- Легкий вопросик, ничего не скажешь! Психических заболеваний сотни. Практически каждый год сопровождается серией открытий в области психологии.
- Это все тонкости. Наш случай простой.
- Простых случаев не бывает.
- И все-таки, если попробовать обобщить?
- Это будет несерьезно. Я ведь не дилетант.
- Не набивай себе цену. То, что ты не дилетант знаю. Потому и пришел к тебе. - Я раздражение вздохнул. - И про сотни заболеваний калякать мы с тобой не будем. Оэрзэ, ангины, сто сорок форм гриппа, а, в сущности, лечите одним я тем же. Скажешь, вру?.. Нет, не вру. Так что давай без длительных предисловий, лады?
- Лады, - он серьезно кивнул. - И все равно, Павел Игнатьевич, сколько психологов, столько и теорий. Все, что касается подкорки и аномальности человеческого поведения, трактуется весьма неоднозначно. Фрацкл все на фрустрацию сваливал, Фрейд - на детство и комплексы. А Гаррисон с Песцели, например, ратовали за фатализм, - дескать, чему быть, того не миновать. Один гадал по ладоням, другой по глазам. И если суждено, мол, спятить, то девяносто процентов, что спятишь.
- Почему?
- Потому что - судьба. Потому что одни рождаются гениями в пьяно-пролетарских семействах, а другие вопреки талантливым и непьющим родителям отчего-то однажды становятся маниакальными садюгами, голубыми или ещё каким чудом похлеще.
- - Так… Ну, а сам-то ты как считаешь?
- Я считаю, что прав Гаррисон. Мир - это фарш, что ползет из мясорубки, и всего в нем намешано вровень - и лука, и сала, и мяса. Печально, но факт: в сущности своей - психические болезни неизлечимы. Их сглаживают и заглушают транквилизаторами, из пульсирующего состояния переводят в латентное, но полностью и бесповоротно, увы, уничтожают только с личностью пациента. Разумеется, я обобщаю, но в целом все обстоит именно так. Отказаться от довлеющих обстоятельств, привычного образа жизни, круга знакомых - вещь практически невозможная. Значит, опять все зависит от пациента. Найдет в себе силы измениться, произойдет психологический слом, перестроятся полевые формы, начнется выздоровление. А будет бегать от болячек по курортам, да врачам, в лучшем случае - добьется только небольшой форы. Человек должен хотеть быть здоровым.
- Есть такие, что не хотят?
- Еще бы! От одного суицида в России умирает ежегодно в три раза больше, чем погибло в Афгане.
- А ты знаешь, сколько погибло в Афгане?
- Ну, согласно официальным цифрам…
- Забудь о них. Это все туфта для российской статистики. Но речь не об этом, продолжай.
Артур смутился.
- Я, конечно, могу ошибаться насчет Афганистана. но о суициде кое-что знаю. Как официальном, так и неофициальном. И если пытаться всерьез анализировать ситуацию с суицидом неявного характера, можно смело утверждать: в той или иной степени подвержены две трети всего населения.
- Не понял?
- Тут как раз все понятно. Люди наловчились губить себя самыми изощренными методами. Одни превращают жизнь в газетно-телевизионный суррогат, другие ревностно служат его величеству желудку. Кто-то собачится с ближними, кто-то молчаливо слушает и терпит. И первые, и вторые, и третьи зарабатывают таким образом болезни. А психозы, какими бы они ни были, просто так не проходят. Либо ты их, либо они тебя. Какая, в сущности, разница, залезешь ли ты сегодня в петлю или загнешься чуть позже от рака.
- Про «чуть позже» я бы с тобой поспорил!
- Иллюзия, Павел Игнатьевич. Величайшая иллюзия! Лишний год мучений и злопыхательства? Зачем? Это ведь не жизнь, это война. Прежде всего - с самим собой.
- Война тоже может быть жизнью.
- Ну… Тогда и обижаться нечего. Потому что на войне, как на войне, - и убивают, и калечат. И галлюцинации в боевой жизни - вещь тоже самая обыденная. Воюющий человек посягает на явь, а значит, вполне самостоятельно делает шаг в мир фантомов.
- Весело поешь! А чем же тогда занимаются господа психотерапевты? На кой хрен содержат все эти клиники для душевнобольных?
Артур хмыкнул.
- Увы, господа психотерапевты - героические люди. Ибо лучше других сознают, насколько они бессильны перекроить человеческую психику. Кто-то яз них балуется гипнозом, заглушая болезненные очаги в подкорке, кто-то занимается проповедями, заменяя собой громоотвод, но что толку, если заряд продолжает накапливаться? Умный психолог пытается найти первопричину, некую скрытую травму, успевшую пустить корни. Бывает, это удается, но сил они тратят столько, что впору говорить об угрозе их собственному здоровью. Самое простое - транквилизаторы, но это не выход, и помогает клиентам лишь временно.
- Я тебя понял так: выбора нет - и проще сразу шмальнуть себе в висок?
- Этого я не говорил. Напротив - выход всегда есть, но это дверь, которую в состоянии отворять лишь самые сильные, те, кто действительно желает жить. По-настоящему, понимаете? Вот и вся немудреная правда.
- Какая-то она у тебя запутанная.
- Да нет же, как раз наоборот. Однако самое банальное и простое, чем в жизни пренебрегают, за что обычно не берутся, на деле и есть самое сложное. Кто, к примеру, хочет вегетарианствовать? Кто способен удержаться от пельменей с котлетами - хотя бы на протяжении месяца? Да что там месяц! - один-единственный ужин отменить или свести к минимуму - мы зачастую не в силах. Пустячок, за которым колышутся миллионы белых знамен. Капитулировать всегда легче, чем бороться, и борьба, я хочу сказать - настоящая, без дураков, понимается человечеством превратно. Это не драка с внешним, это прежде всего сопротивление собственному естеству. Труднее этого ничего нет, потому-то и мало истинных победителей.
- А вот по Кьеркегору выходит иначе. У человека можно отнять все, но только не свободу. Если же он сам на неё будет покушаться, что же в итоге останется?
Доктор улыбнулся.
- Читывал, читывал!.. Да только понимание свободы Кьеркегором - довольно вычурно. Он мазохист, и этим все сказано. Великий патриарх скорбишийся против масс. Еще один Печорин. Трагика, но не истина. Когда общество страдает паранойей, возможно, только шизофреники более нормальны. Это ведь тоже его идея! Правда подумал о том, что все можно перевернуть любым боком. Если общество повально заразить шизофренией, то нормальными будут выглядеть как раз параноики.
- Почему обязательно либо те, либо другие? Почему мир не может быть просто нормальным?
- Потому что слово «норма» - всего-навсего пустой звук. Нормы диктуются людьми и обстоятельствами, но оттого не теряют своей условности. Нормальный мир - утопия, Павел Игнатьевич. Положа рук, на сердце, скажите, сколько нормальных людей вы повидали на своем веку?
Я фыркнул, ничего не ответив.
- Вот видите. Их столь мало, что говорить о них всерьез не приходится. Скорее клиническим случаем являются именно они, поскольку жить в этом мир;. не спятив, представляется чем-то противоестественным. - Артур качнул головой. - Мне тут присылала послечеченскую статистику - о психозах среди солдатиков и мирного населения, на днях снова перелистывал. То есть, возможно, эти цифры тоже занижены но и они повергают в ужас. А ведь это не первая волна. И даже не сто первая! Каждая новая междоусобица дает гигантский шлейф последствий. Получается что-то вроде снежного кома, и в генах откладывается роковой заряд, выходящий из нас недомоганиям болезнями. Вывести его в состоянии только мы Никакая медицина нам в данном мероприятии поможет. Разве что самую малость - подтолкнет подсказав.
