— Интересно, — хмыкнул я, пробежав список глазами, — это нужно каждый раз вносить, как приходишь в Поселок?

— Наверное, — пожал могутными плечами Баламут. — Да, ладно, проходите…

Рассердившись сам на себя за то, что бормочет такую ерунду, раздраженно сунул в рот сигарету.

— Нет уж, мы друзей не подводим! — я решительно скинул рюкзак и распустил ремни. — Держи.

Подал голос смартфон. Маюми.

— Что это? — Баламут равнодушно покрутил в руках блестящую коробочку со множеством отверстий и кнопок.

— Чего?

— Машинка для выдавливания прыщей. Сделано в Атлантиде.

— Мама только что проснулась, спрашивает, куда делся Кайт.

Бородавочник покосился на меня, вздохнул и извлек из-за пазухи необычную восьмигранную бутылку с изогнутым как у кальяна горлышком.

— Я еще его приведу.

— Вот, от себя отрываю! — страдальчески морщась, заявил он. — Фляжка-самобранка!

— Знаешь, после Тамона ей лучше, но мне как-то не по себе чуть-чуть. Она ведет себя как ребенок. И еще. Я ей сказала, что Кайта ты привел, а она опять не помнит.

— Чего-о?! — поразился Баламут.

— Кого? Меня?

— Самонаполняющийся сосуд, — пояснил я. — Вот тут кнопки сбоку, видишь? Белую нажимаешь — в бутылке молоко появляется, синюю нажмешь — вода будет…

Вместо ответа послышался вздох.

— А желтую? — оживился Баламут.

— Да-а, придется ее куда-то определять, — сказал Кадзумаса.

— Чай получишь, — буркнул Бородавочник, — с лимоном.

— Красную?

— А деньги? Где денег-то взять?

— Это подогрев…

От отцовской страховки после того, как расплатились с кредитом за дом, осталось кот наплакал. На эти деньги плюс те гроши, что удается откладывать Кадзумасе, сестра ухаживает за матерью. Как-то перебивается. Спасибо маминым родственникам, присылающим из деревни рис и овощи.

— Где тут коньяк или пиво?

— Извини, сестренка.

Водя пальцем по разноцветным выпуклостям, Баламут от азарта аж засопел.

— Не извиняйся. Что поделаешь — семья.

— Только квас есть — коричневая, — в голосе Бородавочника прорезались тоскливые нотки. — Выпивки тут вовсе нет!

— Откуда вы ее взяли, Крэг?!

Разговор закончился. Кадзумаса вдавил сигарету в пепельницу.

— Из летающей тарелки в море выпала, когда мы там с аквалангами ныряли.

— Ладно, теперь уж точно проходите! — повеселел Баламут. — И топайте сразу в Совет, на регистрацию. Он рядом с таверной «У Мироныча». Хильда этим занимается…

— Ну что, Тамон? Возьмемся?

Пес, покончив с едой, лежал рядом с Кадзумасой.

Полосатая лапа шлагбаума медленно приподнялась, открывая путь, и мы с Бородавочником дружно попылили вдоль пустынной улицы, плавно огибавшей холм, закрывавший от нас главное место Поселка — площадь торжища со складом и домами, принадлежащими трем старожилам: Миронычу, Баламуту и Аристотелю. Но если в первых двух жили именно Мироныч и Баламут, то в третьем доме давно уже никто не жил. А куда девался загадочный Аристотель, построивший его, никто не помнил. Более того, даже насчет личности этого парня было известно крайне мало — то ли философ, то ли строитель, то ли вообще инопланетянин, которого за бунт и инакомыслие высадили на первую попавшуюся планету, снабдив солью, мылом и портативным полевым синтезатором. По легенде именно Аристотель и построил первый дом-пристанище, с которого начался Поселок.

— Я про работу, о которой говорит Нумагути. Конечно, это жесть даже по сравнению с тем, чем приходится сейчас заниматься, но зато деньги. И потом, ты ж меня защитишь? Как маму сегодня.

И вот теперь, едва выйдя на площадь, мы с изумлением увидели над крыльцом дома Аристотеля яркую вывеску «Совет независимого поселения вольных собирателей». Ниже и сбоку прилепилась табличка поскромнее: «Регистрационная палата. Прием заявлений ежедневно с 12 до 13 часов».

