Появился текст в рамочке:
– Марк, я сказала “нет”! Но не волнуйся, у нас не будет как у твоих родителей.
Усталость быстро высасывала силы, сдавливала тело. Елена Юрьевна развернулась и побрела обратно. Ноги гудели, и приподнимать их становилось все трудней, сердце трепетало в груди, будто схваченное сильной ручищей; из горла при выдохе летел тонкий, жалкий полухрип, полусвист. Стертые подошвы галош скользили по леденеющей кашице снега. Трость с силой упиралась в асфальт, после каждого шага отрывалась от него, двигалась вперед на несколько сантиметров и снова втыкалась, и на ее рукоять прилегала всей своей тяжестью Елена Юрьевна… Очень хотелось пить, губы горели, распухший язык не умещался во рту. Теперь одна мысль всецело заполнила мозг: «Скорей бы домой… Домой, прилечь…»
– Не впутывай в это дело моих родителей, Анна!
«Спасибо, Камилла! Я посмотрел твою страницу, очень мило! Приезжай ко мне в магазин, у меня куча новых книг!»
Сам он тем не менее впутал в это дело моего отца. Он все ему рассказал. И отец, когда мы с ним однажды оказались вдвоем, заговорил со мной об этом. Дело было в ту самую пресловутую пятницу, 21 сентября. Помню, стояло великолепное бабье лето: Нью-Йорк купался в ослепительных солнечных лучах, на термометре было больше двадцати градусов. В тот день была не моя смена, и мы с отцом обедали на террасе маленького итальянского ресторана, нашего с ним любимого. Заведение находилось довольно далеко от бюро отца, и я подумала, что если он зовет меня туда в будний день, значит, хочет поговорить о чем-то важном.
Приступив, наконец, к обсуждению с клиентом юридической стороны его вопроса, она в несколько приемов пробежала глазами ленту новостей Стивена.
…Упала она, не дойдя чуть-чуть, каких-то десятка шагов до парадного. Упала на живот, в последний момент успев подставить руку, защитить лицо. «Вот и все!» – объявил кто-то страшный, но желанный удовлетворенно и уверенно, возвышаясь над нею. «Да», – спокойно согласилась она. И ей казалось, что сырой асфальт под ней стал мягким и теплым, как перина, а рука в шерстяной перчатке – подушка… Усыпляюще постукивали капли о жесть, через окно глухо доносился однообразный долбеж современной мелодии; грустно мяукала кошка, сидя на борту мусоросборника…
И действительно, не успели мы сесть за столик, как он сказал:
– Разумеется, месье Дюронен, передайте от меня привет вашей супруге!
Она ждала. Сейчас, сейчас поплывет, почернеет. И остановится навсегда. «Вот и все, вот и все, – повторяла она и ждала, и убеждала себя: – Как брошенная собака, больная собака у родной двери…» И хотелось умереть именно так, и чтобы вот здесь нашли ее соседи. Окоченевшую, мокрую, грязную. В темном дворе, возле баков с отбросами. Ее будут жалеть, говорить о ней, обсуждать ее страшный конец… Можно лечь удобнее, перевалиться на бок, она чувствовала, что в силах сделать это, но такое положение, лицом вниз, казалось ей более страшным. Лучше, если найдут ее так… Бесконечно долбилась в стекла однообразно-тупая мелодия, кошка все так же одиноко и жалобно плакала, звала кого-то; Елена Юрьевна незаметно для себя, не желая этого, начала дремать. Толчками, дальше и дальше, повели ее отсюда куда-то… Она уверяла себя, что это не дрема, что это тянет ее в свое логово смерть. И она поверила, и с радостью следила, как угасает сознание, каждую секунду с замиранием сердца ожидая, когда провалится во мрак окончательно, освободится, отмучается…
Камилла облегченно вздохнула; хотя она и не была в курсе дела, ей удалось успокоить производителя зерна… а еще узнать в подробностях о состоянии здоровья его домашних.
– Анна, дорогая, я знаю, что у тебя семейные неурядицы.
– Ой, господи! – камнем ударил по ушам испуганный голос, и крепкие руки опасливо, осторожно потянули ее кверху. – Елена Юрьевна! Боже мой!
Избавившись от Дюронена, она спокойно перечитала сообщение Стивена и нахмурилась.
Я чуть не поперхнулась водой, которую в тот момент пила.
Она не отзывалась, она большим тяжелым мешком покачивалась от толчков, с интересом парализованного наблюдая, что же с ней сделают.