- Да ты философ, Артур!
- Всегда был таким.
- Вот уж никогда бы не подумал.
- Все объясняется просто. Раньше мы с вами говорили об иных вещах_
- Пожалуй, да… - Я неловко поднялся, стиснул в пальцах набалдашник трости. - Значит, парень мой обречен?
- Почему же? - Артур неспешно вынул из кармана ручку, придвинул к себе лист бумаги. - Разумеется, кое-что я ему выпишу. Только если парень не дурак, а мне почему-то кажется, что так оно и есть, то особо на всю эту химию он уповать не станет. Как я уже объяснял, дело в нас самих, и это следует понимать.
Он протянул мне покрытый торопливыми строчками лист, на секунду мы встретились глазами. Булавочные зрачки доктора ощутимо кольнули, магнетизм его взора чувствовался совершенно явственно. И я ответил. Совершенно непроизвольно, потому что вовсе не собирался этого делать. Знакомый щелчок в голове породил легкую вспышку. Сотрясенный мозг тяжело реагировал на подобные фокусы. Собственно, я даже понадеялся, что доктор ничего не почувствует, но он почувствовал. На лице Артура промелькнуло удивление, его явственно качнуло.
- Боже мой! Вы…
- Да, к сожалению, ухожу. Пора. - Я поспешил повернуться, шагнул к выходу. - О делах как-нибудь поговорим позже.
- Да, да… - растерянно откликнулся Артур.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Солнце, желтое словно дыня, Украшением над тобой. Обуяла тебя гордыня - это скажет тебе любой. Б. Корнилое
Похороны прошли довольно скромно - в пику нынешним навороченным кортежам крутых. Прощание с другом - не балаган и не шоу для любопытствующих. А демонстрировать мускулы цивильнее в иных ситуациях. Впрочем, с полдюжины репортеров я все же соизволил к себе подпустить, сквозь зубы процедил, что награда за информацию о киллерах будет приличной и суммешку в полсотни тысяч баксов я уж как-нибудь наскребу. Обещая столь лакомый приз, я фактически подписывал смертный приговор орлам мотоциклистам. Никто, разумеется, о них не заявит. Не таким я был наивным простачком. Однако когда в ход идут астрономические цифры, дружба колется пополам не хуже сосновой чурки. Пареньков попросту пришьют свои. От греха и соблазна подальше.
Один из репортеров блеснул объективом фотоаппарата, сверкнул блиц вспышки. Я сумрачно покачал головой, и фототехнику у газетчиков оперативно изъяли. Все, что им дозволялось во время похорон, это работать карандашами в своих блокнотах и нашептывать фразочки на диктофоны. Хватит с нас и скрытых камер, что наверняка стрекотали справа и слева, притаившись в чемоданчиках и под шубами бесчисленных милицейских агентов. В сущности таковых несложно было вычислить, а, вычислив, вежливо спровадить с территории кладбища, но зачем? Та же пресса раздражала куда сильнее, и именно для команды борзописцев мы пытались разыграть этаких скромняг-пуританцев, не претендующих на мавзолеи и ячейки в заповедных кремлевских стенах. Следуя указаниям Ящера, организаторы похорон обставили все крайне просто.
Не было никаких катафалков, не было даже европейского гроба с бронзовыми ручками и лепестковой каймой. Ганса и его сотоварищей хоронили, как нормальных российских смертных, и этим я тоже хотел подчеркнуть особость всего происходящего. В самой процедуре прощания таился вызов тем, кто лишил меня ближайшего помощника. Уж их-то, я точно знал, понесут и повезут, упаковав на американский манер в полированное дерево, арендовав на пару часов главный проспект города. То есть, если, конечно, найдется кому упаковывать и везти. На этот счет у меня имелись серьезные сомнения.
После кладбища, поехали в ресторан, соучредителем которого некогда числился и Ганс. Рядовая публика расположилась в банкетном зале, сам я с Безменом, Дином и Утюгом устроился в отдельном кабинетике. Сюда же, стараясь не маячить на глазах общественности, притопали Хасан, Август и Артур. Вся верхушка айсберга оказалась в полном сборе. Все, кроме Каптенармуса и его бригады, что в этот невеселый день обязаны были бдить, обеспечивая безопасность траурных мероприятий. Разумеется, не участвовал в церемонии поминовения и многочисленный Штат директоров корпорации. Они тут были ни причем. Достаточно того, что вассалы прислали около сотни венков, создав на месте могилы подобие лепесткового кургана. Правда, и это мне не слишком понравилось. Сразу после того, как репортеры удалились, три четверти венков аккуратно разбросали по соседним могилам. Ганс не любил показухи, вот и нечего метать бисер.
Собственно, здесь, в ресторане, я тоже ничего особенного устраивать не намеревался. Смерть Ганса собрала нас вместе, и этого было довольно. При общем молчании я поднял рюмку и глухо пообещал:
- Как этот год начали, так, по всей видимости, и закончим. Предстоят бурные дебаты, так что ты, Артур, готовь свои скальпели, а ты, Хасан, - свои щипчики. Уже через пару дней мы будем точно знать, кто укусил Ганса, а, следовательно, и всех нас.
- И тогда мы укусим в ответ, - обронил Дин. Сухой, как жердь, он сидел несколько особняком от других, но ему это позволялось. Я внимательно взглянул на него.
- Не укусим. Дин, ошибаешься. Съедим! Со всеми их гнилыми потрохами. И город станет нашим! От и до. Все! - я залпом опрокинул рюмку в рот, занюхал долькой апельсина. - Советую особо не засиживаться… Дин! Постоянно держи связь с Августом. Я ему кое-что шепнул, так что введет в курс дела. Безмен уходит со мной.
Больше митинговать я не собирался. Слова - колыхание воздуха, стоит ли тратить на них силы и время? Всех нас ждали деле - и дела более чем шумные, а потому, поставив рюмку на стол и стараясь не встречаться глазами с окружающими, я заковылял на выход.
Уже в машине главный финансист укоряюще покачал головой.
- Очень-уж ты круто обошелся с ними. Не посидел, не выпил по-человечески.
- По-человечески - это сколько? Бутылка? Две?.. Сколько, я тебя спрашиваю?
Он смутился.
- Дело не в объеме.
- Значит, и нечего рассусоливать. Все знают, кем был для меня Ганс, сколько всего он для меня делал, стало быть, сценические эффекты ни к чему. Впрочем, если хочешь выпить, давай. Я же вижу, что у тебя там из кармана топорщится.
- Всего-навсего «Амаретто».
- Лакай, Безмен, не запрещаю.
Помощник извлек плоскую бутыль, приложился к горлышку. Остренький кадык на его шее поршнем заходил вверх-вниз. Он глотал напиток, как младенец, припавший к материнской груди. Длинный, тощий, с блеклыми глазками и плохо выбритым подбородком. Как знать, может, в детстве его действительно не докормили молоком?..
- Уф! Бот теперь, кажется, готов. В смысле, значит, прихожу в норму.
- Мандражишь, Безмен?
- А что? Не каждый день такое случается. Ганс, считай, состоял при нас с самого начала. С первых дней основания корпорации. Всегда было на кого опереться.
- Это верно, опереться было на кого.