Хотя глаза у Тамона были закрыты, при каждом слове хозяина он еле заметно шевелил ушами.

— По-моему, нам сюда, — сказал я, поднимаясь по скрипящим ступенькам на крыльцо.

— Да и на корм тебе надо заработать. Все! Решено!

— А может, не надо, Крэг? — Бородавочник опасливо покосился на вывеску. — Ну их к трилобитам!

Тамон открыл глаза и посмотрел на Кадзумасу.

— Хорошо, подожди здесь, — улыбнулся я, бросил ему рюкзак и толкнул тяжелую дверь.

И тому показалось, что он прочитал в его взгляде: «Ты думаешь?»

Я оказался в большой, ярко освещенной прихожей, в которой было еще две двери. На той, что напротив входа, висела табличка «Председатель», на другой — «Регистрационная палата», а под ней канцелярской кнопкой пришпилен листок бумаги с надписью печатными буквами «Ya na obede. Hilda». Пожав плечами, я вышел на улицу и сел на ступеньку рядом с Бородавочником. Тот уже успел закурить папиросу и дымил ей с весьма озабоченным видом.

Последовав его примеру, я сделал несколько затяжек, а потом объяснил:

4

— Облом, напарник. Мадмуазель Хильда изволят обедать.

Из дома вышли трое. Все невысокие, смуглые.

— Ну и… — обрадовался было Бородавочник, но тут же вновь посерьезнел. — Крэг, а может, нам тоже… м-мм, перекусить маленько?

Один из них подошел к машине и постучал в окно водителя. Кадзумаса опустил стекло.

— Мы же с тобой два часа назад по пол-фазана съели?!

— Кимура-сан?

— Я говорю, маленько…

Он назвал вымышленное имя, которое взял себе Кадзумаса.

— Вот проглот! Ладно, пошли к Миронычу.

— Типа того.

— Мигель, — сказал человек.

Мы пересекли площадь и остановились перед знакомым, приземистым домом, на котором теперь тоже появилась кричаще-аляпистая квадратная вывеска «Таверна «У Мироныча». Слава времени, внутри никаких особых изменений не произошло. По-прежнему за широкой, отполированной до блеска локтями посетителей стойкой маячила кряжистая фигура хозяина, по-прежнему в большом полутемном зале было малолюдно, пахло яблоками, квасом и жареной картошкой.

По-японски он говорил свободно.

Мы, как всегда, молча уселись за крайний слева от входа стол, а Мироныч, как всегда, ровно через минуту принес пару дубовых братин с душистыми шапками янтарной пены — квас у Мироныча отменный! Но едва мы сделали по первому глотку, как из дальнего угла раздался до боли знакомый голос:

— А это Хосе и Рикки.

— Клянусь времятрясением, это Крэг!

Кадзумаса кивнул. Эти имена тоже не настоящие.

Я присмотрелся к приближающейся тощей фигуре и, не сделав второй глоток, в полном изумлении поставил братину на стол.

— Садитесь.

— Чтоб мне в межвременье провалиться! Вицли?!

Мигель кивнул своим подельникам. Тот, которого назвали Хосе, сел рядом с водителем, Мигель и Рикки устроились на заднем сиденье.

— А то!

Мигель что-то пробормотал. Заметил в багажном отсеке Тамона, который сидел в приготовленной для него клетке.

Вицли сложился как скорняжный метр, усаживаясь между мной и замершим столбом Бородавочником.

— А собака зачем? — спросил Мигель.

— Откуда ты свалился, старый лис? Тебя уже все похоронили! — я с радостью пожал сухую, но еще крепкую ладонь старого собирателя.

— Это мой мамори-гами[7]. Понятно?

Мигель вопросительно наклонил голову набок.

Вицли-Пуцли был живой легендой Поселка. Его привел Мироныч, подобрав полумертвого от голода парня на окраине опустевшего после эпидемии чумы средневекового Парижа. Поступок, прямо скажем, рисковый. Оба вполне могли застрять в межвременье — просто не пройти через Дверь. Но, как я позже понял, в этом случае также сработал закон о последствиях осуществления гипотетически невозможных действий: раньше никому из вольных собирателей и в голову не приходило, что подобное возможно. Тем не менее повторить опыт Мироныча никто так и не решился. Найденыш очень быстро оклемался и таскался за спасителем повсюду как цыпленок за курицей, а когда с тем случилась знаменитая неприятность в триасовом болоте, не кто иной как Вицли приперся в Поселок и поднял собирателей на спасение ветерана. Так и осталось загадкой для всех, каким образом необученный найденыш сумел открыть нужную Дверь, потому что еще раз проделать это он не смог. Группе добровольцев пришлось несколько дней прочесывать негостеприимный триас, пока они не нашли место, где можно было уловить легкую временную рябь, оставшуюся после Двери.

