— Я знаю, что тебя зовут Моисей, и именно поэтому я зову тебя Момо, это звучит не так обязывающе.

Через день, пересчитывая сантимы, я спросил:

— А вам-то что до этого? Моисей — это же еврейское имя, а не арабское.

— Я не араб, Момо, я мусульманин.

— Тогда почему говорят, что вы местный Араб, если вы не араб?

— Куда его деть? — спросил я хозяйку.

— Араб, Момо, в нашей торговле это значит: «Открыт с восьми утра до полуночи и даже по воскресеньям».

— Поверни направо, когда поднимешься по лестнице, вторая дверь слева будет в его комнату, — ответила она. — Благодарю тебя, Рик.

Так и шел разговор. По одной фразе в день. Времени у нас было достаточно. У него — поскольку он был уже стар, у меня — поскольку молод. Раз в два дня я крал у него по банке консервов.

Я вытолкнул Тайга из комнаты в широкий вестибюль и затем начал долгое, с утомительной борьбой, восхождение по лестнице. Когда мы достигли наконец его комнаты, руки мои болели и я тяжело дышал. Открыв дверь, я протащил его через всю комнату к краю кровати, затем неожиданно отпустил, так что сила инерции сбила его с ног прямо на кровать лицом вниз. Пока я закуривал сигарету, Тайг перевернулся на спину и злобно уставился на меня.



— А ты кто такой, черт возьми? — удивился он. Его язык все еще заплетался, но борьба, видимо, здорово его отрезвила.

Наверное, нам понадобился бы год или два, чтобы получился часовой разговор, если бы мы не встретили Брижит Бардо.

— Меня зовут Рик Холман, — ответил я. \"

Страшное оживление на Голубой улице. Движение остановлено. Улица заблокирована. Снимают фильм.

— С Пляжа культуристов, наверное, — насмешливо произнес он. — А, понял, у Зельды новое удовольствие.

Все особи женского и мужского пола на Голубой улице, на улице Бабочек и в Рыбном предместье находятся в состоянии готовности. Женщины хотят проверить, так ли она хороша, как про нее говорят; мужчины же больше не думают, их размышления застряли в молнии ширинки. Брижит Бардо здесь! Эй, настоящая Брижит Бардо!

— Она просила меня приехать на уик-энд, чтобы поддержать порядок, — спокойно объяснил я. — Похоже, вы пытались его нарушить.

А я устраиваюсь себе у окна. Смотрю на нее, и она напоминает мне соседскую кошку с пятого этажа, красивую кошечку, которая любит вытянуться на залитом солнцем балконе, и кажется, что она живет, дышит, моргает и щурится только ради того, чтобы вызывать восхищение. Приглядевшись получше, я обнаруживаю, что она к тому же очень похожа на проституток с Райской улицы; на самом деле это проститутки с Райской улицы, чтобы привлечь клиентов, подражают Брижит Бардо, но я-то этого не понимаю. Наконец, в крайнем изумлении я замечаю, что мсье Ибрагим вышел на крыльцо своей лавки. Впервые, по крайней мере на моем веку, он оторвался от своей табуретки.

— Так вы сделали себя дешевым героем — большое дело! — Он приподнялся на локте, его лицо снова покраснело. — Ты знаешь, кто я, дешевка? Я — Гарри Тайг, самый знаменитый продюсер на Бродвее, я кое-что значу, и ты чертовски пожалеешь о том, что когда-то пытался тронуть меня.

— Если хочешь, могу дать тебе в нос за так, — предложил я ему любезно.

Насмотревшись, как зверюшка Бардо фыркает перед камерами, я размечтался о прекрасной блондинке, завладевшей моим медвежонком, и решил спуститься к мсье Ибрагиму, чтобы, воспользовавшись его рассеянностью, стянуть пару банок консервов.

Катастрофа! Он уже засел за кассу. Его глаза, созерцающие Бардо поверх мыла и бельевых прищепок, лучатся смехом. Я его таким никогда не видел.