«Черт бы побрал этого Стивена! Он так пишет, как будто мы не виделись три дня, а не двадцать семь лет. Кем он себя вообразил?!» – подумала она.
– Можно узнать, кто тебе рассказал, папа?
– Тетя Лена, вы жи?.. Тетя Лена! Кто-нибудь! – трепетал испуганный, растерянный голос племянницы. – Что теперь…
Камилла отложила телефон и снова углубилась в текст.
– Твой муж. Знаешь, он боится за тебя.
«Вот, возвращалась со спектакля… или еще откуда там, и – вот. Неудобства ей доставляю. У них теперь это называется – напряги, – думала Елена Юрьевна, уткнувшись в шерстяную перчатку. – Пусть, пусть… Заслужить надо, а не по театрам бегать. Подожди, подохну, и бегай…»
– Когда мы познакомились, я уже работала в полиции.
– То есть ты готова всем пожертвовать ради того, чтобы остаться копом?
Наталья пыталась приподнять ее, но не могла. Побежала в парадное. Хлестнула дверь, отозвалась ей другая, застучали по ступеням каблуки сапог.
– Я очень люблю свою работу. Хоть кто-то может относиться к этому с уважением?
«Ушла», – уверенно сказала себе Елена Юрьевна, стала потихоньку подниматься. Сначала перевернулась на левый бок, нащупала трость. Подтянула ноги к животу и встала на карачки. Отдохнув немного – на колени.
Глава 8
– Ты каждый день рискуешь жизнью!
– Ох, слава богу, тетя Лена! – появилась запыхавшаяся племянница, бросилась помогать. – Живы…
– Папа, в конце концов, я с равным успехом могу попасть под автобус, выйдя из ресторана.
– Оставь! – прошипела старуха, сбрасывая руки девушки с пояса; сама, при помощи трости, со стоном и хрипом, поднялась. Побрела к двери…
Провалы памяти
– Не играй словами, Анна. Марк – фантастический парень, не наделай глупостей.
Время ничего не стирает, оно просто превращает воспоминания в обрывки: это следы провалов памяти.
В тот вечер мы с Марком крупно поссорились.
– Собирай вещи, Наталья. Не могу я так больше. Уезжай. Завтра пойдешь с утра в ЖЭК, паспортный стол, возьмешь с собой все книжки. За все заплачено? И за свет? Все, и подавай на выписку. Не могу я…
Образ лица, звук голоса, знакомое место, запах, который кажется таким родным, жар объятий… как будто всё это здесь – только протяни руку… а на самом деле так далеко!
– Поверить не могу, ты пошел плакаться отцу в жилетку! – в бешенстве кричала я. – Наши семейные дела никого, кроме нас, не касаются!
Елена Юрьевна, измазанная грязной талой водой, в мокром пальто и валенках, сидела на диване. Племянница стояла перед ней, глядя в пол, послушно кивала. Вид у нее был, будто она давно ожидала этого. Что тетка в конце концов прогонит.
– Я надеялся, твой отец тебя вразумит. Только он может как-то на тебя повлиять. Но, в сущности, ты только о себе и думаешь, о своем удовольствии. Ты поразительная эгоистка, Анна.
– Я думала, ты действительно… – продолжала, задыхаясь Елена Юрьевна, – а тебе лишь бы… Не хочешь, так вот порог – езжай домой. Лучше уж я одна, чем так…
* * *
– Я люблю свою работу, Марк! И я хороший полицейский! Неужели так трудно понять?
– Я же знал, что надо было выехать раньше! – воскликнул Ришар, в ярости стукнув рукой по рулю, когда машина остановилась в длинной очереди к шлагбауму в Сент-Арну, где начинался платный участок шоссе.
Хотелось не помнить, что Наталья два с лишним месяца была почти неотступно рядом, стерегла каждое ее движение; за все время выходила только в магазин за продуктами и один раз была в Эрмитаже. Но это помнилось… Как девушка, случалось, кормила ее с ложечки, купала, стирала белье, убирала квартиру. Елена Юрьевна давила в себе эти встающие против воли картинки, для нее была важнее сейчас обида, даже не на саму племянницу, а вообще – на всю прошедшую, заканчивающуюся, но никак не могущую закончиться жизнь. Обида на жизнь – смутно мелькнувшую, манящую, непонятную и интересную, как в спешке прочитанная, сложная, но прекрасная, кажется, книга. И снова не открыть ее на первой странице и как следует, не торопясь, ничего не пропуская, не перечитать. А Наталья, Наталья пусть простит. Она просто та, на кого можно излить хоть крупицу обиды, горечи, страха, досады. И девушка, терпеливо слушая тетку, кивая, по-настоящему не верила, что та может действительно выгнать ее; когда старуха выговорилась, Наталья примирительно сказала:
– А ты, ты можешь понять, что я устал за тебя бояться? Трястись, когда твой телефон начинает трезвонить среди ночи и ты мчишься на срочный вызов?
