам исследований. Божества, демоны и другие сверхъестественные сущности могут расцениваться как самоподдерживающиеся структуры первородного хаоса. Они могли наращиваться естественным путем, либо многие поколения поклонников своей слепой верой неосознанно оттачивали их форму. Такие самоподдерживающиеся структуры способны пропускать стихийную энергию сквозь гармонирующие с ними души – или, говоря иначе, святые являют в мир занебесную духовную благодать.

– Вы думаете, я святая? – с виду небрежно усмехнулась Кари, но мысль ее испугала. В Северасте, в храме, где она танцевала, жил святой. Молодой парень. Когда Танцор овладевал им, парень взмывал в воздух, буйно дрыгал ногами и закатывал очи. Чтобы не проглотить язык, он носил специальную ритуальную маску. Старшие священники толковали линии и знаки, которые чертила в воздухе его пляска, по непроизвольным рывкам конечностей гадали о будущем. Она была рядом, когда Танцор сломал парня. Его позвоночник хрустнул, голова запрокинулась, но танец длился и длился еще несколько часов, пляс несчастной марионетки незримых сил.

А еще была Божья война – к тем краям она не осмеливалась плыть, но слыхала рассказы. О том, как некоторые боги обезумели, обуянные жаждой лить кровь и нести ужас, превратили своих угодников в орудия гибели и творили кошмарные чудеса. У любой силы есть своя цена, и необходимо твердо знать, во что ей встанут эти видения.

– Не исключено. Большинство святых – приверженцы той или иной веры, но пути богов прихотливы и непостижимы. Ты могла привлечь внимание одного из божеств. Как магнит притягивает булыжник, по воле случая богатый, э-э, железом.

– Мне грезятся церкви, – согласилась она. – Нищего Праведника… и еще одна, тоже Хранителей. – До реформ вера Хранителей господствовала в городе. Поколением ранее как раз они бы Онгента и сожгли.

– Тише. – Онгент сел рядом, неуютно близко. – Кариллон, не буду лгать. Твой дар опасен. Городские власти косо смотрят на неизвестных святых и неучтенное волшебство. Что еще важнее – если ты не научишься обуздывать, управлять им, оно может угрожать твоей жизни и безопасности тех, кто тебя окружает. Если я продолжу исследования, а Эладора будет столь же скрупулезно вести записи, то, возможно, нам удастся раскрыть природу твоего дара, постичь, какая сила пытается через тебя говорить, но это займет много времени.

– Тут имеется «или». – Кари уловила в его голосе колебания.

– Имеется выбор. У меня самого есть крупица способностей к волшебству. С твоего позволения мы сможем попробовать поворожить вместе. Провести, э-э, обряд и выявить какую бы то ни было нечаянную духовную связь.

Нутро Кари велит ей бежать – и немедленно. Онгент слишком близко, чересчур довлеет. От него идет запах – пыль и старческий пот под завесой табачного дыма. Бывшая Кари, пару дней ранее, схватилась бы за нож или кинулась за дверь, но куда она от этого убежит?

– Ладно.

– Хорошо, так и сделаем. Потерпи минутку. – Онгент поднялся с дивана и зашарил по комнате, собирая ритуальные принадлежности. Череп, стеклянные пузырьки, медный прибор со множеством рычажков и линз, золотое перо. – Расчисти, будь добра, стол. – Он махнул на штабель книг и документов возле дивана. Кари подняла одну книгу и совершила открытие – под низом действительно находился старый потрепанный столик. Бумаги она посваливала на пол. Столешницу из полированного дерева покрывали серебряные руны.

– Не стоит кричать об этом на каждом углу, – шепнул ей Онгент. – Волхвование до сих пор считается сомнительной областью исследований, даже в нашу эпоху свободомыслия. «Иди в алхимию» – вот что обычно говорят перспективным студентам. Наплюй на фундаментальные основы и историческую теорию, отправляйся зашибать деньгу! Тьфу! – Он уже разговаривал сам с собой, расставляя рабочие материалы на столике. Завел колесико на медном устройстве, и глазницы черепа начали мигать колышущимся багровым светом.

– Вы сказали, определите, который бог пытается со мной заговорить. И что тогда? Вы это сумеете прекратить? Или мне надо будет показаться его церковникам и попросить помочь их?