— Guardian angel[8], — пояснил Кадзумаса по-английски.

С того дня Вицли стал знаменитостью, а позже — настоящим вольным собирателем, рисковым и удачливым. Но год назад вдруг пропал. Его искали, даже обнаружили последнюю Дверь, в которую он вошел — Пекин восемнадцатого века, но дальше след оборвался…

— А-а… понял.

— Рано, рано меня отпевать! — Вицли-Пуцли бесцеремонно отхлебнул из моей братины. — Ф-фу, что вы пьете?! Мироныч, будь другом, угости нас чем покрепче!

Мигель кивнул и быстро что-то сказал сидевшим сзади компаньонам.

— Так нету больше, Вицли, малыш, — ласково-извиняющимся тоном отозвался старик, — ты же вчера последнюю бутылку рейнского допил, а со склада теперь только за подписью Ильи Ивановича выдают.

— Не лает, не буянит.

— Пуцли!!! — вдруг заорал очнувшийся от столбняка Бородавочник и с размаха хлопнул приятеля по спине.

— Ангел-хранитель и нам не помешает. Как это будет по-японски?

Тощий Вицли едва не вылетел из-за стола, поперхнулся и ошалело уставился на приятеля.

— Мамори-гами.

— Друган! Живой! — продолжал орать Бородавочник, тыкая его под ребра пудовым кулачищем.

Мигель несколько раз повторил про себя это слово.

— Уймись, напарник!

— Ну, поехали, — сказал он.

Перегнувшись через стол, я перехватил руку Бородавочника, а после того как тот слегка успокоился, спросил у Вицли:

Кадзумаса отпустил стояночный тормоз.

— Так где ты пропадал все это время?

Нумагути выделил для этого дела «Субару Легаси», тщательно ее подготовил. Полуавтомат, и ездить на ней можно было как на обычной «ручке».

Тому наконец удалось утвердиться на стуле и обрести прежнюю уверенность.

— Ну что? Прямо в Кокубунтё[9]? — спросил Кадзумаса.

— Знаешь, Крэг, я и сам толком не понял, — признался Вицли. — Я тогда здорово опиума обкурился в Пекине. Очнулся — лежу на берегу озера на травке. Птички поют, солнышко светит — благодать! Рядом лесок небольшой, земляники и грибов там — видимо-невидимо. Ну, искупался я, позагорал, ягодки поел, поспал, еще раз искупался… А солнышко все светит и светит, а птички все поют и поют!..

Мигель кивнул.

— Ясно! — Я непроизвольно поморщился. — В яму провалился!

Было два тридцать ночи. Вокруг ни души.

Временные ямы для вольного собирателя являются самой страшной бедой после времятрясения. Попадают в них редко, в основном начинающие найденыши, возомнившие себя крутыми собирателями, но на моей памяти никто из них не вернулся. Лишь пару-тройку раз, когда после времятрясений часть ям выравнивалась, находили мумифицированные останки несчастных.

Объезжая камеры N-системы[10], Кадзумаса повел машину в центр города. Начав работать на Нумагути, он наизусть выучил, в каких местах в их округе установлены камеры, вдолбил это себе в голову.

— Ни хрена себе! — крякнул Бородавочник и сделал изрядный глоток из своей братины. — Как тебе удалось выбраться?

— Ты классный водила, — проговорил Мигель.

— А никак! — Вицли аж передернуло. — Через какое-то время…

Центр, несмотря на совсем поздний час, все еще сиял неоновыми огнями. На улицах было полно людей. Кадзумаса остановил машину на углу делового квартала.

— Через год!..

— Встречаемся здесь через полчаса.

— А?.. Ну да… Яма эта сама вдруг раскрылась, и меня вышвырнуло то ли в ледниковый период, то ли просто на полюс. Я едва не околел после того курорта возле озера.

Компания во главе с Мигелем вылезла из машины. Тамон так и сидел в своей клетке.

