Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Океан. Выпуск десятый







ПРИХОДИ К НАМ НА МОРЕ!



С. Мекшен

ВЕТЕР С МОРЯ



Кто там, невзвидев света,
Мечется, зол и черен,
Берег ломая?
                    Это —
Ветер с моря.
Вызов бросая пристаням,
С пресной водой в заторе,
Ночь разрывает выстрелом
Ветер с моря.
Тем, кто в тоскливость прячется,
Маленьким маясь горем,
Вытрясет душу начисто
Ветер с моря.
Тем, кто, как бедный родственник,
Тянет припевы в хоре,
Голос подарит собственный
Ветер с моря.
Сцепленный с бурей намертво,
С гладью небесной в ссоре,
Да никогда не оставит нас
Ветер с моря!



А. Коробкин

В СТРЕЛЬНЕ



Суда, в порту причал
                          освободив,
Зарю в моря буксировали
                               лагом.
Волнуясь, мы глядели
                            на залив
И берег вымеряли скучным
                             шагом.
Мы с гордостью
          тельняшки на груди
Носили…
И боялись наши мамы —
Далеко увезут нас корабли,
Погубят штормовые океаны.
О будущем тихонько
                       загрустив,
Готовились грядущее
                        осилить…
Мы синие полоски на груди,
Как волны семибалльные,
                             носили.



В. Коржиков

ОТПЛЫТЬЕ



Смотрю с тоской на каждое отплытье,
Глаза рукой от солнца заслоня,
Как будто
               на великое открытье
Друзья мои
Уходят без меня.
Еще не догребут до небосклона,
Еще они маячат наяву,
А я уже
           блуждаю у Цейлона.
Я десять бурь
                    давно переживу.
От долгих солнц и ветров рыжеваты,
Они домой придут издалека,
А я все слышу
                     привкус горьковатый
За море уходящего дымка.



В. Швецов

ЖДУЩИМ



Чертят небо острые мачты,
Перекраивая пургу.
Белым парусом обозначьте
Наши судьбы на берегу.
Не ищите за небосклоном
Вековую печали тень,
Приходите с земным поклоном
К морю пенному каждый день.
Будут звезды стыть или радуга
В голубых зеркалах волны.
Приходите хотя б ненадолго
К морю грусти и тишины.
Волны пенятся и сурово,
Дыбясь, катятся под обрыв.
Мы испытаны, как швартовы,
В дальних плаваньях на разрыв.



И. Слепнев

* * *



Восток просыпается рано,
Вскипает он зыбью морской.
Мальчишечьи вихри тумана
Взлохмачены солнца рукой.


Барашки белее, чем хлопок,
У яркой волны вдалеке.
Зеленые шарики сопок
У синего моря в руке.


Не ведая суетных тягот,
Забыв про житейский причал,
Летел бы все время на запад
И вечное утро встречал!..


Однажды поспорить с судьбою,
Сквозь юность, как ласковый дым,
Лететь бы за первой любовью,
Оставшись навек молодым.



ПЛЕЩЕТ МОРСКАЯ ВОЛНА



Е. Сигарев

НА РЕЙДЕ ДИКСОНА



Летними циклонами освистана,
Арктика капризна и ворчлива.
Восемь суток нас на рейде Диксона
Льды томят,
Забившие проливы.
Медно станет солнце заполярное.
Спать не спим,
И не услышать шутки.
Надоели, словно фильмы старые,
Метеопророчества на сутки.
Самолета с почтой ждем, досадуя,
Что погода не подвластна главкам.
Слушаем известия по радио,
Слушаем концерты по заявкам.
Как там,
На Востоке и на Западе?
На ночь накурив в каюте шаткой,
Говорим о белокурой Клайпеде,
Бредим черноглазою Камчаткой.
А вернемся в порт,
Где мы приписаны,
За столом припомним в разговоре,
Как держал нас лед на рейде Диксона…
Вспомним море,
И потянет в море.



Н. Суслович

ПОГРУЗКА УГЛЯ

Олегу Захарову


Подобно неграм из Анголы,
Черны и откровенно голы
Две сотни стриженых ребят.
Штурмуем курс «балтийской школы»
Две сотни стриженых ребят…
Над пирсом смех,
Над пирсом ругань,
Отложены бушлаты в угол
И бескозырки в якорях.