– Выбери полосу с электронным платежом, там дело всегда идет быстрее, – посоветовала ему Камилла.
– Я пойду ванну наполню, вам помыться надо. Хорошо?
– Не передергивай. Не так часто это случается.
– Вот только в уик-энд, когда все разъезжаются, этих полос нет; они просто идиоты, эти диспетчеры, настоящие дебилы!
Елена Юрьевна, отвернувшись, слепо глядела на стеллажи. Кивнула еле заметно. И попросила выходящую из комнаты девушку:
– Но случается. Ну правда же, Анна, это слишком опасно! Эта работа не для тебя!
– Наташ, не… не… потерпи. Скоро кончится. Потерпи, ладно? Ты меня поймешь… потом.
– Успокойся! Какой смысл нервничать? В любом случае до Аркашона шестьсот километров, давай уж проедем их спокойно.
– Откуда ты знаешь, какая работа для меня, а какая нет?
1999 г.
– Если бы твоя дочь не задержала нас утром на целый час, мы бы не застряли в этом аду!
– Знаю, и все.
– Просто удивительно, каким ты иногда бываешь идиотом…
Камилла схватила мужа за руку: у нее не было никакого желания всю дорогу слушать его проклятия в адрес пробок, жары, переполненных мест для отдыха, жалобы на детей и все прочее, что помогало ему выплеснуть раздражение.
– Твой отец со мной согласен!
– «Моя дочь», как ты выражаешься, и твоя тоже! Она еще три дня назад уверяла меня, что собрала свой чемодан.
Аркаша
– Марк, я выходила замуж не за своего отца! И мне плевать, что он думает!
– Она тебе врала, это же ясно!
И тут у меня зазвонил телефон. На дисплее я увидела, что звонит шеф. В подобный час это могло означать только чрезвычайную ситуацию, и Марк сразу это понял.
Свободное время они тогда проводили так: шлялись по Невскому и окрестностям и рифмованно обстёбывали все на свете. Даже недавно выпрыгнувшего с пятнадцатого этажа в Нью-Йорке Донни Хатауэя – «Хатауэй не нашел дверей». Жалости к нему не было – тридцать три года, до которых дожил Донни, казались им неприличной старостью для музыканта…
– Если ты такой умный, мог бы и проверить! И ещё, переключи это радио: оно только и делает, что каждые четверть часа перечисляет пробки: триста пятьдесят километров за десять часов – какое счастье!
– Анна, пожалуйста, не отвечай!
В тот день устали так, что ноги подгибались и до тошноты хотелось есть. В горле першило от ржания. И нужно было выпить. В тепле, портвейна, под горячую закуску. Решили завернуть в чебуречную на Майорова.
Ришар тяжело вздохнул; машины продвинулись еще на метр. Шлагбаум, казалось, исполнял какой-то странный танец: я поднимаюсь – ты проезжаешь; я опускаюсь – ты стоишь на месте!
– Марк, это шеф.
Люк заерзал. Ванесса, откинув голову и открыв рот, крепко спала с наушниками в ушах.
На первом этаже был бар и, как всегда, играла эстрада. Поднялись на второй.
– У тебя выходной.
– Пап, я хочу выйти, я устал.
– Вот именно, Марк. Если он звонит, значит, это важно.
– После шлагбаума я остановлюсь на первой же стоянке.
– О, привет, Жора! – увидел Михаил сидящего за столом в одиночестве чувака с длинными волосами и грустным узким лицом. Перед ним тарелка с чебуреками и ополовиненный стакан. И еще блокнот и ручка.
– Да елки зеленые, ты что, единственный коп в этом городе?
Люк не отступал:
Мгновение я колебалась. Потом приняла вызов.
Чувак шевельнул губами – типа улыбнулся. Привстал и снова сел.
– А она далеко, пап?
– Анна, – сказал шеф, – в ювелирном магазине на углу Мэдисон-авеню и Пятьдесят седьмой улицы захвачены заложники. Квартал оцеплен. Нам нужен переговорщик.
– Вы знакомы? – Михаил оглянулся на пришедших с ним. – Андрюша, Витя… А это Георгий из «Россиян».
Ришар раздраженно поднял глаза:
– Отлично, – ответила я, записывая адрес на бумажке. – Как называется магазин?