— Значит, было большое времятрясение, коли такая огромная ямища вывернулась? — Бородавочник озадаченно посмотрел на меня.

Когда его пассажиры исчезли из виду, Кадзумаса тронулся с места. Он весь покрылся потом — включенный кондиционер не приносил прохлады. В горле пересохло. Кадзумаса не заметил, как им овладела тревога.

— Не было, напарник, точно не было, — не очень уверенно сказал я. — Я бы почувствовал.

Он ехал без всякой цели, просто чтобы ехать. Как только в глаза ударял свет фар встречного автомобиля, сердце стучало так, словно били в набат. Чтобы хоть немного успокоиться, он поглядывал в зеркало заднего вида: как там Тамон, и всякий раз видел, что пес смотрит в другую сторону — то влево, то вправо, то через заднее стекло, то вперед.

— Но как же тогда?

Наконец Кадзумаса понял, в чем дело. Тамон все время поворачивал голову на юг.

Действительно, как? Сообщение Вицли сильно меня встревожило и насторожило. Если его освободило не времятрясение, то значит кто-то из вольных собирателей нарушил правило малых воздействий и взял какой-то значимый раритет, имеющий прямое отношение к развитию истории. Ткань времени в этом месте резко натянулась, и яма по соседству расправилась. Но кого могло занести в средневековый Пекин? Что там было взято? И главное — для чего? Все ведь знают о последствиях таких поступков, и нужны очень веские причины, чтобы пренебречь правилами.

— Что ж такое у нас на юге?

— Слушай, Вицли, открой нам Дверь, через которую ты в Пекин ходил.

Тамон на эти слова не среагировал. Просто сидел и смотрел на юг.

— А зачем это тебе, Крэг? — поинтересовался он.

Условленное время прошло.

— Да вот, мы тоже решили к китайцам прогуляться, — я незаметно подмигнул неандертальцу.

Кадзумаса остановился там же, где высадил своих клиентов. Держал машину только педалью тормоза — в готовности сорваться с места в любой момент. Руки на руле вспотели. Он обтер их о джинсы, но они тут же опять стали мокрыми от пота.

— Саранчи жареной с пивком погрызть, — поддакнул сообразительный Бородавочник.

— Все нормально, Тамон? — повернув голову, обратился к собаке Кадзумаса.

— Ну, это святое дело! — расплылся в улыбке Вицли-Пуцли. — Сейчас открою!

Тамон смотрел на хозяина. В глазах его была уверенность, они, казалось, говорили: «Все в порядке. Успокойся».

4.

Наконец из глубины квартала показались три человека. Пустая сумка, которую Мигель взял с собой, теперь раздувалась от содержимого.

Как слышал Кадзумаса, банда собиралась грабануть ювелирный магазин.

В Пекине восемнадцатого века было очень людно и суматошно — не город, а сплошной базар. Создавалось ощущение, что все только продают, но никто не покупает. Нас с Бородавочником орущие продавцы чуть на части не порвали, пытаясь всучить свой товар. Через полчаса голова моя гудела как колокол, а перед глазами плавали полуразмытые раскосые физиономии, кривляющиеся, подмигивающие, и почему-то показывающие синие языки. Бородавочник выглядел не лучше: глаза квадратные и стеклянные, нижняя губа отвисла и к ней приклеился подозрительный «бычок», больше похожий на опиумную самокрутку. Я протянул руку, оторвал «бычок» и выбросил его через плечо. Бородавочник этого даже не заметил. Он шел за мной, механически переставляя ноги, и, глупо улыбаясь, пялился во все стороны.

Они направлялись к нему неспешным, спокойным шагом, будто возвращались домой после того, как где-то опрокинули по несколько стаканчиков.

У меня появилось искушение плюнуть на все и отправиться по нашим обычным делам, но тут я вдруг заметил впереди, у рядов со знаменитым дэхуанским фарфором, знакомую сутулую фигуру.

— Быстрей давайте, — пробормотал Кадзумаса.

— Эй, напарник, очнись! — я чувствительно ткнул Бородавочника в бок. — По-моему, это Ёсик?

Ему казалось, что вот-вот зазвучит сигнал тревоги и завоет сирена патрульной машины.

— А?.. — лицо неандертальца приняло наконец осмысленное выражение. — Где? Кто?..

— Вон там, кажется, толчется не кто иной, как Проныра Ёсик.