Мы в бункер загружаем уголь,
Чтоб кораблю бродить в морях.


Наш вид, пиратски-непотребный,
Не осквернит корабль учебный,
Что через год пойдет на слом,
И ветер юности целебный
Нас легким осенил крылом.


Усилия свои утроим,
А после пыль и сажу смоем:
На берегу устроен душ.
И солнцу вешнему откроем
Всю радость наших тел и душ.
Уходим…
Город бредит маем.
Иллюминаторы отдраим,
Хоть это и запрещено,
Мы воздух в легкие вбираем,
А он хмельнее, чем вино.


И этот вечный
                     ветер встречный.
Тебя запомнивший, конечно,
Оставивший незримый след,
У скал Курильских,
                             как очнется —
Вдруг бережно щеки коснется
Через каких-то
                       двадцать лет.



А. Еременко

КРАСНАЯ РАКЕТА

Повесть

КОГДА КАПИТАНУ ТРУДНО

Если рассудить, то у земного шара, как и у любого другого шара, нет ни верха, ни низа. И все же судно на восьмидесятые сутки рейса, обогнув с востока мыс Доброй Надежды, поднимается именно вверх. Гул машины кажется усталым, винт под кормой вспарывает воду с натугой, будто в лопасти вцепился сам Нептун.

Капитан танкера «Воронеж» Иван Карпович Тулаев, кареглазый мужчина с густыми темными волосами ежиком, сидел в каюте за письменным столом и прислушивался к шелесту воды за бортом.

В июле Южная Атлантика спокойна. И места здесь пустынные, без встречных и поперечных. От Кейптауна капитан проложил курс ближе к африканским берегам в надежде повстречать советский промысловый траулер и раздобыть рыбки к оскудевшему столу.

Тихо. Спокойно. А на душе у Ивана Карповича тревожно. Печень небось виновата. Разболелась — спасу нет. Настроение портит. Пора на чай в кают-компанию спускаться, а не хочется. Командиры привыкли видеть его веселым, быстрым на шутку, по-мальчишески озорным.

Капитан поднялся и подошел к лобовому иллюминатору. Слева от яростного тропического солнца бежала к судну дорожка сверкающих бликов. Смотри, какой добрый и красивый океан! Прозрачный, светло-голубой, с четкой линией горизонта впереди. Радуйся, капитан!

Радоваться не хотелось. Наоборот. Тулаев подумал о равнодушии океана к большим и малым человеческим бедам, о его затаенном коварстве, о жертвах, которые обрели вечный покой в прохладной бездонной синеве. Беспричинная тревога добралась до сердца и сжала его недобрым предчувствием. Зазвонил телефон. Тулаев вздрогнул и снял трубку. Из нее послышался деликатно приглушенный бас четвертого помощника Максакова:

— Иван Карпович, вы не отдыхаете? К вам можно?

— Можно, — ответил Тулаев, хотя предпочел бы обойтись без визитеров. Утешало одно: Максакову с шестнадцати на вахту, разговор обещал быть непродолжительным.

Максаков принес на подпись судовые роли для порта выгрузки.

«Ого! Вот это оперативность! До Ростока еще топать и топать», — подумал капитан.

Подписывая бумаги, он обратил внимание на осторожное дыхание четвертого помощника над ухом и понял, что предстоит разговор. Судовые роли — повод, демонстрация трудолюбия.

— Иван Карпович, не пора ли Фадея Фадеевича в третьи помощники перевести? — забирая бумаги, прогудел Максаков.

Еще не до конца веря в возможность такого нахальства, Тулаев наивно спросил:

— А кто это?

— Я, — без тени смущения пояснил Максаков.

— Фадей Фадеевич, экзамены придется сдавать.

— Сдам. Готов хоть сейчас.

Можно было взорваться и напомнить бывшему боцману, как тот, пробиваясь в командный состав, измором взял капитана-наставника, что по-английски он вместо «йес» до сих пор говорит «эс» (осел), что в штурманском деле кулаки-кастрюли скорее помеха, чем достоинство, но Тулаев сдержался и, не скрывая иронии, спросил:

— До чая думаете уложиться?

— Ну зачем? Можно вместо чая.

— Ладно, садитесь. С чего начнем?