Андрюша и Витя по очереди пожали руку Георгию, но представились иначе. Первый, плотненький, невысокий, сказал – «Свинья», а второй, узкоглазый и тощий, – «Цой».
– Камилла, займись своим сыном, будь добра.
– Ювелирный Сабара.
– Жора, мы к тебе приземлимся? – спросил Михаил.
Дорога была тяжелой: машины то еле ползли, то совсем останавливались. Наконец они подъехали к Бордо; было уже шесть часов вечера, а им оставалось еще шестьдесят километров. Аквитанский мост и окружная дорога были забиты транспортом, который почти не двигался. Чтобы преодолеть пятнадцать километров до выезда на трассу А-63, ведущую в Аркашон и Испанию, Камилле, сменившей за рулем мужа, потребовалось полчаса.
Я нажала на отбой и схватила сумку с вещами, она всегда стояла у двери в полной готовности. Хотела поцеловать Марка, но он ушел на кухню. Я грустно вздохнула и ушла. Выходя из дому, я увидела в окне наших соседей, они сидели у себя дома в столовой за ужином. Вид у них был счастливый. И мне первый раз пришло в голову, что другие семьи живут, наверно, лучше нас.
– Ради бога…
Наконец, когда они выехали из города, потянулись песчаные равнины с купами приморских сосен; круговые развязки на въезде в Аркашон были преодолены быстрее, чем ожидалось.
Я села в немаркированную машину, включила маячки и умчалась в ночь.
Взяли по порции чебуреков по-ленинградски с соусом и две бутылки «Кавказа».
Камилла остановилась перед большим домом, который они арендовали на две недели. Дом выходил на пляж Перейр.
Жора сидел и смотрел в блокнот. Его чебуреки оставались нетронутыми, а вина в стакане слегка уменьшилось.
Дерек Скотт
– О чем призадумался?
С террасы первого этажа открывался великолепный вид: слева – дюна Пила и Аргенские отмели, впереди – Кап-Ферре, справа – Птичий остров и Аркашон.
Четверг, 13 октября 1994 года. День, когда рухнуло все.
– Так… – Жора перевернул блокнот исписанной страницей вниз, взялся было за чебурек, но не выдержал и сказал тихо, как-то скользь, словно пытаясь сделать вид, что не он выдал такую важную тайну: – У нас запись завтра.
Мы на полной скорости влетели на автозаправку. Тед Тенненбаум не должен был уйти.
Михаил перестал жевать, изумленно смотрел на длинноволосого.
* * *
Мы настолько увлеклись погоней, что я забыл про Наташу, которая пристегивалась на заднем сиденье. Джесси показывал мне, куда ехать, следуя полученным по радио указаниям.
– Гонишь.
Камилла жила с родителями в Аркашоне, пока не поступила в университет. Ее мать так и осталась в их маленьком домике в сосновом лесу на окраине города.
Мы свернули на 101-е шоссе, потом на 107-е. За Тенненбаумом уже гнались два полицейских патруля, которые всеми средствами пытались его остановить.
Жора не ответил, и Михаил понял, что это правда.
Ванесса и Люк росли, им было все труднее переносить тесноту и привычки бабушки. С тех пор как умер отец Камиллы, жизнь матери подчинялась неизменным ритуалам, которые не способствовали мирному сосуществованию трех поколений.
– Давай вперед, потом сверни на девяносто четвертое, – приказал Джесси, – перекроем ему дорогу.
– А можно с вами? Посмотреть, как вообще происходит… Жор, пожалуйста?
И тогда Камилла решила в этом году снять жилье. Ее мать приняла новшество с философским спокойствием и даже с некоторым облегчением. Это позволяло им регулярно видеться, избегая тех семейных разногласий, которые и порождают конфликты.
Я еще прибавил скорость, чтобы опередить Тенненбаума, и помчался по 94-му шоссе. Но, когда мы подъезжали к 107-му, нас подрезал черный фургон с логотипом на заднем стекле. Я едва успел его заметить.
– Ну, я не знаю. Не я там главный… – И Жора с неохотой, с усилием, но разговорился: – В красном уголке каком-то. Еще и, понимаешь, не наша команда только, а с этим… Аркаше какому-то будем подыгрывать. Блатарь, не наша зона вообще…
Я помчался следом. Он сумел оторваться от патрулей. Я твердо решил его не упускать. Вскоре перед нами показался большой мост через реку Серпент. Мы почти соприкасались бамперами. Мне удалось еще прибавить скорость, я почти поравнялся с ним. Впереди машин не было.