- То-то и оно! С утюгом и Каптенармусом, сам знаешь, все немного не так. Дин, конечно, тоже крутой, и парни у него аховые, но к нему не подступишься. Весь в себе… А Ганс был свой парень - и все о нас знал. Достоинства, недостатки. Всегда мог совет дать путевый…
Я недовольно передернул плечом.
- Только давай без скупых слез по шелушащимся мужским щекам! Обойдемся, хорошо?
Помощник шмыгнул носом, ещё раз глотнул бутыли, рукавом обтер губы.
- Как скажешь. Ящер.
- Вот так. Это уже лучше. Теперь можешь докладывать.
Безмен шевельнул бровями, взлохматил на голове жиденькие волосенки.
- Да все в общем в порядке. То есть, если ты бумагами интересуешься. С Барановичем мы и впрямь не прогадали. Мужчинка работящий, отрабатывает свой хлебушек в поте лица, явно хочет понравиться. В сущности «Харбин» уже наш. Примерно на две трети. Власти не топорщатся, Ахметьева нет, американцев, когда приедут, поставим перед фактом. Уже на следующей неделе можно ожидать денежного притока, что будет, кстати, весьма своевременно. Валютки-то ухнули за последнюю недельку - с хорошую кучу.
- Ухнули - это да, - я поморщился. - Ладно, начал с добрых новостей, приступай к плохим.
- Плохие тоже есть. И первая новость связана с маленькой таможенной неувязкой.
- Что такое?
- Сам пока толком не разобрался. Растаможивали, понимаешь, партию машин, и вышла накладка.
- Это у прибалтов, что ли?
- Ну да, ты ведь в курсе. Коридор там вообще-то надежный, и работают парни не первый год, но на этот раз что-то не склеилось, нужные люди в порт не явились. В общем, товар задержали на несколько дней, штрафик, само собой, наложили, а я из-за всех этих заморочек вовремя не обратил внимания. Вмешался, но с запозданием. Короче говоря, послали туда зелени, подкормили козлов, автомобили в конце концов пропустили. Но вот куда делись наши собственные братцы кролики, этого я до сих пор понять не могу. - Он помотал головой, судорожно прищурился. Очевидно, коньячок начинал кружить его головенку.
- Неужели нельзя до них дозвониться?
- Не в этом дело. Сеня их вызванивает каждые полчаса, но на связь никто не выходит.
Я нахмурился.
- Там, кажется, Густав все контролирует. Он-то что говорит?
- Густава тоже не можем найти. Словно все в тартарары провалились. Ни помощников, ни компаньонов, никого.
- Черт!.. Пошли туда кого-нибудь поголовастей. И обязательно с охраной! - я зябко поежился. - Это, Безмен, не маленькая неувязка! Нет! Был бы какой прокол, нас давно бы уведомили, а если люди пропали, надо разбираться по полной программе. Самым скрупулезным образом!
- Понял, - финансист кивнул. - Кого-нибудь пошлем. Завтра же.
- Завтра же… - Я недовольно вздохнул. - Сегодня надо было посылать. Брать билеты на авиа и вперед.
- Надо было. Так ведь вон какая запарка! Бумаги по «Харбину», то-се, а тут ещё и Ганс…
- Ладно, не начинай сызнова. Что с фильмом? Или уже забыл про него?
- Забудешь такое… - Безмен странно покосился из меня, неловко сунулся рукой к плоской бутыли.
- Пей, пей! Я уже сказал: разрешаю. Он снова забулькал, опустошая посудину. Не сразу оторвавшись, сипло признался:
- Не вкурил я ничего, босс. Ровным счетом ничего. То есть пытался сопоставлять по времени, по местности, по присутствующим в кадре фигурантам да только ничего у меня не получилось.
- Так-таки ничего?
Он жалко поморщился.
- Не могли нас снимать! Ну, не могли - и все тут! В девяти случаях из десяти получается, что… Словом, ерунда какая-то получается. Потому как не водится в природе такой аппаратуры. Вон хоть у Августа спроси, он в этих делах - супер! И с людьми ерунда, и по времени - сплошные накладки. Очень похоже на то, что весь фильм - сплошная инсценировка с артистами и прочей требухой.
- Это не инсценировка, я уже говорил!
- Тогда… - Безмен истерически хохотнул. - Тогда получается, что нас снимали покойники!
- Что ты несешь!
- Говорю, как есть. Один-то эпизод со мной связан, а я такие вещи отлично помню. Не было там никакой камеры! И быть не могло!.. Или взять, к примеру, ту стрелку с Тишей. Ганс мне её преотличнейше расписал - и как все было на самом деле, и что вы увидели потом на экране. Это же на пустыре происходило, за флигельком генеральским. Я это место знаю, даже планчик подробный набросал. В фас и профиль. Кроме Ганса, тебя и двоих ребят никто туда носа не показывал. А Тиша лежал на земле, когда вы уходили. В кадре все так и снято, он лежит и будто бы глядит вам в спины, понимаешь? Вы уходите, а он смотрит. Такая вот интересная закавыка.
Меня передернуло. В висках сдвоенно ударило незримыми молоточками, спину лизнул призрачный ветер. Откинувшись на спинку сиденья, я зажмурился.
Черт подери! А-ведь так оно все и было! Четверо возвращаются к машинам, один все время оглядывается. Кажется, Гошик. Он самый аккуратист, вечно боится, что забудем на месте какую-нибудь улику. И четверо неестественно высокие, - вид такой, будто действительно снимали с самой земли. Через глаза покойника.
Я стиснул кулаки. Может, и другие кадры слеплены из того же теста?.. Что нам тогда показывали-то? Машина Беса - лощеная, длинная, только что из мойки. А рядом мы. Медленно приближаемся к автомобилю. Несколько темных фигур. Секундой позже камера вновь показывает нас, но с иного ракурса. Мы уже за стеклом, и кто-то из парней Дина старательно прикладывает к плечу гранатомет, начинает целиться. Не куда-то, а прямо в камеру!.. И потом то же самое с Хромом… Вот он падает, встает, испуганно поворачивает голову, почти натыкаясь на пистолет Лешика. И снова камера меняет дислокацию. На экране толстые губы Лешика и черный подрагивающий зрачок…
Я зажмурился. Господи, что же это? Безмен-то, получается, прав, хотя и хочется его за эту правду побить. И впрямь поработал парень! Не давил тараканов по стенам, - угадал то, чего не угадали мы. Он-то тех кадров не лицезрел, а мы лицезрели. Значит, могли бы скумекать… Хотя что тут скумекаешь? Действительно всерьез предположить, что фильм скроен из последних, запечатленных покойниками минут? Да ведь это бред! Чушь голимая! Тогда и впрямь проще поверить в сотканную проказливым мастером инсценировку - пусть самую искусную, самую изощренную. Есть же сейчас цифровые формы записи. По обычному фото могут оживить на экране кого угодно. В Голливуде в последние годы этим только и занимаются. Дорого, конечно, но эффектно…
- Вылазь, - чуть слышно шепнул я.
Безмен встрепенулся, неловко стал дергать дверную ручку. Я ухватил его за плечо.
- Если Артур ещё в зале, огорошь его этим ребусом. Расскажи все, как есть. Пусть выдаст версию с точки зрения наркоты, дурмана - словом, чего угодно! У Августа спроси про возможность цифровой подделки. Все понял?
Безмен кивнул.
- Вот так! И чтоб эту мистическую ахинею про покойников я больше ни от кого не слышал.
- Будет сделано, босс! - Безмен часто закивал. - Где тебя искать, если что?
Я чуть подумал.
- Либо у себя, либо у Сильвы.