Кадзумаса уже несколько раз мысленно представлял себе картину, как их преследует полицейский патруль. Здесь без шансов — хоть на «Легаси», хоть на чем — все равно не уйдешь. Рано или поздно догонят.

Я показал направление.

— Точно! Ну и глаз у тебя, Крэг! — Бородавочник зевнул во весь рот и почесал пузо. — Что же он тут делает?

— Поехали.

— Пошли, узнаем.

Мы двинулись к рядам, но тут вдруг Ёсик (теперь я был уверен, что это он!) как-то странно шмыгнул боком от прилавка в сторону, в толпу и быстро пошел прочь.

Мигель сел рядом с Кадзумасой. Хосе и Рикки устроились сзади.

— Неужели спер?! — выдохнул Бородавочник и азартно засопел: — Поймаем его, Крэг?

Двери закрылись.

Проныру давно уже подозревали в жульничестве и воровстве, но до сих пор никому на горячем его словить не удавалось. Одно из правил кодекса вольных собирателей гласило: «Воровство — прямой путь к времятрясению. Подбирать следует только утерянные во времени вещи…». И вот теперь мы наконец стали свидетелями того, как Ёсик это правило нарушил.

Кадзумаса вдавил педаль газа.

— Давай, напарник! — скомандовал я, и соскучившийся по приключениям Бородавочник сорвался с места, словно подхваченный ураганом.

— Не надо так быстро. Потихоньку, полегоньку. Спокойно. Окей?

Мигель несильно постучал сжимавшего руль Кадзумаса по левой руке.

Он не успел! Проныра заподозрил неладное, когда неандерталец был еще на пол-пути к нему. Оглянувшись, Ёсик увидел приближающееся лохматое возмездие, присел, а мгновением позже перед ним вспыхнул призрачно-жемчужный контур Двери. Проныра кинулся в нее головой вперед, будто в воду, и исчез. Рычащий Бородавочник в отчаянном прыжке попытался нырнуть следом, но было поздно. Дверь растаяла, и неандерталец растянулся во весь рост на пыльной мостовой. Когда я подошел, он сидел в окружении лопочущих китайцев и, отплевываясь, громко ругался так, как могли ругаться только в каменном веке.

— Э-э, извините.

Я поспешил успокоить его, похлопав по загривку, и сказал:

Кадзумаса немного отпустил акселератор. Нельзя привлекать внимание полиции. Надо быть осторожным.

— Идем, напарник, Проныру уже не догнать. Будем надеяться, что он не стащил нечто важное. Нам сейчас следует…

— Классный у тебя мамори-гами.

Договорить я не успел. Окружающий мир дрогнул, и по нему прокатилась волна искажений.

Мигель обернулся назад. Тамон все так же смотрел на юг.

Кадзумаса облизал губы.

Большая часть домов на улице, на которой мы находились, изменилась, они стали беднее и ниже, а толпа заметно поредела, причем европейские лица, там и тут видневшиеся раньше, теперь исчезли совершенно.

«Спокойно!» — убеждал себя он, выбирая улицы, где не было камер.

В тот же миг меня скрутил дикий приступ тошноты. Я согнулся дугой и меня вырвало. Бородавочнику, кстати, тоже досталось. Он позеленел и судорожно захрипел. Преодолевая слабость, я оглянулся в поисках ближайшей Двери, и вдруг она сама открылась прямо перед нами. Налетел ледяной ветер, и нас буквально втянуло в эту Дверь.

Пассажиры о чем-то переговаривались на своем языке, смеялись, курили. По их мирному поведению никто бы не подумал, что они только что совершили преступление.

Кувыркаясь, мы покатились по глубокому рыхлому снегу, но не завязли в нем, а несомые все тем же странным ветром, влетели в следующую самостоятельно открывшуюся Дверь. Выпали мы из нее в полной темноте на что-то мягкое и теплое. Причем это «что-то» тут же вывернулось из-под нас с громовым рыком, оказавшись гигантским саблезубым тигром, до нашего появления мирно спавшим под раскидистым деревом. Спасло нас лишь то, что у Бородавочника с перепугу прорезались древние инстинкты, и он, дико взревев, вскочил на четвереньки, приняв угрожающую позу. Тигра это слегка озадачило, и он, припав к земле, некоторое время в нерешительности ворчал и бил хвостом по траве. Этой заминки мне хватило, чтобы лихорадочно оглядевшись, увидеть знакомый, мерцающий контур следующей Двери…

Объездными путями Кадзумаса пробирался к месту, откуда их забрал. Остановился метрах в ста от дома, из которого они вышли.