Его голова резко упала на кровать, и его мутные глаза внимательно следили за мной, пока он не удостоверился, что я лишь пошутил. Затем он немного расслабился.

— Вы женаты, мсье Ибрагим?

— Наверное, профессиональный вышибала, да? — Эта мысль как-то успокоила его. — Ладно, у тебя нет шансов удержать меня, сопляк, раз уж Зельда все это устроила. Никто еще не обращался непочтительно с Гарри Тайгом.

— Да, конечно, женат.

— Судя по всему, вы просто ничтожество, которое когда-то было кем-то, — ответил я несколько высокомерно. — Вы пьянствовали так долго, что сегодня вряд ли кто занял бы вам десять центов, даже если бы у вас появились права на новую постановку “Моей прекрасной леди”. Вы кончены, мой маленький друг, как и память о вас.

Он не привык, чтобы ему задавали вопросы. В этот момент я мог бы поклясться, что мсье Ибрагим вовсе не так стар, как все полагают.

— Ты так думаешь? — Он с трудом приподнялся и сел, злобно взглянув на меня. — Позволь сказать тебе кое-что, чего ты не знаешь, осел. — Он задыхался от ярости. — Я скоро заключу самую большую сделку в своей жизни.

— Мсье Ибрагим! Представьте, что вы с вашей женой и Брижит Бардо оказались на корабле. Корабль терпит крушение. Что вы будете делать?

— Готов поспорить, что моя жена умеет плавать.

— Пошлешь за новой бутылкой? — невинно спросил я.

Я никогда не видел, чтобы чьи-нибудь глаза так смеялись, можно сказать, хохотали во все горло, это ужасно шумно.

— Ты помнишь вещь “Гарриет и охотник за головами”? Впрочем, возможно, ты жил на Луне последние три года?

Вдруг — полная боеготовность, мсье Ибрагим вытягивается по стойке «смирно»: на пороге лавки появляется Брижит Бардо.

— Конечно помню, — правдиво ответил я. — Лучшая постановка Бродвея, она шла почти два года, не так ли?

— Добрый день, мсье, не найдется ли у вас воды?

— Тысяча девятнадцать представлений! А ведь это я поставил его, — самодовольно произнес он. — Права на экранизацию проданы за четыреста пятьдесят тысяч долларов, и мне, как постановщику, отвалили сорок пять процентов.

— Разумеется, мадемуазель.

— Но это все в прошлом, мой миленький, — прервал я его, — остались только воспоминания.

И тут происходит нечто невообразимое: мсье Ибрагим сам отправляется за бутылкой воды, достает ее с полки и приносит ей.

— Спасибо, мсье, сколько я вам должна?

— Продуй свои уши и слушай, — прорычал он. — Компания, которая предлагала наивысшую цену за права на экранизацию, находится на грани банкротства. Поэтому им нужна собственность, например хит с Бродвея, пока банк еще поддерживает их. Так что они заключили со мной хорошую сделку: двадцать процентов наличными, оплата сальдо в течение года после отказа от права на картину и двадцать процентов прибыли.

— Сорок франков, мадемуазель.

— Это чертовски рискованно, не так ли? — подколол я.

Брижит аж подскакивает от удивления. Я тоже. Бутылка минералки в ту пору стоила пару франков, но никак не сорок.

Тайг медленно покачал головой:

— Я и не знала, что вода здесь такая редкость.

— Ты думаешь, Гарри вчера родился? Я подписал сделку после того, как они согласились обеспечить мне безопасность, что-то вроде биржевой премии, которую можно будет взять в случае, если наступит время и денег не окажется в наличии. Пока их средства не достигли значительной стоимости, я и автор целиком положились на наше право выбора, которое даст пятьдесят два процента фонда нам двоим — контрольный пакет.

— Редкость не вода, мадемуазель, редкость — это настоящие звезды.

— Мне все еще не понятен смысл всего этого, — нахмурился я озадаченно.

Он говорит это с таким очарованием, с такой неотразимой улыбкой, что Брижит Бардо слегка краснеет, кладет сорок франков и уходит.