— С техники безопасности.

— Прекрасно! Как проверяется подвеска для работы за бортом?

— Вопрос: как проверяется подвеска? — Сквозь тропический загар на лицо Максакова, похожее на круглую шайбу, от умственного напряжения моментально прорвался пот. — Берем, значит, мы ее… эту самую… подвеску…

Фадей Фадеевич посмотрел на сверкающий белизной подволок капитанской каюты. Его работа! Потом мельком глянул в лицо Тулаева и, не найдя на нем и грана сочувствия, громко понес околесицу. Максаков изобретал правила проверки в течение двадцати минут, а капитан уныло размышлял: и почему подчиненные так нещадно эксплуатируют его безотказность?

Другой на его месте на второй минуте максаковской ахинеи послал бы его к чертовой матери. Или еще дальше… К чертовой бабушке! Сколько времени ухлопал Тулаев, обучая Максакова английскому языку! Десятки хороших книг остались непрочитанными. И другие командиры с ним возились. Натаскали! А результат? Одним хорошим боцманом в пароходстве стало меньше, зато прибавился плохой штурман. И не скажешь ведь ему. Обидится!



Капитан упорно не отрывал глаз от полированной поверхности стола. Когда Фадей Фадеевич пошел на второй виток изобретательства, голос его стал сдавать. Появились нотки неуверенности, тревожные взгляды на часы. До заступления на вахту остались считанные минуты. Максаков пропотел до темных пятен на рубашке.

— Все, — сказал он, будто якорь отдал.

Тулаев молча достал из стола справочник по технике безопасности, не спеша нашел страницу, подчеркнул нужный текст карандашом и показал его Максакову. Правило проверки подвески уместилось в двух строчках.

Вопреки ожиданиям Фадей Фадеевич не стал спорить. Время поджимало! Он взял справочник, пообещал изучить его от корки до корки и прийти сдавать… после ужина.

— После ужина — кино, — напомнил Тулаев.

— Обойдемся без кино, — заявил Максаков, зная, что последнее время капитан перестал смотреть старые кинофильмы.

— Дудки! — вспылил наконец-то Иван Карпович. — Сегодня я иду в кино. А вам на вахте надо не к экзаменам готовиться — вперед лучше смотреть. Столкнемся с кем-нибудь — не оправдаетесь, что технику безопасности изучали.

— С кем столкнемся, Карпович? В океане пусто, хоть шаром покати, — примирительно пробурчал Максаков.

Какой боцман был! Стенька Разин… Ради флотских традиций он не одну бы персиянку за борт бросил. Когда Фадей Фадеевич ходил в боцманах, танкер блистал чистотой. Палубная команда в нем души не чаяла: уважают матросы крепкую физическую силу. Зачем его в штурманы понесло? К власти рвется. Так, без настоящей учебы, буром, и в капитаны выбьется.

Раздосадованный капитан не пошел в кают-компанию. Он приготовил в буфетной кружку крепкого чая и выпил его в грустном одиночестве. Расклеился в тридцать пять лет! Ну как тут не позавидовать стармеху Диомидову, который в свои шестьдесят с хвостиком носится по судну как заводной!

Воспоминание о Диомидове, который вот-вот должен принести на подпись машинный журнал, вызвало у капитана новый разлив желчи. Не повезло ему на стармеха. Не повезло! Когда назначили капитаном на «Воронеж», так гордился собой. Белый пароход! Плавать бы и радоваться. Так нет. На судне должен быть один хозяин — капитан. Стармех же Диомидов считает, что капитаны приходят и уходят, а он как принял судно от корабелов, так и работает на нем. Выходит, он хозяин.



Может, и ужились бы два хозяина, если бы подменный старший механик не выдал молодому капитану тайные запасы бункера, хранимые Диомидовым на черный день. То, что избавление от лишних запасов позволяло судну брать большее количество сверхпланового груза, Диомидова не волновало. Спор с ним на эту тему принес победу Тулаеву. Но взаимоотношения с «дедом» испортились. Жалея старика, капитан попросил перевод на другое судно. Начальство пообещало, но пока они вместе бороздили океаны и моря, проводя необходимые встречи на дипломатическом уровне.