– Отличные вопросы, моя милая, ответы всецело зависят от наших результатов. Давай браться за дела по порядку. – Он погасил лампу над письменной доской, погрузив комнату во мрак, не считая багрового свечения черепа. В его мерцании кожа Кари побледнела, подобно призраку; нечетко выделялись очертания Онгента. Ей будто слышался шепот, глухой, очень тихий – но это, должно быть, разыгралось воображение. Что-то прошелестело по листам, которые она спихнула со стола. В комнате стало сдавленно, гнетуще, таинственно – как в храме за секунды до явления божества. Кари сидела на краешке дивана и боролась с неодолимым порывом упасть на колени.

Это напомнило ей верхотуру в доме у тети Сильвы. Задняя лестница поднималась на старые мансарды. Их построил некий былой обитатель, а при нынешнем хозяйстве они оказались излишни. Те помещения были доверху набиты странной, диковинной утварью. Там валялся старый фермерский инструмент, старинные книги, старинные сокровища, раскиданные и притягательные. Некоторые орудия были острыми, ржавыми, и Сильва велела ей там не лазать. Маленькая Кари лежала в своей спальне и мечтала о чудесах запретных мансард, но когда позже она в самом деле забралась наверх, отперла дверь и заглянула туда, то ничего не нашла, кроме пыли и рухляди. Ребенком она поверила в то, что с ее появлением какая-то душа или сущность покинула чердак. Слишком хрупкое чудо не снесло вторжения, а может, она пришла неподготовленная и без подношений, поэтому нечем было соблазнить его остаться. Теперь у нее такое же чувство: она на пороге чего-то страшного, и вместе с тем хрупкого и изумительно-неземного.

Онгент бродил в темноте. Послышался стук, когда он рассадил колено о столик.

– Ай! Уй, уф-уф. – Он дохромал до окна, распахнул его. Кабинет затопил свет. Ожидание чудес пропало, его вытеснило другое чувство. Она открылась, и ее обнаружили! Она сморгнула, перед глазами мельтешит после вспышки: насекомые, с ее кулак, извиваются на столе, пришпиленные сверкающими копьями. На самом деле их нет, как нет и лиц, что пристально вглядываются в окно позади Онгента. Наверное, это череп сделал ее более восприимчивой к невидимым силам.

Ученый тяжело опустился к ней на диван.

– Готова, Кариллон?

Она закрыла глаза, зажмурила плотно-плотно, до боли. Когда огляделась снова, наваждения пропали – только Онгент сидит и держит светящийся череп, на лице заботливое беспокойство.

– Да, давайте попробуем.

– Возьми-ка этот талисман, пожалуйста. Не отпускай. – Он вручил ей череп. Ладоням горячо. Тоненькие завитки загадочной, тайной энергии с потрескиванием выползли из глазниц и обвились вокруг ее пальцев.

Онгент пробормотал несколько слов. Ничего не случилось. Он приладил медный инструмент, открыл флакон с едким снадобьем и смазал гладкую макушку черепа, а потом попробовал снова.

И опять ничего.

– Должно ли что-то…

– Ш-ш.

Онгент встал, прошелся обратно к окну, погруженный в раздумья. Уставился на город.

– Не отпускай череп, – приказал он.

Она сидела на месте, глупо сжимала череп, прислушивалась к отзвукам университетского двора за окном и к тяжелому дыханию Онгента. Ничего продолжало тянуться.

Потом оно ударило ее, потащило вниз и одновременно вверх. Она увидела город под дюжиной разных углов, и виды перекрывались. Крошечные многоногие существа ползали по ее костям. Вода плескалась в ее желудке. Ее левая рука в огне, зато правая – здесь, на черепе – невредима. В ушах вопят и ревут голоса. И это она не вся, ее больше, чем полагалось, словно есть конечности или органы, о которых она не ведала вовсе, есть хвост, что разматывал кольца и тянулся глубоко вниз, в темноту.

Взор становится отстраненным и спутанным. Сейчас Кари глядит из глазниц черепа в своих руках, глядит на собственное лицо. Ее рот шевелится, слова проклевываются, как жирные личинки, но ушей у нее нет, и она только смотрит. Не узнает себя в серой рясе студентки, с чистым лицом и причесанными волосами. Шрамики горят неестественным светом. Она хочет закричать, выпалить себе страшное предупреждение, но у черепа челюсти – и то нет. Онгент вырастает позади Кари – позади нее, миг вне тела, – и она уже забывает, кто такая сама, растворенная в этом потопе. Он кладет ей руки на плечи, что-то шепчет – ей или той твари, что говорит ее ртом.