— Конечно нет, — выкрикнул он, — ты ведь чертовски глуп! Но я попытаюсь так объяснить, что даже ты сумеешь понять. Я нашел самого хитроумного юриста на десять кварталов Сорок седьмой улицы, и он напичкал контракт двойственным толкованием — прекрасная законная дымовая завеса, которая позволит мне действовать в зависимости от ситуации: я могу либо брать деньги, либо получать дивиденды, как захочу.

Я все еще не могу прийти в себя.

— А автор?

— Да, смелости вам не занимать, мсье Ибрагим.

— Я выкупил его долю еще год назад, — ответил Тайг и счастливо хихикнул. — Он только ждал момента, чтобы заграбастать денежки. Вот я и предложил ему пятнадцать процентов сверх того, что ему причитается, и он чуть не расцеловал меня.

— А как же, малыш Момо, надо же мне как-то компенсировать все те консервы, которые ты у меня стибрил.

— Так, теперь вы обладатель средств, которые гарантируют вам контрольный пакет в этой компании? — вежливо спросил я. — Так это и есть ваша большая сделка? — повторил я вопрос.

В тот день мы подружились.

— Конечно да, — ответил он довольно. — Фильм стал самым кассовым, мальчик. Сегодня компания имеет десять миллионов, с какого бока ни подойти, и в понедельник мне надо окончательно сделать выбор — деньги или акции. Хочешь угадать, что я выберу?

Вообще-то теперь я мог бы красть консервы и в другом месте, но мсье Ибрагим заставил меня поклясться:

— Момо, если уж тебе необходимо воровать, приходи и воруй у меня.

— Мне все ясно, — признался я. — Каким образом эта компания позволила так себя надуть? Что, у них не нашлось юриста, который смог бы прочитать контракт вашего юриста?

Впоследствии мсье Ибрагим надавал мне кучу ценных советов, как заполучить отцовские деньги, чтобы тот при этом ни о чем не догадался: подавать подогретый в духовке вчерашний или позавчерашний хлеб; понемногу добавлять в кофе цикорий; по несколько раз заваривать чайные пакетики; разбавлять его привычное божоле вином по три франка за бутылку и, венец всему, гениальная идея, доказывающая, что мсье Ибрагим был экспертом в том, как объегорить кого угодно: подменять деревенский паштет собачьими консервами.

— Мне кажется, они просто струхнули, — самодовольно ответил он, — и увидели выход в одном: или они получат право на фильм, или пойдут на дно. Я и мой юрист — мы лишь немного нажали на них. — Он прищелкнул пальцами. — И в этот понедельник, малыш, Гарри Тайг получает прекрасную маленькую кинокомпанию стоимостью в десять миллионов долларов, которые упадут прямо мне в руки, как спелые сливы! У меня куча планов в отношении этой компании. Возможно, я даже возьму немного денег и выделю часть своего времени, чтобы убедиться, что краткосрочный сильный кулак по имени Холман будет раздавлен, как жук. Подумай об этом!

Благодаря вмешательству мсье Ибрагима в мире взрослых возникла трещина: он перестал быть той сплошной стеной, о которую я разбивал себе лоб, сквозь образовавшуюся щель мне была протянута рука.

— А компания представляет себе, чем вы собираетесь заняться?

У меня скопилось двести франков, теперь я мог снова доказать себе, что я мужчина.

— Конечно, — ответил он, кивнув. — Они осаждают меня со всех сторон уже шесть месяцев, чтобы я передумал. Последнее их предложение — миллион наличными и двадцать процентов акций. Я спросил их: не считают ли они меня идиотом?

На Райской улице я сразу направился к козырьку, под которым стояла новая хозяйка моего медвежонка. Я нес ей подаренную мне раковину, настоящую, из моря, из всамделишного моря.

Послышался вежливый стук в дверь. Когда я открыл ее, то увидел слугу с недовольным лицом, держащего в руке поднос.

Девушка улыбнулась мне.