Раздался короткий стук в дверь, и в каюту ворвался шустрый Диомидов. Подписывая машинный журнал, Тулаев для приличия спросил:

— Вячеслав Сергеевич, как с оборотами?

— Держим в норме, — ответил «дед».

— Что-то потряхивать стало. Может, надо прибавить или убавить?

— Нет необходимости.

Ушел старый Диомид. Есть в Беринговом проливе острова Диомида, такие же холодные и неприступные, как стармех. Не человек, а морж на стамухе…

Новые визитеры не дали Тулаеву придумать еще парочку прозвищ для «деда». Первый помощник и старпом пришли вместе, что отнюдь не говорило об их дружбе. Правая и левая руки капитана. Кто из них какая, Тулаев не знал. Предпочитал общество старпома Семена Николаевича Десятника, но и с первым помощником Михаилом Петровичем Лобовым поддерживал дружеские отношения.

Старшие командиры доложили о конфликте между поваром и буфетчицей, которая отказалась лепить пельмени на ужин. Не ее, мол, работа. Шеф-повар настаивал. Словесная перепалка перешла в дуэль на пельменях…

— Недаром врачи пишут, — глубокомысленно заметил помполит, — что на третьем месяце непрерывного плавания у моряков появляются цефолгии.

— Цефолгии? Что за зверь и в какой тайге водится? — спросил капитан.

— Почитайте «Руководство по гигиене водного транспорта». Там написано, как на третьем месяце между моряками чаще вспыхивают мелкие ссоры, повышается раздражительность, нарушается сон, людей мучают беспричинные тревоги.

Пока помполит перечислял цефолгии, капитан нашел их в себе и развеселился. А он-то думал! С радости, что все в мире объясняется просто, Тулаев рассказал гостям анекдот про деревенского догаду, которого медведь лишил головы:

— Крестьяне спросили у догадихи: «Была ли у догады голова?» Она подумала и ответила: «Насчет головы не помню. А вот когда он пельмени ел, то бороденка тряслась».

— Что будем делать с буфетчицей? — спросил старпом.

— Повар тоже виноват. Надо пригласить их на заседание судкома и помирить, — предложил помполит.

— Верно, — облегченно согласился капитан.



День, вместе с солнцем, канул в океан. При последних лучах тень от танкера, наверное, докатилась до африканских берегов и растаяла, чтобы появиться вновь от луны, которая быстро превратилась из бледной дворянки в розовощекую купчиху.

Ах, луна, луна… И в Южном полушарии нет от тебя покоя.

…В полнолуние все улицы, дома и деревья далекого сибирского села Айгуль отбрасывают густые, черные тени. Тихо. Голоса людей, песни девчат издалека слышно. Отцовский дом смотрит на луну низкими окнами. Много ли из них увидишь? При желании — не так уж мало. Школу с географическими картами на стенах, районную библиотеку с томиками Жюля Верна, Стивенсона, Станюковича, неблизкую железную дорогу, с которой дважды начинал свой путь к морю Иван Тулаев.

После восьмилетки — неудача. Возрастом не вышел в моряки. Пришлось вернуться, дать слово отцу, что до окончания десятилетки из дома ни шагу. Вынужденное слово — птица в клетке. Весна открыла дверцу, и улетело слово на ветер. Тайно от отца он вновь послал документы в Одессу. Вызов пришел, а отец категорически против. Поехал на станцию без копейки денег в кармане.

Скрылась бы ты, луна! Не бередила душу воспоминаниями.

Отец догнал на станции. Поговорили. Денег он так и не дал, но билет на поезд до Одессы купил. Сунул его и пошел прочь, к своему грузовику. Оглянись он тогда, и все… Закатилась бы морская звезда Ивана.

Экзамены в мореходное училище сдал легко. Спасибо школьным учителям: физику Анатолию Николаевичу и математичке Ольге Ивановне. Старая дева делила своих питомцев на категории: светлые головы, середка и тупари. За прямолинейность, причуды и непримиримость к тупарям ее последовательно переводили из университета в институт, а затем в сельскую среднюю школу. Зато светлые головы из-под ее крыла достигали определенных вершин. Один из одноклассников капитана Тулаева стал видным изобретателем, лауреатом Государственной премии…



В каюту заглянула буфетчица Маша Зодина:

— Иван Карпович, сегодня на ужин пельмени. Вам принести или вы придете в кают-компанию?