Финансист наконец-то выбрался из машины, не оборачиваясь, тронулся в ночь. В зеркальце заднего обзора я пронаблюдал, как сгорбленный, нелепо размахивающий длинными руками, он шагает обратно к ресторану. Следом за ним скользил Сеня Рыжий, его нынешняя тень. Моей собственной тени уже не было. Ее отодрали от меня, отсекли небрежным взмахом чужого скальпеля. И сказать по правде, без этой тени я чувствовал себя препаршиво.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Поставьте мир хоть на попа! - в итоге получите все тот же несчастный земной шарик. О. Ссалк
Кто-то за дверью определенно суетился, я даже слышал приглушённые голоса. Однако открыли мне только минут через пять-шесть, пришлось постоять, потоптаться, подумать. Зато успел прочесть с десяток незамысловатых шарад на стенах, сосчитать на подоконнике количество мумифицированных мух, полюбоваться на сваленные между рамами использованные двухкубиковые шприцы. Неугомонная молодежь торопилась и здесь, наскоро ширяясь в грязных подъездах, выплывая на улицы неустойчивыми, пьяными кораблями. Огни Эльма зажигались в их безумных глазках, и где-то в городском океане явственно начинал звонить траурный колокол. Юные наркоманы брали курс точнехонько на звучные удары. Через реку Лету перебирались, обгоняя самых седых пенсионеров… Щелкнул замок в двери, я повернул голову. Разумеется, это была она.
В знакомом, уже основательно потертом на локтях халате, в матерчатых простеньких тапочках, Сильва выглядела все равно замечательно. Такова особенность истинной красоты. Ее хоть в мешковину обряжай, хоть в платья от «Версаче» - все одно не испортишь. А лучший способ узнать, изменился ли человек, это зайти к нему через парочку-другую лет, чтобы увидеть в том же дверном проеме, в той же позе и том же одеянии. Что касается Сильвы, то обошлось без пугающих трансформаций. Годы прошлись по ней мягкими мазками, лишь чуточку подсушив лицо и округлив фигуру. Зато удивительным образом увеличились её чудесные агатовые глаза. Так мне, по крайней мере, показалось. И как встарь я опять подумал, что напрасно она не позирует художникам. Любителей подобной живописи нашлось бы немало. Я первый купил бы портрет Сильвы.
- Павел, ты? Какими судьбами?
Я заметил, что она не сразу отступила в сторону, в комнату пропустила лишь после секундного замешательства. Примечательный нюанс! Есть такое качество у людей - забывать своих ближних после долгих разлук. Нечто подобное приключилось и с ней.
- Не рада?
- Что ты! Просто поздно, а ты даже не предупредил.
- Друг погиб, - буднично сообщил я. - Да и сам, как видишь, с палочкой ковыляю. Короче, нуждаюсь в утешении.
- Бедненький! - она произнесла это машинально, не задумываясь, и я тотчас поймал её за руку.
- Так давно не слышал твой голос. Поверишь ли, только во снах и приходит.
Трость упала на коврик, я притянул Сильву к себе.
- Ругай меня, девочка, ругай распоследними словами. Не произнесу ни звука. Был занят, воевал с налогами, ездил на встречи - все, разумеется, дешевые отговорки.
- Отговорки, - она растерянно кивнула.
- Но речь не о них, речь о нас с тобой. Клянусь чем угодно, как минимум раз в неделю вспоминал о тебе. И тосковал. Прямо грызло что-то внутри, скреблось. Зверек какой-то… Потом все, конечно, проходило, но ненадолго.
Она позволила себя обнять, и, чувствуя сквозь ткань её горячее тело, я прижал женщину к себе, жадно вдохнул запах её волос.
- Все тот же шампунь.
- Все тот же…
- Пойдем. Мне так нужно побыть с тобой!
Продолжая сжимать друг друга в объятиях, мы двинулись в её спаленку. Она тоже задышала учащенно. Притворством здесь не пахло, я это ясно видел. Однако на середине комнаты Сильва все же заставила меня остановиться. Наверное, я все же чересчур спешил.
- Ну что ты, котик? Что с тобой?
- Голова кружится.
- Бывает, - я погладил её по волосам. - Как ты жила все это время?
- Неважно, Ящер.
- А что так? Нелады с работой? С денежкой прижало?
Вместо ответа, она порывисто вздохнула. Значит, и то, и другое.
- Почему не звонила? Рассказала бы все, как есть. Устроил бы в один момент.
- К тебе дозвонишься! Там на телефоне сухарь какой-то. Кепарь, кажется. Ты ведь так его называешь?
Я тихо рассмеялся.
- Кепаря больше нет. Уволил к чертовой матери. Насовсем.
- Ну, не Кепарь, так другие… Да и не привыкла я клянчить.
- Гордая пташка! - я снова погладил её. По плечам, по откликающейся на прикосновения спине.
Все та же до мелочей узнаваемая Сильва. Мягкая, податливая, мгновенно отвечающая встречным пульсом… Всполошившись, я потянулся к карману.
- Да! Совсем запамятовал. Это тебе. Маленький сувенир, - достав из крохотной коробочки золотой перстень с аметистом, я сделал попытку надеть его на палец Сильвы. Она неловко отдернула руку.
- Эй, дружок! В чем дело?
Нащупав нечто чужеродное, я удивленно опустил голову. Сюрпризу все-таки суждено было состояться, и в чем дело можно было и не спрашивать. Дело заключалось в кольце. Теплое местечко на безымянном пальце оказалось занятым, и разглядел я это только сейчас. Она нервно стиснула кулачок, а я озадаченно поджал губы. Славный визит! Приплыть издалека на огонек - и оказаться третьим!..
Выпустив Сильву из объятий, я с любопытством осмотрелся. Все было правдой, присутствие в доме мужчины ощущалось вполне зримо. И не какого-нибудь заезже-приезжего, а стабильного, имеющего свои шлепки, выписывающего на адрес Сильвы экономические газеты и журналы. Завелась уже, наверное, и своя любимая кружка, - вот тут, под торшером, должно быть, и попивает кофеек новый хозяин дома. По вечерам листает периодику, разгадывает ребусы.
- Анекдот - наоборот, - пробормотал я. - Где же у нас муж? Неужели в шкафу?
- Ящер, только обещай мне! Ты его не тронешь - Сильва испуганно ухватила меня за рукав.
- Господи, да что ты на меня так смотришь? Hе зверюга же я, в конце концов, - я порывисто притянул Сильву к себе. - Елки-зеленые! Как все-таки жаль!
Она сделала попытку вырваться, но я держал крепко.
- Ну же! Один-единственный! Последний и прощальный…
Наши губы слились, я закрыл глаза. С ней это тоже получалось по-особенному. Сильва принадлежала к категории чувственных женщин и млеть начинала от малейшей ласки. Вот и сейчас мне захотелось ощутить хоть в самой малой степени свою желанность. Всего-то секундный отклик! Все, за чем, собственно, и пришел.
Уже когда она стала задыхаться, я оторвал её от себя. Глаза у неё сделались совершенно хмельными. В зрачках плясало доменное пламя, лепестки ноздрей трепетали. В таком состоянии с ней можно было вытворять что угодно, но это было бы уже свинством.