В этот момент с аллеи вынырнул какой-то мужчина, припустивший бегом, как крыса, за ним неслась проститутка, вопившая:

— Мистер Броган предложил мне принести это для мистера Тайга, сэр, — произнес он голосом, предполагавшим, что все это не соответствует его джентльменскому воспитанию.

— Держи вора! Сумку отдай! Держи вора!

— Отлично, — сказал я и взял поднос из его рук. — Теперь я побеспокоюсь об этом сам.

Не мешкая ни секунды, я выставил ногу. Вор растянулся в нескольких метрах от нас. Я взгромоздился на него.

— Что-нибудь еще прикажете, сэр?

Вор взглянул на меня; увидев, что это всего лишь мальчишка, он улыбнулся, готовясь влепить мне затрещину, но поскольку вопившая что есть мочи девица уже нарисовалась поблизости, он вскочил и был таков. К счастью, вопли проститутки помогли избежать стычки.

Я задумался на несколько секунд, потом сдержанно кивнул ему: “Мистеру Тайгу хотелось бы чуть позже увидеть горничных — он сам скажет вам, когда прислать их”. Затем осторожно прикрыл дверь перед его вытянувшимся лицом. Искра оживления промелькнула в глазах Гарри, когда он опустил ноги с кровати и сел.

Она приблизилась, покачиваясь на высоких каблуках. Я протянул ей сумку, она радостно прижала ее к пышной груди, издававшей такие славные стоны.

— Скотч, да? — Он бросил жадный взгляд. — Это то, что нужно.

— Спасибо, малыш. Что я могу для тебя сделать? Хочешь разок задаром?

Я поставил поднос на кровать рядом с ним и наблюдал, как он наливает себе гигантскую порцию.

Она была старая. Ей уже было лет тридцать. Но мсье Ибрагим мне всегда твердил, что нельзя обижать женщин.

— Вы собираетесь потратить часть ваших вновь приобретенных миллионов, чтобы финансировать фильм Зельды? — воскликнул я.

— О\'кей.

Он сделал большой глоток скотча и на мгновение зажмурился:

И мы поднялись к ней. Хозяйка моего медведя была явно возмущена тем, что товарка увела меня у нее из-под носа. Когда мы проходили мимо, она шепнула мне на ухо:

— Приходи завтра. Я тоже не буду брать с тебя денег.

— Вы пытаетесь разыграть меня, юноша?

Ну, я не стал ждать до завтра…

— Нет, пытаюсь удержаться от желания испортить полный комплект ваших ребер, приятель. — Это был прямой ответ, так как больше всего в жизни в этот момент он нуждался в прямом ответе.

Мсье Ибрагим и проститутки отнюдь не облегчали мне отношений с отцом. Я приступил к ужасному и головокружительному занятию: принялся сравнивать. Возле отца мне всегда было холодно. А с мсье Ибрагимом и проститутками становилось теплее и как-то светлее.

— Если Зельда рассчитывает вытянуть из меня хоть одну монету на это безумное предприятие, то она, наверное, лишилась своего обожаемого рассудка, — самодовольно ухмыльнулся он. — Единственная причина, по которой я приехал сюда, — это чтобы посмеяться. Тут ведь произойдет нечто вроде истерики, прежде чем ты станешь стариком, юноша, — поверь мне.

Я разглядывал высокий семейный книжный шкаф, где в несколько рядов выстроились книги — все те книги, которые, по идее, должны вмещать суть человеческого духа, свод законов, тонкости философии. Я смотрел на них в темноте — «Моисей, закрой ставни, свет разъедает переплеты!» — затем я смотрел, как отец читает в своем кресле, огороженный кругом света, падающего от желтой лампы, нависавшей над страницами, словно совесть. Отец был замкнут в стенах науки, он обращал на меня не больше внимания, чем на приблудного пса — кстати, он ненавидел собак, — ему не хотелось бросить мне хотя бы косточку от его познаний. А что если попробовать слегка пошуметь?..

— Зельда будет разочарована в вас, Гарри, — ответил я.