Михаила снова парализовало изумление. Некоторое время он глядел на Жору круглыми глазами, беззвучно приоткрывая рот. Потом выдавил:
* * *
– Аркадий Северный?
– Попробую прижать его к парапету на мосту.
Несмотря на то что приехали они довольно поздно и им еще предстояло перенести в дом все вещи из багажника, Ванесса и Люк думали только об одном: искупаться в море!
– Вроде Северный… А ты его знаешь?
– Отлично, валяй, – сказал Джесси.
Камилла и Ришар не возражали: поездка действительно была очень утомительной. Они взялись за обустройство дома, а дети побежали на пляж.
– Слышал пленки… И вы с ним?
В ту секунду, когда мы въезжали на мост, я резко крутанул руль и ударил сзади в фургон Тенненбаума. Фургон потерял управление и врезался в парапет. Но тот не выдержал удара, и фургон вылетел в пролом. Затормозить я не успел.
– Ну, песен пять своих споем – вот выбираю, какие будем… А потом ему, хм, аккомпанировать… Сегодня только договорились, а завтра запись. Но надо. Материала на три альбома, а ни одной записи студийной до сих пор…
– Мы заедем к маме до или после ужина? – спросила Камилла, осматривая стоящую в кухонных шкафах посуду.
– Жор, возьми побыть. Мы тихо себя вести будем.
Фургон Теда Тенненбаума рухнул в реку. А за ним и наша машина.
Ришар, только что закончивший свои передвижения между машиной и спальнями, устало опустился на диван.
– Вы? – Жора с брезгливостью посмотрел на жадно евших и пивших вино Андрея и Витю, которые, казалось, и не слышали разговор.
Часть третья
– А что, если мы заедем к ней завтра, ты не против? – предложил он.
– Ну да. Они тоже музыканты. Нормальные чуваки. Пусть учатся.
Ввысь
Поразмыслив минуту, Камилла согласилась с мужем:
Жора допил вино. Порция из четырех чебуреков по-прежнему была цела – совсем, наверно, остыла…
1. Наташа
– Ты прав, позвоню ей и скажу, что мы увидимся с ней перед тем, как идти на рынок.
– Хорошо, – решился. – Только, Майк, если там начнут выгонять эти, которые с Аркашей, вы не лезьте. Я не решаю… Вообще как-то мутно всё…
Четверг, 13 октября 1994 года
Он кивнул.
– Ладно, ладно, – кивал Михаил. – Адрес черкни.
Джесси Розенберг
Ришар смотрел, как его жена говорит по телефону с матерью. Камилла медленно ходила по дому, и казалось, уже чувствовала его своим. Она была красива; он никогда ей этого не говорил, но часто так думал. На ней сейчас были шорты «сахара» с большими карманами, красная маечка и сандалии на танкетке, и выглядела она вполне счастливой. Ришар не сводил с нее глаз. Несколько раз она ловила настойчивый взгляд мужа; и, наконец, закончив разговор, села на диван.
Жора вырвал лист и написал адрес.
Четверг, 13 октября 1994 года
– Завтра утром мы заедем к маме часов в десять, а после рынка вернемся к ней обедать.
– Не позже двенадцати.
Ришар ничего не ответил. Камилла помедлила, прежде чем продолжить:
Михаил кивнул и стал наливать ему вина.
В тот день мы погнались за Тедом Тенненбаумом, Дерек потерял контроль над машиной, и парапет моста разлетелся вдребезги. Я вижу, словно в замедленной съемке, как мы летим в воду. Время как будто вдруг остановилось. Я вижу, как поверхность воды приближается к ветровому стеклу. Мне кажется, что падение длится минут десять. На самом деле все случилось за несколько секунд.
– Тебя это не устраивает? Хочешь присоединиться к нам только к обеду? Может быть…
– Не надо. Мне хватит. Завтра нужно в нормальном состоянии быть.
Когда машина в миллиметре от воды, я вспоминаю, что не пристегнулся. От удара влетаю головой в бардачок. Свет меркнет. Перед глазами проходит вся жизнь. Я возвращаюсь в прошлое.
Он тронул жену за руку, и она невольно отпрянула, но это не было неприязнью. Просто нежность была так несвойственна Ришару, что она не сумела сдержать изумление. Он убрал руку.
– Правильно.