«Подлизывается. Знает кошка, чье мясо съела», — подумал Тулаев, но упрекать буфетчицу не стал. Заревет еще, чего доброго.

— На ужин приду, — сухо ответил капитан и, открыв ящик стола, изобразил занятость.

Маша потопталась у порога и ушла. Хотелось, видимо, ей поговорить, поплакаться.

А тут впору самому искать утешителя. Что это он так расклеился? Тулаев недоумевал. К длинным рейсам давно привык. Ходил и в Арктику, и в Антарктику. «Треугольник» — рейс с Кубы вокруг Африки на Персидский залив и назад, в Европу, — тоже не впервой. Раньше его никакая ностальгия не брала. А тут на тебе! Засело внутри — и давит, и давит…

Тулаев прошелся по кабинету, прислушиваясь к сердцу. Нет, нет. Длительный рейс здесь ни при чем. Просто он заболел. Надо лечь в постель и вызвать судового врача.

Раздумывая, он заглянул в спальню, но тут же вышел из нее и спустился в кают-компанию. Пожелав командирам приятного аппетита, капитан занял свое место напротив Диомидова.

Стармех ел так же быстро, как и жил. Он глотал пельмени, почти не жуя. Такая манера Тулаеву показалась отвратительной. Чтобы отвлечься от «деда», он прислушался к разговору штурманов о Наполеоне, о его способности силой воли побеждать физические слабости.

«Уж не в мой ли огород камешки?» — подумал Тулаев. Вспомнив, что танкер только что пересек параллель острова Св. Елены, капитан чуть не рассмеялся над избытком самомнения. Он подбросил штурманам реплику:

— Наполеона считали заговоренным от пуль. А когда он умер, на его теле обнаружили шрамы от ранений. Наполеону приходилось скрывать их, чтобы гвардия не впадала в панику.

— Я читал, что вместо него на острове скончался какой-то солдат. Двойник Наполеона, — сказал третий помощник капитана Бриль.

— Куда же самого Наполеона дели? — с любопытством спросила буфетчица.

— К нам в Сибирь сослали. Чтобы узнал, как на Россию-матушку нападать, — ответил Тулаев.

— Вы скажете, Карпович! — игриво — понимаю, мол, я ваши шутки — воскликнула Маша, а глаза ее загорелись неподдельным интересом к шутнику. Капитан был мужчиной в ее вкусе: высокий, широкоплечий, ясноглазый. Какая женщина не захочет ему понравиться? Но, увы, сибирский сокол лишь пошучивал и улыбался.

После ужина капитан поднялся на мостик, где Максаков сдавал вахту Брилю. Слева, в семистах милях, лежал остров Св. Елены. Пологая зыбь от последнего приюта Наполеона докатывалась до судна и плавно покачивала его. Глухо стучал в утробе танкера дизель.

Южный Крест заметно сместился к горизонту, но все пять звезд светили по-прежнему ярко, напоминая мореплавателям, что до встречи с родной Полярной звездой надо пересечь экватор. До него оставалось чуть более тысячи миль. Трое суток хода.

Скажи кто-нибудь, что «Воронеж» доберется до экватора лишь через месяц, Тулаев поднял бы предсказателя на смех. Да и кто мог сказать подобное! Нептун? Человек же не мог предугадать, что случится с ним через неделю, через час, через минуту.

— Иван Карпович, здесь Бенгальское течение начинает на отжим работать. Будем учитывать снос? — спросил Бриль.

— Будем, Игнатьич, будем.

Хороший штурман Альберт Игнатьевич, не чета Максакову. Но и в нем есть что-то скрытное, что никаким радаром не возьмешь. Ловок. В чужом порту копейки без выгоды не истратит. Такие «экономисты» на флоте не в почете.

— Смотрите внимательней. Я пошел в кино, — сказал Брилю капитан, покидая мостик.

— Все будет тип-топ, — заверил вахтенный помощник.

Тулаев смотрел кинокомедию в третий раз и мысленно ругал Максакова. Лучше бы книгу почитал. Там тоже бывает немало муры, но легче, когда ты с автором один на один. Здесь другое дело. Кому-то все смешно, другие изощряются в репликах. Бывало, Карпович поддерживал веселье остроумными шутками, а сегодня молчал. Казалось ему, что вот-вот зазвонит телефон. И он зазвонил, резко и требовательно.