— Ой, извини.

— Я пишу сценарий об этом, юноша. — Он выпил стакан до дна и тут же наполнил его снова. — Я рассчитываю стать хозяином положения. Прежде чем я покончу со всей этой бандой, они будут тараторить как обезьяны.

— Моисей, замолчи. Я читаю. Я работаю…

— Ладно, я вижу, вы все еще в своей роли, — согласился я с ним. — Никогда не слышал, чтобы вас обвинили в том, что вы прекрасный парень, и вы, очевидно, не собираетесь кого-либо удивлять.

Работа — это было великое слово, служившее объяснением чему угодно…

— Ну и пусть, черт возьми. — Он шумно сглотнул. — А теперь проваливай отсюда, юноша. Оставь меня одного, чтобы я мог сосредоточиться и хорошенько выпить.

— Прости, папа.

Новая цистерна встала под загрузку, хотя я не дошел еще до двери, — и снова послышался осторожный стук в дверь. Затем она открылась, обнаружив встревоженное лицо Зельды.

— К счастью, твой брат Пополь не был таким.

— Рик, дорогой, — она сделала паузу, украдкой взглянув на Гарри Тайга, — все в порядке?

— Просто отлично, — заверил ее я, — собирался уходить, когда вы постучали.

Пополь — это было другое наименование моей никчемности. Отец всегда швырял мне в лицо воспоминание о моем старшем брате Пополе, когда я делал что-нибудь дурное. «Пополь-то был на редкость усидчив в школе. Пополю нравилась математика, и он никогда не пачкал ванну. И Пополь не писал мимо унитаза. Пополь так любил книги, которые любит папа».

Она, нахмурившись, взглянула в сторону кровати:

— Не пей так много, слышишь, Гарри? Ужин в восемь, и сразу после него у нас совещание в библиотеке.

В сущности, не так уж плохо, что мама вместе с Пополем уехала вскоре после моего рождения; если мне было так тяжело бороться с воспоминанием, то уж жить рядом с подобным живым совершенством мне было бы просто не под силу.

Не правда ли, как чудесно? Мы ведь будем на пути к миллионам наших миленьких долларов за мою новую картину.

— Папа, ты думаешь, я бы понравился Пополю?

— Да.

Отец с ужасом взирает на меня или, скорее, пытается меня расшифровать.

Тайг снова воспроизвел это бульканье, и отвратительный звук ударил меня по нервам. Я понял, как нечто подобное может свести с ума, если продлится еще какое-то время.

— Что за вопрос!

— Хорошо, все чудесно тогда. — Голос Зельды прозвучал не так уверенно. — Не забудь: ужин в восемь, Гарри.

Вот как он мне ответил: «Что за вопрос!»

Я поспешил выйти из комнаты следом за ней и закрыл дверь. Мы дошли до лестничной площадки, когда она остановилась и осторожно прикоснулась к моей руке.

Я научился смотреть на людей глазами моего отца. С подозрением, презрительно… Разговаривать с продавцом-арабом, пусть даже он и не араб, поскольку в торговле араб — «это значит: открыт с восьми утра до полуночи и даже по воскресеньям»; делать одолжение проституткам — все это я хранил в потайном ящичке своего сознания, официально это не являлось частью моей жизни.

— Дорогой, я так благодарна тебе за заботу. Гарри стал бы просто невыносим, если бы еще задержался в гостиной. Знаешь, Хьюго просто не выносит его.

— Почему ты никогда не улыбаешься, Момо? — спросил меня мсье Ибрагим.

— Да, я чувствую, что атмосфера накаляется, — признался я серьезно.

Вот это был настоящий удар, вопрос ниже пояса, я не ожидал этого.

— Улыбка — это роскошь богатых, мсье Ибрагим. У меня на это нет средств.

— Рик, дорогой, — она смотрела на меня невинным взором, — ты смеешься надо мной?

Естественно, чтобы мне досадить, он разулыбался.

— Боже упаси, милая, — удивился я. — Кто может смеяться над настоящим секс-символом? Ее плечи раздраженно дернулись.