Смутившись, Камилла пролепетала:
Вижу себя девятилетним мальчиком, в конце 1970-х. После смерти отца мы с матерью переехали в Риго-парк, поближе к бабушке с дедушкой. Матери пришлось работать с утра до ночи, чтобы свести концы с концами. А поскольку она не хотела, чтобы я слишком долго болтался один после уроков, я должен был из школы идти к дедушке и бабушке, жившим на той же улице, где стояла моя начальная школа, и сидеть у них, пока не вернется мать.
Посидев еще минуту, Жора поднялся и, подхватив блокнот, не попрощавшись, вышел из зала… Его остывшие чебуреки Андрей и Витя поделили между собой.
– Прости, я… не ожидала…
Ришар как будто не расстроился, во всяком случае, не подал виду.
Если говорить объективно, дедушка с бабушкой были люди жуткие, но я любил их самой нежной любовью. Никто не видел от них ни доброты, ни ласки, а главное, они были абсолютно не способны всегда держаться в рамках приличий. Любимой фразой дедушки было: “Шайка мелких ублюдков!”, а бабушки – “Какое говно!”. Они твердили свои ругательства целыми днями напролет, словно два скрюченных попугая.
Точку нашли кое-как. Она находилась на проспекте Энергетиков, где дома похожи один на другой. Огромные, серые.
– Две недели отдыха! Никаких досье, красота! – воскликнул он, закидывая руки за голову. – Сегодня вечером ничего не готовь, пойдем ужинать в ресторан «Чайки» на пляже; я зверски хочу дорадо с фенхелем на гриле! Закат солнца на Кап-Ферре будет сногсшибательным, я уверен! А после ужина мы погуляем по пляжу, согласна?
На улице они бранили детвору и оскорбляли прохожих. Сперва слышалось: “Шайка мелких ублюдков!” Затем вступала бабушка: “Какое говно!”
Это был действительно жэковский красный уголок на первом этаже. Крошечная сценка со столом, справа от которого стояла фанерная трибуна, у стены – пианино. Традиционный для таких мест «Красный Октябрь». Напротив стола и трибуны – три ряда сидений. Таких, по четыре вместе, скрепленных рейками. На стенах висели стенды с какой-то поучительной ерундой.
– Конечно, с удовольствием!
В магазинах они не давали проходу продавцам. “Шайка мелких ублюдков!” – припечатывал дедушка. “Какое говно!” – добавляла бабушка.
– Ну вы и нарядились! – хмыкнул Жора, взглянув на Андрея с Витей. – Как на концерт пришли.
И добавила:
На кассе супермаркета они беззастенчиво лезли без очереди. Если покупатели пытались возражать, дедушка изрекал: “Шайка мелких ублюдков!” Если те же покупатели молчали из уважения к пожилым людям, дедушка изрекал: “Шайка мелких ублюдков!” А после того, как кассир, отсканировав их покупки, объявлял общую сумму, бабушка отзывалась: “Какое говно!”
– Для нас каждый прожитый день – концерт, – довольно задиристо ответил Витя, выпятив нижнюю челюсть, и тут же смутился, отвел от Жоры глаза.
– Когда мы в последний раз ужинали в ресторане вчетвером, с детьми?
Когда на Хеллоуин кому-нибудь из детей приходила в голову злосчастная мысль позвонить к ним и потребовать конфет, дверь с грохотом распахивалась, и дедушка орал: “Шайка мелких ублюдков!” За ним появлялась бабушка с ведром холодной воды и с криком “Какое говно!” окатывала их с ног до головы. Бедные ряженые малыши, мокрые насквозь, бежали в слезах по ледяным улицам осеннего Нью-Йорка, обреченные в лучшем случае на простуду, а в худшем – на воспаление легких.
– Не помню, это было очень давно, – ответил он, направляясь к террасе.
Андрей тоже хотел что-то сказануть, но Михаил, остававшийся в том же пальтишке, что и вчера, опередил:
– Сядем назад. Мешать не будем, как обещали.
Кроме Жоры в красном уголке находились еще четверо парней лет двадцати пяти. Длинноволосые, у двоих усы, у одного – бородка. Собирали ударную установку, подстраивали инструменты. На пришедших не обратили никакого внимания. Был и еще человек, плотненький, невысокий, довольно взрослый. Он посмотрел на пришедших с подозрением и тихо что-то спросил у Жоры. Жора так же тихо ответил, и человек, пожав плечами – мол, дело ваше, – уселся в первом ряду.