— Вас вахтенный помощник на мостик зовет, — сказал моряк, поднявший трубку, когда капитан уже пробирался к выходу из столовой. Следом за ним на мостик примчался старпом. Пока глаза привыкали к полумраку ходовой рубки, Бриль взволнованно доложил:

— Красная ракета! Справа! Градусов двадцать пять — тридцать! Была — и нет. Ни огней, ни ракет больше не видно!

03.30 ПО ГРИНВИЧУ

За двое суток до описываемых событий капитан голландского супертанкера «Атлантик», плавающего под либерийским флагом, Антони Бен Крокенс отдыхал в каюте. Рюмка коньяку, чашечка кофе и любимые мелодии из стереомагнитофона. В струе холодного Бенгальского течения он уже выиграл верных шесть часов ходового времени. Почти сотня миль в кармане! Вслед за течением от устья реки Кунене он повернул судно на северо-запад.

Сегодня старпом признался, что не верил в успех капитанской затеи. Со времен Ноя от мыса Доброй Надежды до юго-западной оконечности «африканского рояля» суда ходили только прямо. Одна сторона треугольника короче двух. Азбучная истина! Крокенс убедил своих штурманов, что хорошее знание океана позволяет ломать привычные истины. Сумма двух сторон треугольника окажется короче одной… по времени.

— Поздравляю, сэр. У вас поразительное чутье, — сказал старпом.

Похвала приятна и от подчиненного. Да, Крокенс учел июльскую погоду в этих широтах. Случись шторм, и расчеты его могли полететь ко всем чертям.

Капитан «Атлантика» кейфовал. Он достал красочный альбом с видами Амстердама и закурил сигару.

Старый королевский дворец, ныне музей. Национальная картинная галерея. Крокенс вспомнил свою первую встречу с великим Рембрандтом. Их привела учительница и посадила на пол перед «Ночным дозором». Впереди девочки, за ними мальчики полукругом, в центре которого, спиной к картине, стала на колени учительница. Она рассказывала с таким пылом, что незаметно пролетел час. Потом ребята устали. Самые непоседливые стали вертеться, дергать девчонок за волосы.

Посещая музей в зрелые годы, Крокенс всегда отдавал дань уважения «Ночному дозору», но предпочитал «Автопортрет» Рембрандта. Перед ним он мог стоять подолгу, уходил и вновь возвращался под взгляд умудренного жизнью художника…

Мостик на судне — святая святых капитана и штурманов. Храм, в котором служба морскому богу не прекращается ни днем ни ночью. В отсутствие капитана ею правит вахтенный помощник.

Перед полуночью штурман вышел на крыло мостика, чтобы определиться по звездам. В тени от рубки он неожиданно заметил негра-моториста. Неслыханная дерзость! Занятость помешала вахтенному помощнику выяснить причину нарушения правил. Он лишь проводил негра недоуменным взглядом, когда тот, неслышно ступая, проскользнул в открытую дверь штурманской рубки.

«Чего ради негритос прет на рожон? Придется доложить стармеху, чтобы он привел его в чувство. Может, напился, подлец?» — подумал штурман и занялся своим делом.

Негр был трезв. Он взглянул на путевую карту и в растерянности отпрянул. Карта оказалась чистой, без берегов. Спросить у вахтенного офицера о месте нахождения нарушитель порядка не посмел и быстро исчез с мостика.

Джон Тэри, так звали негра, по внешним трапам надстройки спустился на ют и устремил взгляд на восток, где — по его расчетам — находился берег родной Намибии. Где-то там, за океаном, на берегу реки Кунене приютились хижины поселка Фошди-Кунене. Широко раздувая ноздри, Тэри пытался уловить земные запахи, но легкий ночной бриз не доносил их до судна. А если и доносил, то они глохли во всепоглощающем запахе сырой нефти.

От режущей ножом по сердцу тоски в уголках глаз у намибийца навернулись непрошеные слезы. Так тебе и надо, морской бродяга! Ты сам, сам во всем виноват. Хотел посмотреть мир и насмотрелся на него вдосталь. Хотел денег, много денег и много друзей! Были друзья, и подруги были! Пустел карман и оставался только один друг — море. Оно прощало, ласкало и заваливало работой, чтобы он реже вспоминал о девчонке, с которой купался в реке.