Она пробует вернуться в тело, но спотыкается. Мир вокруг нее не просто потемнел, а отсутствует. Лишилась зрения. Она проваливается сквозь все слои Гвердона, чувствует, как волны разбиваются о валы ее хребтины, и вес складов, гулких храмов, людных рынков – а под ними всеми подземный мир, могильно-стылый и извилистый. Затем глубже. Она осязает лютую, немилосердную скорость падения в недра. Она вкушает грязь и перегной, вспышкой проносится нечто металлическое, злой химический привкус, а затем камень и камень. И камень. И кровь. В ушах стремительный свист, точно миллион подземных тягачей взвыл в туннелях. Черви ползут по ней, потом заползают под кожу, отделяя плоть от костей.

А потом она в незнакомом зале, в святилище – огней нет, но у нее очень много глаз, и она видит. Присутствие силы вокруг нее, как тень на душе. Кожа становится холодна и тверда, как железо. Ее рот – рты – молвят, не шевелясь:

СОЙДИ О ДОЧЬ

Это ее голос, хор ее голосов, но он вдобавок густой, обволакивающий и совершенно нечеловечий. Чуждое присутствие грозит сокрушить ее. Она тонет в нем. В панике молотит ногами…

…И у ее горла нож, холодная сталь впивается в шею, кровь струится из раны. Молодые, сильные руки хватают ее. Мирен оттаскивает ее от профессора Онгента, а тот, оглушенный, лежит на полу кабинета. У него сломан нос, лицо исцарапано ногтями Кари. Под ногами хрустят осколки волшебного черепа.

Мирен поставил ее прямо, а потом проделал что-то ногой и коленом – и поясницу прострелила невероятная боль, а ее нога онемела. Он крепче прижал нож и зарычал – буквально зарычал, животным звуком с оттенком вопроса – на отца.

– Все хорошо, Мирен. Отпусти ее. Тихонько. – Профессор перевалился на кресло и промокнул окровавленный нос платком в пятнах. Мирен опять скрутил Кари: одной рукой обхватил плечи и ткнул кулаком в спину. Ее правая рука оцепенело повисла. Он швырнул ее на диван, а сам встал между ней и Онгентом, глаза горят, ноздри раздуваются мелкими вдохами: сторожевой пес не дает нарушителю ступить за порог.

Тишину прерывал только кашель переводящего дух профессора да тихая матерщина Кари. Мирен неотличимо сливался с тишиной. Подобно привидению, он пересек комнату и закрыл окно, отсекая внешний мир. Нож по-прежнему в руке, и Кари внимательно за ним наблюдала.

– Что ж, – сказал Онгент, – прошло блестяще.

– Разве? – отозвалась Кари. – Я видела только… Не знаю. Можно попить?

– Непременно. – Онгент залихватски ей ухмыльнулся, но заляпанное кровью лицо не шибко ее ободряло. – Мирен, возьми, пожалуйста, Кариллон и… стой, нет. Иди найди Эладору, и пусть она отведет Кариллон домой. А потом немедленно ступай обратно. У нас много работы.

Мирен выскользнул из комнаты, кинжал исчез под серой накидкой. Ряса же Кари в крови – в основном профессорской и немного собственной. Она попыталась спрятать ее между складок.

– Простите за нос, – пробормотала она. Извинения всегда нелегко ей давались. – И за ваш череп.

– Пустяки, пустяки. Во время о́но правители Уль-Таэна перед каждым обрядом приносили в жертву ребенка для защиты от гневливых божеств. Остерегаясь подобных вмешательств, вокруг Кхебеша вознесли Призрачные Стены. По большому счету, дитя, с учетом задействованных сил, один не первой свежести нос да приспособка для волхвования – совсем скромные жертвы.

– Так значит, сработало? Вы вычислили, который бог… – Кари замешкалась, будто спрос завершил бы некое заклятие и сделал бы ее судьбу неотвратимой.

– О нет, к сожалению, нет, – проговорил Онгент, – возникшие энергии оказались куда как чересчур могучи, и мой скромный прибор их не выдержал. Боюсь, мне потребуется повторить опыт, взяв линейку помасштабнее. Но. – Он опять ухмыльнулся, еще жутче прежнего. – Это явно подтверждает мою теорию! Некая божественная суть говорит твоими устами, Кариллон Тай, и я помогу тебе ее приручить.

Глава 8

Крыс в стенах.