У бабушки с дедушкой сохранились привычки людей, переживших голод. В ресторане бабушка обычно перекладывала весь хлеб из корзинки к себе в сумку. Дедушка немедленно просил официанта принести еще, и бабушка продолжала заготовки. У вас были дедушка с бабушкой, которым официант в ресторане заявлял: “Если вы попросите еще хлеба, нам придется включить его в счет”? А у меня были. Сцена, разворачивавшаяся дальше, была еще невыносимей. Бабушка беззубым ртом клеймила официанта: “Какое говно!” Дедушка добавлял: “Шайка мелких ублюдков!” – и швырял ему хлеб в лицо.
– Гля, басуха реальная! – тихо воскликнул Витя.
Андрей хлопнул его по плечу:
Беседы матери со своими родителями сводились в основном к фразам типа: “Перестаньте сейчас же!”, или “Ведите себя прилично!”, или “Не позорьте меня, очень прошу!”, или “Ну хоть при Джесси придержите язык!”. Когда мы шли домой, мама часто говорила, что ей стыдно за родителей. Но мне не в чем было их упрекнуть.
– Ну и у тебя скоро будет, ты говорил.
– Копим по копейкам… Сами ведь каждый день: Витя, давай твой рубль, давай рубль…
– Инструмент, – сказал Михаил, – это главное. Сначала инструмент, а потом портвейн.
После переезда в Риго-парк я, естественно, пошел в другую школу. После нескольких недель учебы на новом месте один мой одноклассник выдал: “Тебя зовут Джесси? Как Джессика!” Не прошло и четверти часа, как мое новое прозвище было у всех на устах. И мне весь день пришлось терпеть шуточки вроде “Джесси – девчонка!” или “Джессика – телка!”.
– На пятнадцатилетие Ванессы, – подтвердила Камилла.
– Кто б говорил, – вздохнул Витя.
Из школы я вернулся в слезах, униженный и несчастный.
Парни на сцене, кажется, закончили подготовку. Барабанщик прошелся по своим тарелкам, бонгам и бочке, спросил недовольно взрослого человека:
Сцепив пальцы на затылке, Ришар обернулся и посмотрел на жену, сидящую на диване.
– Ну что, где аппарат? Уже четверть первого.
– Ты почему ревешь? – сухо спросил дедушка, когда я вошел. – Если мужчина плачет – он баба.
– Действительно, очень давно, – повторил он. – С сегодняшнего дня будем выходить, скажем… четыре раза… в месяц!
– Едут, – уверенно сказал тот, а потом не так уверенно: – Наверно, подъезжают.
– Меня в школе прозвали Джессикой, – пожаловался я.
Камилла сдержанно отнеслась к его энтузиазму. Она знала, что он недолго будет выполнять обещанное. Как только ежедневник Ришара заполнится делами, благие намерения быстро забудутся.
– А как вообще построим процесс? – заговорил Жора, до того самоуглубленно трогавший медиатором струны своей сказочной «мусимы». – Что это будет? Мы свое играем или подыгрываем этому вашему…
– Вот видишь, они правы.
Но сегодня вечером это было неважно, ей хотелось верить мужу, радоваться ему и их детям, жить этим настоящим – пусть даже хрупким и обманчивым.
– Ребятки-ребятки, – выставил руки человек, – сейчас приедет Рудик, он объяснит. Я тут так – дверь открыть, закрыть, проследить, чтоб пожара не было.
Дедушка отвел меня на кухню, где бабушка готовила мне полдник.
Она подошла к Ришару и уже сама взяла его за руку. Так они долго стояли и смотрели на пляж, туда, где Ванесса и Люк наслаждались спокойными водами Аркашонского залива.
– Что это он нюни распустил? – спросила бабушка.
– Понятно. – Грустный обыкновенно Жора беззлобно засмеялся. И стал наигрывать на неподключенной гитаре риффы. К нему присоединился сначала бас, потом – тихо-тихо – ударные, скрипка, закапало клавишами третьей октавы пианино. Получился такой хард-рок шепотом. Прекрасный и жутковатый саунд. Кажется, все ожидали, что Жора вот-вот запоет, но он не запел. И от этого прекрасная жутковатость только усилилась.
Она не произнесла ни слова; ей так хотелось, чтобы Ришар заключил ее в объятия, заставив поверить – пусть только на минуту, – что они снова стали юными, беззаботными влюбленными. Она представляла, как он тащит ее на пляж, и они, сбросив туфли, бегут по песку до тех пор, пока хватает дыхания, и он гладит ее губы мокрыми, солеными пальцами…
– Его одноклассники дразнят девчонкой, – объяснил дедушка.
И снова воображение Камиллы столкнулось с реальностью, которую она слишком хорошо осознавала.