5.

— Спасибо, Кимура-сан. Ну давай, пока.

— Как думаешь, Крэг, нас так расколбасило из-за Проныры?

Мигель вышел из машины с улыбкой на лице. Остальные двое последовали за ним. Тамон долго смотрел вслед удалявшейся троице. Никто из них не оглянулся.

Задав этот вопрос, Бородавочник лениво потянулся и сунул в рот горсть ягод земляничного дерева.

Кадзумаса набрал на смартфоне номер Нумагути.

— Все. Закончили.

— Мне кажется, не только из-за него, — я тоже сорвал одну ягоду с висевшей надо мной ветки. — Понимаешь, слишком странный эффект получился: до сих пор Двери никогда сами собой не открывались! Это нечто новенькое. Такое впечатление, время пытается как бы очиститься, что ли, от вредных для него воздействий, например. Словно в комнате появился плохой запах, и она сама пытается от него избавиться. Как это может сделать комната, у которой нет вентилятора? Ну, к примеру, она попытается вывернуться наизнанку. Вот так же и время.

— О! Спасибо за труды. Теперь домой, отдыхай.

— Допустим, но откуда взялось это? — Бородавочник приподнялся и стал набирать в шляпу крупные, сочные ягоды. — Ведь земляника всегда травкой была. И вообще, почему наша Дверь открылась не в начало времен, как должна была, а непонятно куда?

— Так и сделаю.

— В почтовый ящик загляни.

— Меня это тоже беспокоит, напарник, и очень сильно, — вздохнув, я сел и прислонился спиной к гладкому зеленому стволу. — Но ведь Проныра совершил покражу явно не для себя. Что его могло заинтересовать в средневековом Китае? Отродясь он антиквариатом не пробавлялся, наоборот, все больше техникой, электроникой всякой.

— Значит, действительно заказ выполнял, — Бородавочник жизнерадостно улыбнулся. — Крэг, пошли в Поселок! Найдем украденную Ёсиком китайскую хрень и накостыляем ему по шее принародно, чтоб неповадно было!

— В ящик? Зачем?

Я решил несколько охладить его пыл и напомнил:

Разговор оборвался на полуслове. Кадзумаса щелкнул языком от досады и рванул с места.

— Забыл про сквозняк и саблезубого? Ты уверен, что мы доберемся до Поселка?

— В нехорошее дело мы с тобой ввязались, Тамон. Ладно, поехали домой, спать.

Тамон опять повернул морду к югу.

— Чтоб ему мамонтом подавиться! — выругался Бородавочник. — Так что нам теперь, всю жизнь здесь землянику жрать?!

Дома, перед тем как зайти в квартиру, Кадзумаса открыл почтовый ящик и обнаружил в нем конверт из коричневой бумаги.

— Ты лучше подумай, кто мог Проныру на кражу подбить?

Схватив конверт, торопливо запер за собой дверь, вытер Тамону лапы. Дышал он уже спокойно.

Сказав это, я сорвал еще одну ягоду. Все-таки вкусные они были, заразы!

— Ну, не Мироныч же? И не Баламут — на фига ему это?.. — пробормотал неандерталец. — Может, Хильде что понадобилось?.. Нет, она теперь с Лёли… Илюха! Только он и мог!

Налив Тамону воды, Кадзумаса уселся на татами. Закурил. Выкурив сигарету до конца, взял в руки конверт.

Высказав эти соображения, неандерталец самодовольно почесал собственное, заметно раздувшееся от земляники брюхо и вопросительно посмотрел на меня.

В конверте оказалось двадцать десятитысячных[11].

— Молодец, напарник! — похвалил я. — Мне тоже так кажется. Больше некому.

За одну ночь он заработал столько же, сколько получал за месяц, перевозя краденое.

— Зачем он это делает? — удивился Бородавочник.

Если такую работу да раз в неделю…

— А ты как думаешь?

— Сестричку смогу порадовать, — пробурчал Кадзумаса и закурил новую сигарету.

Тамон растянулся рядом, закрыл глаза и сразу засопел во сне.

— Ну хорошо, тогда зачем остальные вольные собиратели подчиняются твоему найденышу? Они-то должны прекрасно понимать, что все закончится катастрофой. Что он с ними сделал?