Сегодня заведение переполнено. Воздух насыщен людскими ароматами, запахи цепляются к ним, как неизгладимые метки. Со своей повышенной восприимчивостью упырь чует, как каждую личность окутывают ее прошлые занятия. Моряков выделить легче легкого. Просоленные, обветренные – а под этим нездешние веяния дальних портов. Гашиш и пряности Севераста. Рыба, сыр и квашеное молоко из Старого Хайта. Из Ишмиры, с Войны богов – фимиам битвы, острый вкус колдовства. Местные гвердонцы – в основном портовые работяги – пахнут, кроме пота, по-другому: резкий алхимический смрад, отрыжка фабричных дымоходов. Нынче в Гвердоне она повсюду. Воров он тоже в состоянии распознать. Это те, от кого несет страхом.

Он ошивался с краю большого шумного зала, поодаль и от давки у барной стойки посередине, и от круга деревянных столиков в полумраке. Хейнрейл здесь назначил им встречу после работы в Палате Закона, однако Крыс опоздал на сутки благодаря нежданному крюку с Алиной по подземельям.

Он на взводе с тех самых пор, как расстался со святой посланницей Хранителей, после того как они выбрались на поверхность. Дергался, выходя из очередного безымянного, неосвещенного упырьего туннеля к знакомой трассе подземки, жался к стене, когда поезд грохотал и плевался из алхимического двигателя голубыми искрами. Женщина поблагодарила его за службу, пробормотала, что все деньги просыпались из порванной котомки, и пошагала навстречу огням ближайшей платформы. И на этом все, его обязательство перед старейшими упырями исполнено.

Назойливые помыслы старейшины до сих пор вкручивались ему в башку раскаленной проволокой, хотя мозговая ткань Крыса панически боялась их обдумывать. Он хотел поправиться крепким пойлом – а еще лучше добрым ломтем мертвечины, но здесь не подают упырям.

Крысу это заведение не нравилось. Слишком много народу, слишком много глаз. А ему еще следить за червеглазыми, спасибо Алине. О чем он думал, когда разозлил ползущего?

Он изучал толпу со своего укромного места. Вот Шпата, будь он тут, засечь без проблем. Всяк отодвинется от каменного человека подальше – некоторые из уважения, большинство от страха заразиться. Шпат частенько сюда захаживал, когда Крыс его только узнал. Молодой юноша в поисках призрака отца. Некогда тут было полным-полно его друзей. Старых друзей семьи, унаследованных от Иджа. Повсюду гремели пересказы историй о родителе Шпата, о его жертве. Крыса одолевала скука, и он клевал носом в углу, а юный Шпат вечно внимал сосредоточенно и восхищенно, словно только так мог воздать отцу должное уважение.

Всех этих друзей прочь отогнала не одна лишь хворь. Восходила звезда Хейнрейла, а Шпат не боролся за свое место. Его круг таял, пока не осталась лишь пара стариков да упырь. Пульчар отошел от дел и открыл харчевню. Старрис, слюнявый и без зубов, просиживает штаны где-то на Священном холме. Дэж вышел на поединок с бакланьей башкой и так и не очнулся после драки.

Это заведение не нравилось и Кари. По первому дурному впечатлению – когда Шпат привел ее сюда впервые, ее схапал какой-то похотливый моряк, а она оказалась быстра, когда надо хвататься за нож. Может быть, чересчур быстра, думал Крыс. Не обязательно так поступать, когда тебя охраняет каменный человек. Тут у них осталось маловато друзей, чтобы стараться нажить себе новых врагов.

Кари обнаружить труднее, чем Шпата, но он уверен – здесь нет и ее. Крыс покричал под окнами каморки, которую те делили на Мойке, но никто не отозвался, и по запаху походило, будто они не возвращались туда с тех пор, как обрушилась Башня.

Где они?

Что-то бабахнуло, – сказала Кари.

Крыс глухо шикнул сквозь острые зубы. Друзей взяли сальники? Уцелел только он один? Поэтому их здесь и нет? Никто из посетителей ничего не знал, а если бы сына Иджа арестовали и отволокли в тюрьму на мыс Королевы, судачили бы все. С ними случилось что-то другое.

Наверху лестницы быстро открылась дверь, выплескивая в общий зал смех и свет. Крыс на миг услыхал знакомый голос. Таммур, один из бывалых заправил гильдии.

Крыс прокрался наверх. По обычаю, верхний круг комнат резервировали за главными членами гильдии, за Хейнрейлом и его друганами. Так же, как старейшим упырям принадлежали глубинные туннели и огромная пещера о шестиугольных колоннах, подумал Крыс, а значит, пивная становилась гнездилищем голодных одичалых трупоедов, а наружные улицы – первым ярусом Могильника. Город поглощал и воспроизводил сам себя.