Нет! Все-таки права Надюха. Плохо, когда тебя любят за что-то. Истинная любовь - необъяснима, и я, видимо, таковой никогда не знал. Если Елена привлекла меня когда-то своими сногсшибающими формами, то Сильву я полюбил за голос. Такая вот ерундистика! Никогда раньше не понимал, чего ради иные особи западают на различного рода бардов, тем паче, что до Высоцкого большинству из них тянуться и тянуться, но когда на одной из презентаций, дьявольски скучной, кстати сказать, я разглядел вышедшую к роялю Сильву…
Точнее, все было не так. Как там она выходила, во что была одета, я не знал и не видел. До всех этих пустяков мне не было дела, пока она не стала петь. Именно тогда я и встрепенулся. И весь лощеный сброд, что бренчал бокалами и пустословил по углам, тоже поутих. Я даже не знаю, как это описать и объяснить. Одно дело - глазеть на солистов в телеящике, и совсем другое - слушать их вживую. Почему, наверно, и предпочитают театральные произведения кинопродукции. Птенчиком вытянув шею, я двинулся на голос. Дамочка стояла возле рояля, делала ручкой обтекаемые движения, а я по-прежнему не видел ни лица её, ни фигуры. Пение заслонило все. Буквально с первых строк я понял, что уеду с этой чертовой презентации только вместе с ней. Голос певицы обволакивал, укутывал нежным коконом. Не зная в сущности о ней ничего, я преисполнился уверенности, что увезу её к себе домой. Так оно и произошло. Я не вился вокруг да около, - двинул буром и напролом. Уже через минуту нам удалось уединиться, и, не теряя времени даром, я выложил ей все, что думал о её таланте. В ту минуту я был опьянен ею, и Сильва это безусловно видела. Вполне возможно, некие доброхоты успели шепнуть ей на ушко мои отправные данные, а может, и не шептали ничего, но, если не взаимность, то уж по крайней мере толику любопытства я в ней разжег. Укротить хищника - тоже задачка из заманчивых, и ресторацию она покинула, держа - меня под руку. Роман у нас закрутился бурный и стремительный.
Самое смешное, что охладевал я к Сильве чрезвычайно быстро, но всякий раз назад возвращал её голос. Что-то в этом таилось стародавнее - от пения морских Сирен. Прост включалась в голове музыка, начинал звенеть знакомый тембр, и, бросая дела, я вновь торопился к ней - к первоистоку своего неразрешимого любопытства. Может, и не выдумывал ничего бродяга Гомер про остров поющих див. Как было так и описывал.
- Ладно, - я перевел дух. - Зови своего благоверного, тихо-мирно попьем чайку, и я слиняю.
Рука вновь непроизвольным движением обвила стан. Не удержавшись, я погладил её по ягодицам. Все-таки в последний раз, а последнее - всегда.
Через минуту из кладовой выбрался её супруг. Очкастый худосочный студентик. Так, по крайней мере, выглядел этот недотепа с добрыми близорукими глазами. И видно было, что смущен он до крайности, совершенно не знает, что сказать и как себя вести.
- Поздравляю! - я первый протянул руку. - Знал бы ты, какое сокровище у меня отбил. Впрочем, знаешь, конечно.
Сильва стояла рядом, краешком языка растерянно облизывала припухшие губы. Видно, боялась оставить нас одних.
- Чай, - напомнил я ей. - Пару кружечек и хорошо бы с мятой.
Когда она двинулась в сторону кухни, поймал её за руку и протянул перстень.
- А это мой свадебный подарок. Примешь?
Она кивнула и, забрав перстенек, вышла. Глазами я вернулся к супругу-студенту.
- Ну-с? Как звать тебя, счастливчик?
- Иван, - робко представился очкарик.
- Значит, не перевелись на Руси ещё Иваны? Отрадно… - Я присел на софу. Сильва шебуршилась на кухне, гремела посудой. Опасаться было нечего, и я шепотом поинтересовался: - Какие проблемы, Ваня? Давай начистоту! Жить-то есть на что?
- Да вроде есть, - он тоже перешел на шепот. - Только со сценой у неё никак не выходит, а у нас в институте…
- Ты работаешь в институте?
- Ну да, физика твердых тел. В общем, ситуация не самая лучшая.
- Понимаю. Бабок с наперсток, мэрия чихает на вас в три дырочки, ни кассаций, ни дотаций. Побагровев, Иван кивнул.
- В общем, близко к тому.
- Выходит, оба на мели… А зачем в чулан полез. Испугался, что ли?
- Я нет, это Сильва велела. Она в окно выглянул и сразу поняла, что это вы.
- Значит, семейным кораблем правит дама? - хмыкнул. - А что? На неё это похоже…
Мы помолчали. На минуту каждый задумался своем.
- М-да,.. Ну, а про меня она что-нибудь рассказа вала?
Иван перестал мяться по стойке смирно, осторожно присел рядом.
- Послушайте, что было, то было. Важно другое. Мы любим друг друга, и я попросил бы… То есть, если это возможно, я настоятельно порекомендовал бы вам не вмешиваться в нашу жизнь. Это личное, поймите!
- Понимаю! Личное - оно всегда личное!
- Да, да! Каждый человек имеет право на собственную судьбу, на свободный выбор.
- Да разве ж я спорю, Иван? Конечно, имеет! - я шутливо погрозил ему пальцем. - А ты смельчак, Ваня! Хоть и в чулан от меня спрятался.
Он побагровел.
- Я попросил бы вас… Попросил бы тебя!..
Опаньки!.. Я ухмыльнулся. Крохи достоинства парня, судя - по всему, имелись. Было очевидно, что он заводится, и я приложил палец к губам.
- Чшшш! А то рассержусь… - Я прислушался бренчанию на кухне. - Давай-ка, Вань, пока она не видит, вот что с тобой обговорим. Знаешь, что такое чек на предъявителя?.. Вот и ладушки! Я вам тут нарисую цифирку, а ты уж не поленись, сбегай потом банк.
- Нам ничего не надо!
- Врешь, Ваня! Надо! Как всем нормальным человечкам. Кушать хлебушко, мыться шампунями, прыскать на себе дезодорантами, покупать приятные безделушки. Когда кругом сплошные заплаты, это всегда невесело. Короче, считай это приложением к перстеньку. А ещё телефончик черкну заветный. На самый крайний случай. Скажешь, от Сильвы, тебя внимательно выслушают. Все, что надо, передадут мне.
- Но я не совсем понимаю…
Сунув ему в руку чек, я поднялся.
- Ты там за мной прикрой тихонечко. Не буду я пить чай, лады?
Иван, приободрившись, поплелся за мной следом.
- Ей что-нибудь передавать?
Я остановился на пороге.
- Дурак ты, Вань, хоть и физик. Что можно таким женщинам передавать? Их захватывают и увозят с собой. Во дворцы, в замки и прочие крепкие клетушки. А я пустой ухожу, кумекаешь? Так что гляди в оба, не проворонь. И телефончик не теряй. Мало ли что в жизни бывает…
Я аккуратно прикрыл за собой дверь, прихрамывая стал спускаться по ступеням. Запоздало припомнил, что забыл в гостях трость. Но не возвращаться же за таким пустяком!
Лицо горело, в висках болезненно пульсировало. Да уж!.. Такого со мной ещё не бывало! Никогда-никогдашеньки. И поди ж ты, - случилось! То есть, может, и черт с ним, но мучила какая-то мальчишеская Досада. Крякай, не крякай, а у клыкастого могучего
Ящера увели бабу! Из под самого носа! И кто увел-то! Кто?!
Впрочем… Окажись это какой-нибудь самодовольный торгаш с цепурой на шее, я бы скорее всего отсюда не ушел. Поговорил бы с хозяином жизни по душам, объяснил бы кто есть кто, вежливенько выпроводил вон. Но худосочный физик Ваня из нищающего НИИ - являл собой иной коленкор. Их у нас и без того били да выметали - в войны, в чистки, в революции. Числятся ныне российские вани в Красной распухшей до непомерной толщины Книжице. А коли так, то и нечего плакаться. Было да сплыло. Забыл и простил. За одного Витька - одного Ивана. Арифметика вполне конкретная.