Тэри взглянул на часы. Без пяти полночь! Он уже должен быть в машине. Опять этот рыжий истукан Стоун станет орать. Пусть попробует! Тэри такое выдаст в ответ, что у второго механика отвиснет челюсть.

Негр переоделся в каюте и стремглав спустился в машинное отделение. В центральном посту менялись механики. Намибиец проскочил мимо на вторую платформу, где его ждал сдающий вахту малаец.

— Пошли докладывать! — буркнул Тэри и направился в ЦПУ.

Стоун — коренастый, с выпуклым лбом, когда злился, то смотрел быком из-под выпирающих надбровных дуг. К концу рейса он все чаще и чаще пребывал в озлобленном состоянии и не давал спуску подчиненным. Ему дела нет до мыслей и чувств этих скотов. Хватает своих забот.

Второй механик поднял на Тэри тяжелый взгляд, но от замечания за опоздание на вахту воздержался. Что-то дерзкое в обычно покорных глазах негра заставило его отложить взбучку до другого раза.

— Работать! — коротко бросил он в ответ на доклад моториста.

С шестнадцати лет намибиец только и слышал: «Работать! Работать!! Работать!!!» Разве бог создал человека только для работы? Сколько ни потей, все равно в рай не попадешь, душу не обессмертишь. Хоть бы потомство оставить после себя!

Нет, не видать Тэри бессмертия, как своих ушей, пока он не женится. Были женщины, которым нравились его рост, мускулистая грудь и шапка курчавых волос на голове. Только кивни, взялись бы они вить семейное гнездо. Мешала девчонка, с которой купался в реке. Тонконогая, тонкорукая, с глазами испуганной лани, круглыми и влажными от избытка ласковой доброты. Сколько лет прошло! Скольких людей он повидал, но не встретил человека с таким, как у нее, взглядом.

— Работать! — прикрикнул сверху механик Стоун.

В машинном отделении супертанкера властвовала электроника. Бесчисленное количество систем, устройств и механизмов подчинялось центральному посту управления, где за ними следила умная электронно-вычислительная машина. Тэри впервые работал на судне с такой автоматикой. Сначала боялся ее как огня. Теперь привык, хотя по-прежнему мало что понимал в сложном круговороте целесообразных процессов, которыми управляла ЭВМ.

Сделав обход, Тэри занялся насосом, разобранным для профилактического ремонта. Тут он был в своей стихии. Болты, шайбы, гайки легко подчинялись его умелым рукам. Не мешал даже взгляд вахтенного механика, исподлобья наблюдавшего за ним.

Аллан Стоун не расист. Избави бог! Он настоящий джентльмен, особенно на стоянках, когда у него гостит жена. А в море он заносчив и груб. Все ему не так. «Разве это работа? Переделать!» И пошел обзывать тебя совсем не джентльменскими словами…

Когда работаешь с увлечением, собачья вахта проходит быстрее. Джон Тэри незаметно отвлекся от мыслей о нудном механике и о девчонке, с которой купался в реке. Ему хотелось собрать и опробовать помпу до смены. Он спешил и так сосредоточился на деле, что не сразу заметил рядом с собой механика, зато услышал его.

Потрясая над головой негра кулаками, Стоун что-то орал. Чем больше он надрывался, тем меньше Тэри понимал, что хочет от него этот псих. Еле-еле до него дошло, что ЭВМ показала механику слабую подачу масла и ее следует увеличить.

В спешке моторист не проверил степень открытия крана на масляной магистрали и запустил подкачивающий насос. Вспомнив про кран, он ринулся следом за механиком в центральный пост.

И тут случилась беда. За спиной Джона что-то слегка щелкнуло. Он оглянулся и увидел, как из лопнувшей трубки под большим давлением вырвалась распыленная струя масла. Она попала на раскаленные цилиндры, и над ними полыхнуло пламя.

— Пожар! — в ужасе крикнул негр.

Он заскочил в отгороженный от машинного отделения стеклом центральный пост и захлопнул за собой дверь. Часы на пульте показали 03.30.