— Значит, ты думаешь, что я богат?

— Иногда я просто не понимаю тебя, дорогой. Тем не менее я хотела бы поговорить с тобой о совещании, которое мы проводим.

— У вас все время есть деньги в кассе. Я не знаю, у кого еще под самым носом было бы столько денег.

— В библиотеке после ужина?

— Ну конечно, где же еще? Я думаю, что все будет в порядке, но все же, знаешь, будь где-нибудь поблизости.

— Деньги нужны для того, чтобы оплатить товар и аренду магазина. И знаешь, в конце месяца у меня их остается совсем немного.

— Ты хочешь, чтобы я присутствовал на совещании?

И он улыбнулся еще шире, будто бросая мне вызов.

— Не совсем, дорогой. — Ее тело слегка коснулось меня с ясным намеком на наше полное взаимопонимание. Его, конечно, не существовало, но в этот момент кто бы не поверил в это?

— Мсье Ибрагим, когда я сказал, что улыбка — это роскошь богачей, я имел в виду, что это для счастливых людей.

— Может быть, я спрячусь в туалете?

— А вот тут ты ошибаешься. Улыбка и делает нас счастливыми.

— Не говори глупостей, дорогой. Я имею в виду, если ты посидишь в гостиной, мне будет спокойнее. Да, и если произойдет какое-то недоразумение, я буду знать, что ты находишься близко.

— Зельда, — я положил руки ей на плечи и заглянул в глубину ее глаз, — у меня такое чувство, что ты наивная девчонка, которая скрывает от папы Рика всю правду об этой сделке.

— Да ну!

— Не мели вздор, дорогой, — она мелодично засмеялась, — это только чисто деловые отношения, так что каждый сможет сделать на этом...

— Попробуй.

— Миллионы и миллионы миленьких долларов, — закончил я за нее. — Ты уже говорила об этом.

— Да ну, говорю.

— Ты догадливый, Рик. — Она подалась вперед и нежно поцеловала меня в губы. — Такая прекрасная перемена после Ли Брогана. Каждый раз, когда я разговариваю с ним, его глаза так заняты раздеванием меня, что он даже не слышит, о чем я говорю. Не люблю, когда меня вынуждают повторять несколько раз.

— Тем не менее, Момо, ведь ты обычно ведешь себя вежливо?

— Особенно мужья?

— Конечно, иначе я получу оплеуху.

На мгновение ее глаза стали задумчивыми.

— Мама всегда говорила, что девушка выходит замуж по расчету, и она была права, дорогой. Посмотри, что случилось со мной, когда я вышла замуж по любви.

— Вежливость — это неплохо. Любезность уже лучше. Попробуй улыбнуться, сам увидишь.

Ладно, в конце концов, когда тебя вот так мило упрашивает мсье Ибрагим, украдкой подсовывая банку тушеной капусты высшего сорта, отчего не попробовать…

Глава 4

На следующий день я веду себя просто как больной, которого ночью укусила неизвестно какая муха: я улыбаюсь всем.

Я стоял на краю террасы, всматриваясь в глубину залитой лунным светом темной массы Тихого океана, в волны, разбивающиеся о берег. Ночной ветерок с океана освежал меня прохладой, и луна плавно скользила в безоблачном калифорнийском небе. Это была прекрасная ночь, как будто созданная для соседства зажженной свечи и бокала хорошего вина, нежных звуков полузабытой мелодии и шуршания дорогого шелкового платья, для таинственного шепота и исступленного вскрика девушки, не чувствующей раскаяния.

— Нет, мадам, извините, я не понял задание по математике.

— Пять минут двенадцатого, — неожиданно произнесла Джен Келли. — Они сидят в библиотеке уже три часа. Вот это да. У них и правда совещание.

Бац: улыбка!

— Поскольку еще никому не перерезали горло, нам не о чем беспокоиться, — ответил я с раздражением. — Почему бы вам не расслабиться и просто насладиться этой ночью?