Все к худшему в этом. худшем из миров, и эту ночь мне пришлось провести в офисе, поскольку к Елене ехать не хотелось. Я был отчего-то уверен, что, увидев её глаза, сломаюсь и передумаю. По той же самой причине я отключил факс и все телефоны. Хотелось напиться и с автоматом двинуть в рейд по гот родским улицам. Все равно, как те боевички с лентами на лбу, что ринулись в столицу повоевать. Ох, как понимал я этих волков! В конец осатаневших зверюг у которых с вертолетов постреляли все их выводки Верно говорят, и крыса, зажатая в угол, готова метну ться к горлу. Вот они и метнулись. Меня никто никуда не зажимал, просто так уж сподобило, - родился там, где не положено, выбрался на свет Божий под красный запрещающий свет. Не я эти сроки и эту географию подгадывал, а соизволения у меня никто не спрашивал. Сунули головой в ведро с водой и приказали дышать. И задышал ведь! Как все остальные. Только никто не запретил мне при этом ненавидеть. Чиновников за продажность, нынешних нуворишей за шакальи ухватки, сионистов за сионизм, а антисемитов за антисемитизм. Всем нужны были стрелочники, а я не хотел быть, как все. Лучше уж быть белой вороной, - каким-нибудь Майком Бониславским, боксером-камикадзе, челюстью прущим на кулаки. Или батькой Махно, который перевоевал со всеми без исключения режимами, справедливо почитая современников за отпетых сволочей. И с Семеном Петлюрой сабельки скрестить успел, и от дружбы с Львом Каменевым уклонился. С азартом колотил австрийцев, а после, пластаясь с Деникиным и Шкуро, посылал куда подале жаднючих комиссаров. Вороватого атамана Григорьева за еврейские погромы шлепнул без малейшего колебания, под красными знаменами штурмовал в лоб Турецкий вал, но и с большевичками немедленно рассорился, стоило тем посягнуть на святое - на самостийность с земелькой.
А что? Может, так и следовало себя вести в те годы? Чтобы не выпачкаться в сомнительных союзах? Хотя… Я в этом смысле предпочел бы, пожалуй, усатого Иосифа. Вот уж где все было предельно ясно! Человек не любил всех разом и мечтал не об отдельно взятой стране, не о материке и не о социалистической Европе, - хренушки! Этот гигант мыслил на порядок масштабнее! Куда там наполеонам и цезарям! Молчаливый усач всерьез уповал на освоение земного шарика в целом! Не больше и не меньше. И черт ведь его знает! - слопал бы всех скопом, подари ему судьба ещё десяток лет жизни. Не остановили бы его ни общественное мнение, ни ядерные фугасы Трумена. Уж я-то хорошо представлял, что пережил этот драконище, узнав ранним утром о нападении на российские границы другого усатого вояки. Не страх, не панику ощутил забияка кавказец - что за ересь и блажь! - одну лишь горчайшую досаду, что опередили. Ибо нападение комкало розовую мечту, срывало все планы, означая отсрочку глобального передела. Хуже нет, чем топтаться и ждать, - в особенности ждать такого великого подарка, как возможности манипулировать не сотнями миллионов жизней, а миллиардами и миллиардами. И никуда бы не делись ни американцы, ни англичане, ни тем более - поднаторевшие в революциях французики. Тоже шагали бы бодренько в первомайских шеренгах с флажками и шариками, на разновеликих языках скандируя имя любимого вождя, неся транспаранты с его святым ликом. Заокеанское снобье по сию пору не осмыслило, какую, в сущности, жуткую амбразуру прикрыли собой русские иваны. Или не жуткую? Может, лишилась планета величайшего шанса познать нечто, чего не познает уже никогда?..
Где-то он сейчас - бедолага атолл Бикини? Сколько рыбьих, насекомьих и животных душ унес тот безжалостный взрыв? Однако рука не дрогнула. Кто-то отважно подписал, кто-то нажал заветную кнопочку. Вот и с нами приключилось подобное. Стиснуло, скрутило и разорвало в едкую пыль, развеяло диссидентской взвесью по миру. И все равно оклемались. Вопреки всяческой логике.
Экстремафилы - бактерии, тяготеющие к агрессивным средам. То есть могут жить и в ином, но предпочитают огонь, соляную кислоту и серные нечистоты. В сущности, микробы тут ни причем. Это о нас - о колонии бактерий, именуемой человечеством. Экстремафилы…
Я достал из потайного холодильничка бутылку «Посольской», наполнил рюмку и выпил. Наверное, зря. Почему? Да потому что завтра была война. Завтра. И опять была. Жуткая книга о жутком времени. Хотя… Нынешнее - намного ли слаще? Особенно если представить себя среди руин Грозного, в горящей Словении или каком-нибудь Карабахе? Хотя что там представлять! Я пребывал в тысячах километров от очагов боевых действий, но и здесь каждодневно в план жизни включался обязательный посвист пуль с обязательными жертвами. Поэтому напиваться - категорически воспрещалось. Войну встречают с трезвой головой и сжатыми кулаками. Кулаки я уже сжал, голову следовало поберечь - тем более, что её без того кружило. Черные мысли сплетались в бурливом хороводе, заставляли думать о том, о чем думать не хотелось.
Любить ближнего своего… Как же это непросто, когда ты живешь на такой планете! Сдаем, видите ли, экзамен на сертификат зрелости! Полюбишь, уйдешь через дымоход в космос, а нет, - останешься на второй год, на третий и четвертый. Чтобы снова созерцать и созерцать, отыскивая образ чарующий и примиряющий, смазывая укусы несуществующим бальзамом, пытаясь поверить в то, чему доказательств нет и быть не должно. Потому что согласно Надюхиной логике - с доказательствами и последний дебил поверит. Да и не верой это будет уже назваться, - сделкой. А я… Я - всего-навсего Ящер. Ящер укушенный. И бальзама у меня нет, потому что нетерпение и глупость - вот два кита, на которых неустойчиво покачивается плоский, как тарелка мир. Маркс завещал дожидаться расцвета капитализма, когда созреет класс-могильщик, но Ульянов посчитал на пальцах и решил, что долго, что этак можно не дожить и не вкусить, и весь наш скороспелый капитализм, чуть поднатужившись, уложился в несколько месяцев. Смешно? Ничего подобного. Десятилетиями глотали, как должное. Такой уж талантливый народ! Зачем ждать, если можно не ждать? И в данном случае я тоже марионетка, принимающая правила игры, как должное. Единственная уступка - моя нейтральность по отношению к Ивану и ему подобным. Чудаки - они всегда инородцы, существа не от мира сего, этакие пятнадцатисуточники, угодившие в компанию рецидивистов. Гуляя рядом, в отличие от нас продолжают жить где-то в ином потустороннем измерении. Вот и пусть там остаются. Нечего их трогать, благо есть свои - в серых шкурках, слюняво-зубастых, с облезлыми хвостиками. Когда же свет перевернется, соскользнув с китовьих хребтов в пучину, то и разлетимся мы, должно быть, в разные стороны. Мы вниз, а они вверх. Адью-адье, братишки! И не попадайтесь нам больше на космических тропках! К чему вам земля, когда есть небо?