В одно мгновение стена огня взметнулась до открытых капов. Она отрезала людям путь к насосу, который в слепом безрассудстве самым натуральным образом подливал масло в огонь. Взвыла пожарная сирена.

Механик Стоун секунду-две завороженно смотрел на бушующее пламя, на клубы черного дыма, заволакивающие машинное отделение. Вдруг он с ревом бросился на моториста. Тот перехватил его руку, крутанул до хруста в плече и отшвырнул механика от себя. Стоун, падая, разбил лицо о выступы главного пульта, и это отрезвило его. А негр при виде крови перепугался еще больше. Надо было что есть силы удирать из машины, пока не поздно. Пока лампочки еще светились в густом мареве дыма.

«Котельный машинист небось уже наверху», — подумал Тэри о напарнике по вахте, но бежать раньше механика, без его приказа, не посмел.

Стоуна как будто подменили: каждое движение рассчитано, точно, предназначено одной цели: уберечь судно от взрыва, спасти экипаж. Механик остановил машину, потушил котлы и обесточил главный электрощит. Наверху автоматически запустился аварийный дизель-генератор и принял на себя нагрузку. Обратив внимание на негра, Стоун рявкнул:

— Вон, наверх!

Моториста трясло от страха. Хотелось убежать, но спокойное поведение механика удерживало его на месте. Когда тот вооружился ключом от бортового кингстона, негр в ужасе подумал, что Стоун сошел с ума. Ведь чтобы открыть кингстон, надо спуститься вниз, в пучину дыма и огня.

«Остановите его, люди! Господи мой боже! Верни ему разум, верни!»

Негр попытался задержать механика, но тот замахнулся на него тяжелым ключом и выскочил из ЦПУ. Тэри бросился за ним.

В нос ударило гарью, нестерпимым жаром опалило лицо, затрещали волосы на голове. Дышать стало нечем, и негр, обжигая руки об раскаленные поручни, рванулся наверх.

Выбравшись из машинного отделения в коридор жилых помещений первого яруса, Тэри с трудом разлепил обгоревшие ресницы и с ужасом обнаружил, что двери кают закрыты, в коридоре ни души, а главное — тихо. Ему казалось, что весь мир проснулся от ужасного происшествия в машине, что повсюду гремят пожарные колокола, а здесь тишина! Может быть, он оглох? Ведь он слышит, как гудит за стальной переборкой пламя, как трещит краска, как бикфордовым шнуром разбегается по всему судну горящая электропроводка. В чем же дело?

Негр не знал, что из-за какой-то неполадки в автоматической системе противопожарной сигнализации она так часто срабатывала без дыма и огня, что вахтенные помощники привыкли к ложным сигналам. Едва возникал звонок, штурман, не задумываясь, выключал его и продолжал заниматься своими делами.

Тишина для Тэри оказалась страшнее всего. Если бы он взглянул на часы, то понял бы, что с момента катастрофы прошла не вечность, как казалось ему, а несколько минут. Но рассудок отказался служить. В диком неистовстве Тэри заколотил кулаками в двери ближайших кают. Они открылись, и полуодетые люди с немым изумлением смотрели на обгоревшую голову негра, орущего, как испорченный автомат:

— Там механик Стоун! Там механик Стоун! Там механик Стоун!!

Кто-то догадался:

— В машине пожар!

Тесня друг друга, моряки ринулись по трапу наверх. Вместе с гулом их перепуганных голосов, топотом ног паника добралась до верхних ярусов жилой надстройки и достигла каюты капитана. Крокенс выскочил из спальни в одних трусах и рванулся на мостик.

Среди моряков, поделенных на палубные и машинные команды, бытует такая байка: если ночью судно с полного хода село на мель, то первыми этот печальный факт обнаруживают не штурманы, а механики. И наоборот, штурманы раньше механиков узнают, когда в машине начинается пожар.

Увы, на «Атлантике» второй помощник капитана либо начисто был лишен обоняния, либо убаюкался под ровный стрекот автоматических приборов. Один из них сделал попытку нарушить его покой, но штурман тут же успокоил его.

Правда, к приходу капитана второй помощник уже знал о случившемся: ему доложил котельный машинист.

— Сэр, в машине пожар! — крикнул помощник Крокенсу и мысленно перекрестился. Все! Он сбросил с плеч бремя ответственности, не успев ощутить его тяжести.