Я вздохнул.

— Устал? — прошептал Кадзумаса и еще раз пересчитал деньги.

— Именно: что сделал. Ты правильно выразился.

— Что, что?

5

— Как тебе объяснить…

По всем каналам крутили одну и ту же новость.

Сегодня на рассвете трое неизвестных совершили ограбление ювелирного магазина в районе Кокубунтё. Похищены драгоценности и дорогие часы общей стоимостью около ста миллионов иен. Преступники с места происшествия скрылись.

— Объясняй, как есть.

Все действия Мигеля и его подельников от начала до конца зафиксировала установленная в магазине камера.

На экране было видно, как грабители в балаклавах, проломив ломиком окно, проникли в магазин. Там они спокойно разбили стеклянные витрины и побросали драгоценности и часы в сумку.

На все про все им понадобилось минут пять.

— Ну, вот чтобы тебе было понятно. Лёлик, он — чиновник, бюрократ. Ты не знаешь, что это за зверь, поскольку во времена первобытно-общинного строя их не было.

Видно, что работали опытные люди, говорил диктор. По мнению полиции, преступление — дело рук организованной группы, ведется расследование.

— Не было, — подтвердил Бородавочник.

— Вот так…

— В общем, долго объяснять, как они появились и каким образом дошли до жизни такой. Главное, что к концу двадцатого и началу двадцать первого века чиновники превратились в некое сообщество…

Кадзумаса колотила дрожь, пока он смотрел новости.

Он всего лишь шофер и к происшедшему вроде отношения не имеет, но реальная картина преступления, которую он увидел, живо дала ему почувствовать, что он является соучастником ограбления.

— А покороче нельзя, Крэг? — прервал меня неандерталец, который терпеть не мог длинных рассуждений.

И двадцать «десяток» не утешение. Если Маюми узнает, каково их происхождение, наверняка убиваться будет.

— Можно, — сказал я. — В общем, Лёлик этот вроде шамана. Плохого шамана. Охотиться он не умеет, огонь поддерживать — тоже. Собирать коренья и то неспособен. Умеет он лишь говорить красивые, непонятные слова и с помощью этих слов заставлять других на себя работать. Вот это он умеет просто великолепно, этому он учится всю жизнь.

— Но деньги есть деньги, — проговорил он, как бы уговаривая себя.

— Любой нормальный шаман, кроме всего прочего, еще должен предсказывать погоду, колдовать, чтобы охота была удачной, и лечить людей, — со знанием дела уточнил неандерталец.

Без денег не проживешь. А тут еще мать с прогрессирующей деменцией. Сестра, которая приносит себя в жертву, ухаживая за ней.

— Все верно. Чиновники долгое время тоже были полезны обществу. Однако с течением времени их умение заставлять других людей работать на себя лишь с помощью слов совершенствовалось. И наконец настал момент, когда они осознали, что работать им ни к чему. Зачем делать хоть что-то, если кормят и так, если все блага получаются не за умение работать, а всего-навсего за умело подобранные слова и интонации? Понимаешь?

Деньги нужны. Он на любую работу готов, лишь бы заработать. Что сделаешь, раз землетрясение лишило его работы, а другой не предвидится.

— Ах, вот как, — сказал Бородавочник. — И этот Лёлик…

Приходится хвататься за соломинку. А соломинка — это Мигель и его люди.

— Да, он всего-навсего занимается привычным делом.

Это, конечно, преступление, но, если схватиться больше не за что, другого варианта нет. Матери и Маюми просто не выжить.

— Зачем же мы его тогда притащили в Поселок? Ну я-то — ладно, не знал. А ты?

— Тамон! Пошли гулять, — окликнул Кадзумаса дремавшего пса.

Я молча развел руками. Что тут можно сказать? И на старуху бывает проруха.

Тамон сразу вскочил и направился к двери. Он успел так освоиться в квартире, будто прожил здесь несколько лет.

— Но, Крэг, ты же это сделал не специально?

Жильцы почти сплошь были люди бессемейные. Все уже ушли на работу, поэтому, когда хозяин с собакой вышли из квартиры, никто не стал приставать с разговорами. Теперь просто гулять, без всякой цели. В интернете Кадзумаса вычитал, что с собакой надо каждый день гулять минимум два раза по полчаса.