Снова булькнула бутыль. Пальцы стиснули хрустальную рюмочную ножку…
Очередной классический пример: один идиот спросил другого идиота: «Сколько людей из старого общества придется уничтожить, чтобы создать счастливое будущее?» Спрашиваемый не смутился и не задержался с ответом: «Необходимо думать о том, сколько их можно будет оставить.» Вот вам и вся человеческая философия. От Ромулы до наших дней…
Я прыснул, сопоставив одного Ромулу с другим, недоуменно уставился на бутылку. Половины уже не было, а остановиться я не мог. Хандра навалилась центнерами душного воздуха. И что-то надо было срочно делать, чтобы не сорваться, чтобы не выкинуть какую-нибудь сумасшедшую шутку.
Шаткая тень от моей фигуры без спроса качнулась. Грубо переломленная стеной и полом, она казалась уродливой и горбатой.
- Ну? А тебе чего? - я взглянул на неё с ненавистью. - Пошла к черту! Слышала, что я сказал!
Ее повело, потянуло неведомым течением. Словно водоросль она заколыхалась не в силах оторваться от моих ступней. Но черная голова успела таки дотянуться до настенного, зеркала, по плечи погрузилась в небытие серебристой амальгамы.
- Вот, значит, как! Интересно… - С рюмкой в руке я приблизился к зеркалу. Здорово, друзья! Вы меня видите, а я вас нет. Даже одного из вас - наиболее мне нужного - и того не вижу. А было бы здорово посмотреть, кто же я есть на самом деле! Не эта же хищная плоть, что привлекает женщин и заставляет трепетать мужчин!
Меня снова качнуло. Должно быть, от смеха. Обольститель женщин и враг мужчин!.. А ведь первое целиком и полностью вытекает из второго. Амосов уверял, что всегда и всюду будут привлекательны прежде всего здоровые, грудастые толстушки. Не знаю, как там насчет толстушек, но то, что хищники привлекательны, это точно. Работает примитивный инстинкт самосохранения. Потому как даже самые романтичные дамы понимают: дитеныш от кулакастой гориллы имеет больше шансов уцелеть, хотя… Тот же Иосиф с успехом доказал обратное. Этого рябого, невысокого человечка, с покалеченной рукой, слабоголосого и сгорбленного, по воспоминаниям Молотова, женщины просто обожали. А мужички от одного его прищуренного взгляда получали инфаркт. Какой же напрашивается вывод? А вывод такой. Все, что мы видим, лишь тень и отзвук настоящего. Аура - не аура, но что-то и впрямь существует помимо телесной оболочки, что тоже способно кусать и царапать, на расстоянии атаковать и обволакивать. Все мы - подобие спрутов, щупалец которых обычное зрение не видит. И только чутье временами подсказывает: не все, что ухватывается сетчаткой глаза, живет и здравствует на самом деле. Ой, не все! И как знать, возможно, более истинной полнокровной жизнью живут как раз наши фантомы, а мы лишь зыбкая их тень в этом насквозь иллюзорном мире.
Я опрокинул в рот очередную рюмку, с силой швырнул её в зеркало. Кувыркаясь, отчего-то удивительно медленно она пробила равнодушное серебро и точно в прорубь погрузилась в чернильную мглу. Зеркала уже не было, на меня смотрел черный провал прямоугольника, и на лице я ощущал явственное веяние могильного холода. Тьма приглашающе манила, и я знал, что именно в ней найду все интересующие меня ответы, подобно грибам-поганкам соберу их в лукошко, чтобы после вывалить в котелок памяти, сварить жутковатую похлебку, съесть и умереть от ужаса…
Те же американцы, говорят, грибов вовсе не собирают и не едят. А мы едим. И на кухоньках любим сидеть за прозрачными стакашками. Мы вообще многое делаем, чего не делают они. Хотя чего я на них взъелся? Из-за «Харбина»? Чепуха какая! Пропади он пропадом со всеми своими миллиардными оборотами! Просто у них тепло, а у нас холодно. Вот и все отличие между нами. Другая сторона Земли, вторая щека планетного личика. Врежь по одной, вторая тоже запунцовеет. Потому что они наши фантомы, а мы их тени. А иногда, наверное, наоборот.
Я шагнул в зеркало, и ноги по колено погрузились в мягкое. Жирный, чуть тепловатый пепел образовывал подобие сугробов, сажистые хлопья кружились в воздухе. Сумрачный горизонт, отсутствие всяческого неба. И только где-то далеко впереди всполохами мерцал крохотный костерок - зыбкий маячок, к которому я и стал продвигаться, глубже и глубже увязая в мучнистом пепле. Температурка здесь была ещё та! Как в какой-нибудь Сахаре. И в то же время было страшно холодно. Черт его знает, каким образом это сочеталось. Возможно, сместились шкалы и критерии, может быть, изменилась моя собственная температура. Зубы щелкали, выбивая дробь, руки приходилось прятать в карманы. Теперь я уже рвался к костру не из праздного любопытства. Мне необходимо было добраться до теплого, я жаждал согреться.
И пришло вдруг на ум странное: всю свою жизнь я только и делал, что остывал. До абсолютного нуля и много ниже, потому что абсолютного ничего нет и не было - хоть по Эйнштейну, хоть по фрактальщикам. Как писал Искандер, световое пятно, что дает костер, - это то самое жизненное пространство, что в действительности необходимо человеку. Все прочее - от лукавого, от бесовщины.
И снова неуместный смех всколыхнул грудь. Потому как и Бес, и Лука пребывали в числе моих давних клиентов. Бывших и сплывших. В ту же безотказную Лету. Забавно, но страшненькую эту речку по сию пору никто не осушил и не запрудил, не зарядил в трубы на нужды подземных городов. Как тысячелетия назад, мрачная и полноводная, она давала приют всем и каждому, с послушанием тягловой лошади доставляя многочисленных пловцов к океану безвременья.
Опора из-под ног исчезла. Зажмурившись, я повалился вперед, силясь ухватиться хоть за что-нибудь. Но, уцепив словно щенка за шкирку, чудовищная сила уже несла меня назад - все быстрее и быстрее. Я брыкался и егозил ногами, как велосипедист, но все было тщетно. Спиной я прошиб зеркало и, влетев в кабинет, растянулся на полу.