Он приоткрыл щелочку и скользнул внутрь, как крыса, – тихий, бескостный и худой до невозможности.

Внутри старые воры рубились в картье. Просто развлекались, проводя время; по столу гуляли одни и те же неказистые расклады, ставки росли и падали, но никому не везло по-крупному. Игра занимала внимание, поэтому мало кто заметил Крыса.

Один точно заметил. Ползущий, перчатки на псевдоруках из клубков червей мелко пульсировали, пока он просматривал карты, поднося каждую к маске, словно у него не было других глаз. Судя по лиловой эмблеме на рясе, его звали Падение Девяти Лун. Это чародей Братства. Червяки извивались, свободно свисая с его рукавов и воротника, и топорщили притупленные головки на Крыса, пока тот обходил комнату. Как и упыри, городские ползущие живут сами по себе, вверху и внизу, не став в полной мере частью надземья – мира смертных людей, кипучей жизни и солнца. И те, и те – падальщики. И те, и те полны оккультных мистических тайн, вольные психопомпы, проводники душ – рады слопать духовную энергию неверующих покойников.

Конечно, никто не возьмет упыря в чародеи. Полноценную сопричастность с потусторонним упыри получают, когда становятся старыми и вещими, как старейшины. Ползущие же – колдуны поголовно. Прядут заклинания, как ткут из червей свои человекоподобные личины.

Знает ли этот, что Крыс пытался убить одного из его сородичей? Насколько упырь понимал, это вполне мог быть вообще тот же самый ползущий. Пахнут они как один, одинаковой тошнотно-приторной гнилью со слабым привкусом озона. Однако этот не зашевелился – сыграл шестерку ножей, урвал банк, и все. Изобразил человеческий смех – до того превосходно, что пробрала жуть. Видать, смех одного из покойников, которого эти черви сожрали. Все, чем тот был, поглощено и переварено колонией ползущего.

– Здоров, Таммур.

Таммур от неожиданности чуть не растерял карты.

– Нижние боги. Прошу, не отвлекай, когда я играю.

Таммур. Последний из круга приближенных Иджа, кто остался активным участником гильдии. В наши дни Таммур – советник, посредник, почти законный отмыватель дохода. Владелец многих судов и складов в Мойке, редко записанных на его имя, – ничто из его собственности нельзя было отследить до гильдии. Он давным-давно связал судьбу с Хейнрейлом, но Шпат по-прежнему считал его другом.

Таммур швырнул монету на пустую середину стола, затем повернулся к Крысу.

– А мы-то думали, тебя поймали сальники. Глянь, ты ведь один оттуда убрался.

– Шпат?

– Упекли его. Джери Тафсон, а не стража – покамест он сидит у него. Боюсь, мальчику сейчас мало чем можно помочь.

Один из других игроков буркнул:

– Он превратился в камень. Что еще Хейнрейл для него может сделать? Хвори на лапу не дать, за бабло она парня не отпустит.

– Братство заботится о своих, – отрубил Таммур, цитируя уличную присказку. – Когда он предстанет перед магистратом, мы сделаем для него все, что сможем, – и так поступили бы с каждым парнем, будь кто и в добром здравии. За картами следи, Хедан.

Хедан недовольно рыкнул, потом выбрал наименее возможную ставку и прошелся по ней. Падение Девяти Лун без колебаний удвоил, невозмутимо уверенный в своих картах. Четвертого игрока, бабу в наколках, Крыс не знал. Эта пока раздумывала.

– А что с Кари? – спросил Крыс.

– Свечки или пеньковые колечки, – хохотнул Хедан. – И вся недолга.

– Дошел слух, что милашка Кари нашла благодетеля с выкупом, – сказал Таммур. – Есть наметки, кто б это был? – Последние слова предназначались Крысу, но Хедан влез со своим ответом без слов: недвусмысленно боднул стол выпяченным пахом и всхрапнул.

Крыс постарался понять, что Таммур имеет в виду. Наверно, Кари под чью-то дудку провернула мухлеж, прикинул он. По крайней мере, ее не посадили.

– Твой ход, Там, – сказала женщина. Морячка, догадался Крыс, одна из деловых партнеров Таммура с того берега океана.

– Шпат обещал, что мне заплатят, – не отставал Крыс.