— Нет, конечно, — сказал я. — Мне как-то в голову не пришло, что Лёлик сможет найти применение своим способностям и здесь, в Поселке. Я должен был насторожиться уже тогда, когда он переманил Хильду у Баламута… Эх, да что там говорить!..

Бородавочник был — сама рассудительность.

Тамон не тянул поводок, а просто шел рядом с Кадзумасой с левой стороны, подстроившись под его шаг. Лишь иногда останавливался, чтобы поднять лапу у фонарного столба или рекламного щита.

— Здорово прошлый хозяин тебя воспитал.

Кадзумаса вздохнул. До сих пор ему по преимуществу встречались шавки, рвавшиеся с поводка, бегавшие где им заблагорассудится и заливавшиеся истерическим лаем при виде людей и других собак.

— Действительно, — кивнул он, — что там говорить? Сейчас мы должны придумать, как отсюда выбраться.

Тамон был совсем другой. Доверял человеку, который вел его на поводке, но сохранял чувство собственного достоинства, не считая себя полностью подчиненным хозяину. Они были как партнеры, хорошо понимавшие друг друга.

— Сделать это будет не просто трудно, а…

Но в одном месте хозяин и собака не сошлись во мнениях. Кадзумаса собирался повернуть из переулка влево, а Тамону захотелось направо.

Я снова не успел договорить. Земля под нами ощутимо вздрогнула, с дерева посыпались спелые ягоды, солнце, стоявшее в зените, вдруг начало быстро тускнеть как догорающий уголек, а стремительно темнеющий горизонт неожиданно пополз вверх.

— Что? Туда хочешь?

— Крэг! — заорал Бородавочник, приседая от страха. — Что это?!

В принципе было все равно, куда идти, и Кадзумаса согласился с выбранным псом направлением.

— Звиздец идет! — огрызнулся я, хватаясь за ручку проявившейся рядом Двери. — Бежим отсюда!

На следующем перекрестке Кадзумаса хотел повернуть направо, однако Тамон заупрямился и потянул прямо.

— Да нельзя туда. Там большая улица, много людей и машин. Гулять негде, — сказал Кадзумаса.

Мы прыгнули в проем Двери и буквально вывалились по ту сторону на… ту же поляну с земляничным деревом! Только в этот раз на нем не было ягод, ветви сплошь были усыпаны крупными белыми цветами, над которыми кружили большие толстые пчелы, подозрительно похожие на человечков в полосатых комбинезонах. Я пригляделся и убедился, что это действительно маленькие люди, похожие друг на друга как близнецы. У каждого из них в руках были крохотный веник и баночка, куда они сметали пыльцу. Причем за спиной у них работали вовсе не крылья, а крутились самые настоящие пропеллеры!

Тамон застыл на месте, глядя вперед.

— Крэг, это глюки, или я на самом деле вижу стаю эльфов? — слабым голосом спросил Бородавочник, вставая на ноги.

— Так это…

Земля снова задрожала, солнце покраснело, а горизонт пошел крупными волнами. Я опять открыл нашу Дверь…

Кадзумаса хотел потянуть поводок и тут понял, в чем дело. Тамон порывался на юг.

— Эй! Что там такое на юге? Там твой хозяин? Ты там раньше жил?..

Только с пятой попытки мы оказались на обочине знакомой песчаной дороги. Шлагбаумов теперь было два, и они, один за другим, загораживали проход, А еще по обе стороны от дороги появились заросли густого, колючего кустарника, явно заменяющего живую изгородь. Они тянулись до самого горизонта, не давая обойти шлагбаумы стороной. По идее мы еще могли воспользоваться Дверью, но кодекс вольных собирателей в пределах Поселка такие перемещения запрещал. И это было оправдано, поскольку возникающая после каждого перемещения временная рябь рассеивается не сразу. Если в пределах Поселка постоянно шастать через Двери, то рябь усилится и превратится, например, в резонансную волну. А там уже не далеко до мощного времятрясения. С ним же шутки плохи.

Тамон смотрел на Кадзумасу.

Караулка теперь стояла между шлагбаумами и за время нашего отсутствия разрослась до размеров небольшого домика. При нашем появлении из него вышел не Баламут, как мы ожидали, а не кто иной как Вицли-Пуцли, в новенькой пятнистой «комке», преисполненный чувства собственной значимости и надутый словно индюк.