В затылке обморочно загудело, пульсирующе ныло в висках. Вставать не хотелось. Не хотелось открывать глаза. Все, что я мог узреть, я видел уже сотни раз. И, нашарив в кармане блокнот, я раскрыл его на середине, прикрыв лицо, как пляжная разнеженная дама. Повинуясь желанию, создание, эта скользкая рыбина с угриным телом, блеснула напоследок чешуей и погрузилась в торфяные воды ночного Лох-Несса. Встрепенувшиеся чудовища медлительно заработали ластами, потянулись к ней со всех сторон. Начинался час кошмаров.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Пустыня - это сад Аллаха, из которого он удалил всю лишнюю жизнь, чтобы человек по достоинству мог оценить одиночество. Восточная мудрость
Утро выдалось напряженным. Еще до десяти я успел обзвонить десяток людей, побывать на собственном рынке и парочке супермаркетов, пройтись по лоткам, заглянуть на мебельную, приобретенную недавно за бесценок фабрику. Что поделать - вынужденные визиты! Если император не посещает своих вассалов, вассалы быстренько забывают об императоре и сами норовят объявить себя таковыми. А посему косточками разумнее шевелить. Ради физического и психического здоровья. Тем более, что поводы для подобных визитов всегда найдутся. Трое напроказивших компаньонов получили от меня разнос, двоих я обласкал. Юный вундеркинд с Сеней Рыжим предоставили пред ясны очи Ящера план-проспект о пробном наезде на одну из столичных контор - тех самых, что развлекались зарубежным мошенничеством. Судя по всему, улов ребятки уже собрали, со дня на день могли исчезнуть с горизонта. Вундеркинд испрашивал высочайшего соизволения на акцию и умолял одолжить на время группу захвата. И то, и другое он получил. А в полдень агент из Москвы сообщил о некоем господине Икс, прилетевшем во главе небольшой делегации из солнечной Калифорнии. Перехватить штатовцев не удалось, калифорнийца встретили орелики из силовой структуры «Баязета». Отчасти это было скверно, но с другой стороны засветился очередной серьезный оппонент, мечтающий вернуть долю от былого пирога «Харбина». Перебросить нужное число мальчиков в столицу мы попросту не успевали, и я, коротко перемолвившись с Доном, тамошним большим человеком и по совместительству нашим союзником, договорился о небольшой примочке противнику. Уже в полдень офис «Баязета» был взят в кольцо столичным «Ятаганом», сработавшим под ОМОН. На глазах пораженных американцев ребята в масках сковали администрацию фирмы наручниками и, подталкивая стволами эскаэсов, вывели из здания. Получилось очень даже символично: «Ятаган» штурмовал «Баязет». Но главное, что чуть позже американцев без труда уговорили сесть в наши машины и отвезли в резиденцию Дона, куда я первым же рейсом отправил Безмена с Барановичем. Можно было бы чуток расслабиться, но с таможни по-прежнему ничего не сообщали. Затянувшееся молчание наводило на недобрые мысли. Зато гуднул тревожным звоночком далекий алюминиевый заводик в Сибири. Местные сепаратисты явно готовили небольшое восстание. По счастью, наши наблюдатели вовремя отследили шевеление среди тамошних держателей акций, и туда немедленно выехало двое наших финансистов, которых для надежности усилили эскортом из пяти атлетов. Словом, будни тянулись своим чередом, хотя и были помечены повышенной против обычного нервозностью. Впрочем, не одними гадостями потчевал разгорающийся день. Около двух часов в офис заявился бритый под урку Гонтарь - вчерашний зэк и сегодняшний полноправный гражданин российской федерации.
Мы чуть было не обнялись. Этого крепыша после смерти Ганса я был особенно рад видеть. В течение нескольких лет, он являлся моим личным «щитом», не раз спасал от верной смерти, да и по части интеллекта успел зарекомендовать себя наилучшим образом. Именно Гонтарь в какой-то степени мог заменить мне Ганса. Он да Шошин, который в прошлом работал у нас оператором по чрезвычайке, а ныне также сидел в местах не столь отдаленных. С Гонтарем можно было не бояться разъезжать по самым сомнительным «стрелкам», природный сыскарь Шошин подобно охотничьему псу шел на звук и на запах, выцеживая и выуживая любую значимую для империи информацию. Теперь Гонтарь сидел в моем кабинете, Шошина, увы, пока не было.
Про то, как сиделось, спрашивать я не стал, поскольку без того знал, что сиделось не столь уж плохо. То есть, если сравнивать с большинством сидельцев нашей великой и необъятной. Шошина затолкнули в «красную» зону, Гонтаря - в «черную», но мне это было без разницы. И там, и там имелись свои люди, а если бы таковых не оказалось, в ход пошла бы валюта и нужные волонтеры, конечно бы, объявились. Главная подстава, на которой государство спотыкалось и падало, носом бороздя грешную землю, в том и заключалась, что чалились у нас с эффектом «до наоборот». То есть, самые матерые в зонах не задерживались вовсе, лицам второго и третьего уровней предоставлялась целая система льгот, находящаяся в прямой зависимости от степени крутости субъекта. Зоны усиленно подогревал общак, подогревали частные вклады. Если «смотрящий» зоны получал добрый пай с красочной малявой насчет новенького, за судьбу последнего можно было не волноваться. В «красных» зонах подмасливали администрацию, в «черных» - воров. Там же, где правил беспредел, пускали в ход аналогичные методы - то бишь, самых вредных опускали, пугливых стращали, сговорчивых задабривали подарками. Помнится, в одной из зон, куда угодили в позапрошлом году трое моих подопечных, нам даже пришлось разжечь некое подобие революции, в результате которой тамошних отморозков шустро превратили в калек, разбросав по иным точкам, «хозяину» дали по ушам, администрации «поставили на вид». Словом, везде можно было добраться и дотянуться до значимых рычажков-шестереночек, предпринять нужные шаги. Разумеется, должным образом порадели мы и за Гонтаря с Шошиным - людей далеко не последних в нашей империи. Было бы славно, если в кабинет зашли бы сейчас оба, но с Шошиным, судя по утреннему докладу чинуши, выходила какая-то непредвиденная задержка, и приходилось радоваться тому, что есть.
Кивнув на свою неловко вытянутую ногу, я коротко ввел Гонтаря в курс дела:
- Такие вот пироги, Гонтарь. Кувыркнулись на машине, потеряли Ганса. Вместо него теперь Дин, Но этого мало, нужна тень, и с сегодняшнего дня тебе придется поиграть в старые игры.
На костистом лице Гонтаря не шевельнулся ни один мускул. Этот парень умел владеть собой. Пятерней проведя по ежику начинающих седеть волос, он без спроса взял со стола кофейник, до краев наполнил фарфоровую чашечку.
- Что, тянет на чифирок? Гонтарь кивнул.
- Есть немного. Но ничего, отвыкну… А ногу где помяли? Тоже в аварии?
- В ней, проклятой.
- Насколько серьезно?
- Так, чепуха. Зудит только страшно.
- Кто же это в вас плюнуть осмелился?
- Есть подозрение, что «синие». Во всяком случае, не обычная шпана. Очень уж редкую бомбочку использовали.
Брови Гонтари вопросительно шевельнулись.
- Видишь ли, нет ещё таких в свободной продаже. Начинка сугубо экспериментальная.
- Подробнее можно?
- Гранату нам кинули. С пентафленом. Оказывается, есть такая сверхскользкая гадость. Специально для автомобильных покрышек. Помнишь погоню в «Кавказской пленнице»? Вот и нас таким же макаром прокатили. Обогнали на мотоцикле и бросили под колеса. А там как раз поворот и обрывчик. Я стекло проломил и вылетел, те, кто внутри остались, гикнулись.
- Больно мудрено для «синих», - Гонтарь покачал головой. - Может, другой кто?
- Могли, конечно, и гости из столицы поработать, но очень уж скоренько для них. Мы их позднее ждали.
- А причем здесь столица?
- Как причем? - я улыбнулся. - Помнишь, кому принадлежал «Харбин»?
- Ну.
- Так вот, теперь он наш.
- Не хило!
- То-то и оно, что не хило! Уже несколько дней, как отвоевали. Еще немного, и оформим документально. Многих, разумеется, обидели.
Гонтарь присвистнул.
- Стэк жив?
- Списали. Вместе с Лафой, Лракулой и Микитой. Мороз, Хром, Бес, Лука - все тоже давно там. Баранович с Ромулой уже неделю, как пашут на нас.
- Флопа, слышал, тоже упаковали в землю?
- Да… Вышла тут одна поганая закавыка.
- И кто же поработал?
Я поморщился.
- Знал бы кто, не стал бы вас вызывать.
- Вас?
- Тебя и Шошина.
- Ясно. -Гонтарь сделал глоток, не удержавшись, качнул головой. - Да… А сидеть-то, оказывается, безопаснее! Сколько народу положили, окосеть можно!