– Я передам Хейнрейлу… – начал Таммур.

– Передам ему что? – Дверь отворилась, и Хейнрейл прошествовал в комнату. По бокам двое телохранителей, еще два в коридоре снаружи. За ним вошел Холерный Рыцарь, лязгая доспехом. Прозрачная жидкость шипела в трубках и шлангах и капала на пол, разъедая деревянное покрытие. Сквозь щели брони то и дело просвечивала плоть – бледная, в шрамах. Хейнрейлов громила пришел сюда страхом загонять солдат в строй.

Хейнрейл перекинул стул, ставя его между женщиной и Таммуром, раздал себе сам и бросил на кон три золотые монеты, даже не глянув в карты.

– Упырь хочет, чтобы ему заплатили за Башню Закона, – спокойно проговорил Таммур, не поднимая взгляда.

– Упырь достал то, за чем его посылали?

– Обстоятельства изменились. Башню разнесло на куски.

– Он достал то, о чем просили? Нет, не достал. – Хейнрейл раздраженно зыркнул на Крыса. – Ты до сих пор здесь? Воняешь, будто трубу от сортира отымел. Брысь отсюда.

Крыс притих и замер в тени, но за дверь не ушел. Хейнрейл если и заметил это, не подал и намека.

Круг опять дошел до Таммура, и он повысил ставку.

– Нам надо объявить, что Башня – не наших рук дело. Стража гонит волну. Мол, мы или мстим за Иджа, или напортачили, устроив на хранилище налет.

– Это еще не всё. – Похвальба Хедана отступила без боя, когда на поле сражения вышли Хейнрейл с Холерным Рыцарем. – Вот как там написано. На стене. Об этом все талдычат.

– Вот те раз? Ну-ну, – пробормотал Хейнрейл.

– Небось разжигают фанатики, – добавила женщина. – Так вот Божьи войны и начались. Безумие плодит безумие, плодит… непрошенных божеств. – Она покрутила запястьем. Наколки походили на колдовские обереги. Некоторые под взглядом Крыса едва не светились. Он сморгнул. Может, остаточный эффект после близкого общения со старейшиной.

– Это правда, Хейнрейл? – спросил Таммур. – Божья война наступает на Гвердон?

– Вашими молитвами – никак нет. – Хейнрейл взял карту, потом откинулся и показал свою раздачу одному из телохранителей. Тот злорадно сощурился. – Война вредит предпринимательству. Тем не менее на склады поставь побольше людей – если тут послетают с катушек и начнется паника, удостоверься, что наши точки неприкосновенны. Я собираюсь двинуть больше груза на Архипелаг.

– Лучше бы мы перевозили людей, – сказал Таммур. Гвердон заполонили беженцы с Божьей войны, готовые заплатить за провоз через безопасный кордон Архипелага – цепочки островов в океане, где бушуют до того свирепые бури, что доплыть туда невредимо можно только на кораблях с алхимическими двигателями. – У Мири есть наводка на старый пассажирский лайнер, мы бы его починили.

Хейнрейл зевнул.

– Не интересует.

– Там обещал, что вы непредвзято меня выслушаете, – торопливо проговорила женщина. – Это хороший корабль, для морских путей. Он может добраться до Архипелага за…

– Я два раза не повторяю, – бросил Хейнрейл. – Хочешь делать дела в моем городе – запомни. – Он обратился к Таммуру: – А от тебя мне нужен полный аудит – сколько денег у нас на руках и сколько мы можем собрать, если понадобится.

Мири откинулась на стуле – стиснутые зубы ясно сигналили о ее недовольстве. Крыс прищурился – она переигрывает, устраивает показуху. Таммур вздохнул.

– Я загляну в журналы. Сколько мне отложить для магистратов?

– Нисколько. Это будут иностранные вложения, через тамошних представителей. О наших доморощенных пиявках не беспокойся.

– Не за аудит. За Шпата.

– Если Тафсон не бьет и не ломает его и он в самом деле дотянет живым до суда – отложи двадцать, но не трогай их, пока не узнаем, готов ли мальчик к работе. Если он превратится в камень, можно воззвать к состраданию и за пять тысяч отправить его на остров Статуй.

Таммур взял еще карту, затем вскрылся. Кон дважды обошел стол. Хедан старался удержаться в игре, пытался повыступать, но у него, очевидно, ничего не было, и трое других его кровь выцедят досуха. Мири также поддерживает ставку, но перед ней осталась лишь пара монет.