В коридоре хлопнула дверь, послышались шаги. Потом дверь хлопнула еще раз, раздалось «да держи ее!», и в красный уголок вошел темноволосый, слегка кучерявый мужчина в громоздких очках, а за ним – невысокий, щупленький, чернявый, в расстегнутом пиджаке и при галстуке, с накинутым на плечи пальто. Левая рука была в гипсе и висела на бинте.
– Пффф! Если мужчина плачет – он баба, – заявила бабушка.
Она часто задавалась вопросом, почему все еще на что-то надеется? Почему упорно думает о том, что, несмотря на привычку, между ними снова пробежит искра и все изменится?
– Ну вот! Видишь, все согласны, – сказал мне дедушка.
Ришар не двигался. Камилла предложила присоединиться к детям:
– Эт что, – хихикнул Андрей, – Юрий Никулин, что ли, из «Бриллиантовой руки»?
Я по-прежнему не мог успокоиться, и бабушка с дедушкой стали давать мне добрые советы:
– Посмотри: кто бы мог подумать, что они весь год ссорятся! Пойдем к ним!
– Поколоти их! – сказала бабушка. – Не давай им спуску!
– Это, – голос Михаила стал строгим, как у учителя, – Аркадий.
Она не дождалась ответа и потянула его на пляж. Они прошли сосновый лесок, который защищал первую линию домов от океанского прибоя, и сели на бетонный бортик, тянувшийся вдоль велосипедной дорожки.
– Да, побей их всех! – одобрил дедушка, шаря в холодильнике.
– Этот, который блатарь?
Камилла дала дочери знак, что у них с Люком еще есть немного времени, чтобы насладиться своим первым купанием.
– Мне мама не разрешает драться, – стал объяснять я в надежде, что они придумают более достойный ответ. – А вы не можете пойти поговорить с учительницей?
– Тихо… Сидим и смотрим.
– С учительницей? Какое говно! – отрезала бабушка.
– Здорово, парни! – обратился к музыкантам на сцене мужчина в очках. – Готовы?
– Шайка мелких ублюдков! – добавил дедушка, извлекая из холодильника копченое мясо.
На Камиллу нахлынули воспоминания детства. В теплые месяцы она проводила со своими друзьями по школе, колледжу, а потом лицею долгие часы на этом пляже, который ничуть не изменился, несмотря на прошедшие годы.
– Мы-то готовы…
– Ну-ка, двинь дедушку в пузо, – велела бабушка.
– Знаешь, я часто спрашиваю себя, почему я уехала отсюда? – прошептала она, осторожно вынимая несколько сосновых игл, застрявших у нее в босоножках.
– А мы тоже через пять минут.
– Да, ну-ка двинь меня в пузо! – в восторге возопил дедушка, выплевывая кусочки холодного мяса, которое он жадно жевал.
Ришар тут же вывел ее из ностальгических воспоминаний:
Я решительно отказался.
И тут внесли пульт, громоздкий магнитофон, штативы, чемодан, из которого без промедлений, с какой-то автоматической отточенностью вынули микрофоны и стали устанавливать возле барабанов, пианино. Полетели разматывающиеся в воздухе шнуры, вонзались в розетки вилки… Это напоминало работу бригады электриков. Настоящих, а не из жэка…
– Ну, это ясно: чтобы поступить на факультет права!
– Не стукнешь – будешь девчонкой! – предупредил дедушка.
Во время этой круговерти чернявый с загипсованной рукой юркнул под трибуну и через минуту вынырнул без пальто и с порозовевшим лицом.
Камилла с сожалением взглянула на него и ответила:
– Выбирай: либо стукнешь дедушку, либо будешь девчонкой! – подтвердила бабушка.
– Стол сюда, – командовал один из электриков, – пульт сюда.
– Ну да, чтобы поступить на факультет права… но как можно было отказаться от такой прекрасной жизни? Иногда я спрашиваю себя: а что, если… – Она замолчала.
Поставленный перед подобным выбором, я ответил, что лучше буду девчонкой, чем сделаю больно дедушке, и весь оставшийся вечер они называли меня “девчонка”.
– Итак, – заговорил мужчина в очках, – объясняю положение дел. Мы хотим записать концерт Аркаши, – он указал на чернявого, – в сопровождении настоящей рок-музыки. Я слушал вас – вы настоящая музыка рок. Предлагаю такой сценарий. Сначала вы исполняете две-три свои песни…
– Если – что? – осведомился он.
Назавтра, придя к ним после школы, я обнаружил на кухонном столе подарок. На розовой наклейке было написано “Джессике”. Я разорвал бумагу. Внутри лежал светлый девчачий парик.