— Я не смог его сделать!

Она взволнованно хихикнула:

— Ну хорошо, Моисей, я объясню тебе заново.

— Вы говорите так, будто собираетесь подобрать ко мне ключики, мистер Холман.

Что-то невиданное. Меня не бранят, не делают выговор. Ничего.

Я повернул голову и оценивающе взглянул на Джен Келли. На ней было длинное черное платье без рукавов, но его элегантность разбивалась о безвкусный звенящий браслет на руке и три длинные нитки жемчуга, обмотанные вокруг шеи.

В столовой…

Мисс Ретивая Работница — так назвала ее Зельда утром, и это прозвище как нельзя лучше подходило ей. Ее очень полная и высокая грудь страстно упиралась в тонкую ткань платья, и вся она выглядела как воплощенная целеустремленность. Она была ретивой, это уж точно, и, возможно, однажды, когда я почувствую себя не слишком старым, менее мудрым и не очень занятым...

— А можно мне еще чуть-чуть каштанового мусса?

— Вам сколько лет, мисс Келли? — спросил я. Она заморгала глазами:

Бац: улыбка!

— Что это за вопрос? Мне уже достаточно много лет, если вы хотите знать.

— Конечно, с творогом…

— О чем?

И я получаю добавку.

— Не представляйтесь таким наивным, мистер Холман! — Она снова хихикнула, но на этот раз в голосе почувствовалась смесь волнения и смущения. — Вы хотите, чтобы я произнесла по буквам для вас, Рик?

На физкультуре я признаюсь, что забыл кеды.

— Если разговоры о сексе заставляют ваши щечки так по-девичьи краснеть, милая, — спокойно заметил я, — подумать только, как бы вы прореагировали на практический эксперимент.

Бац: улыбка!

Ее губы дрогнули.

— Но они еще не высохли, мсье…

— Теперь вы смеетесь надо мной! — Она быстро повернулась и уставилась в панораму ночи. — Вы такой же, как все, — ничем не отличаетесь даже от Ли Брогана. Когда Зельда Роксан рядом, вы не замечаете ни одной женщины вокруг. — Ее плечи изогнулись в неловкую кривую линию и вдруг начали потихоньку вздрагивать. — Ненавижу вас, — выпалила она со слезами, — Боже, как я ненавижу всех мужчин.

— Мне кажется, что надо немного выпить. Почему бы нам не вернуться в комнату, и я приготовлю что-нибудь.

А учитель смеется и похлопывает меня по плечу.

— Оставьте меня, — ответила Джен Келли приглушенным голосом, — вместе со своими шуточками про краснеющую девицу.

Я в полном упоении. Никто и ничто не может устоять передо мной. Мсье Ибрагим вручил мне совершенное оружие. Я осыпаю всех улыбками с пулеметной скоростью. Никто больше не воспринимает меня как таракана.

Я спустился по террасе и прошел мимо разбитого окна, где Гарри Тайг исполнил свой драматический выход. Моя голова была занята мыслями о том, что наступает время, когда девушке надо либо льстить, говоря о ее сексуальности, либо не упоминать об этом совсем, но только не надо укорять ее за девственность. Быть может, я уже становлюсь старым?

По дороге из школы я сворачиваю на Райскую улицу. И говорю самой красивой потаскушке, высокой негритянке, которая мне всегда отказывала:

Слуга предусмотрительно пополнил запасы бара. Так что я выбрал любимую марку бурбона и налил себе. Примерно через десять минут я услышал звуки голосов в коридоре, которые становились все отчетливее. Первым вошел Гарри Тайг с самодовольной ухмылкой на лице. Он сразу же направился к бару, оживленно потирая руки.

— Эй! — Бац: улыбка! — Поднимемся?

— Вот что мне нужно — так это выпить после всех этих чертовых разговоров, — радостно воскликнул он. — Никогда еще не слышал столько чепухи за всю жизнь, включая восемь лет работы на Бродвее, юноша!

— Тебе шестнадцать-то есть?

Рекс Куртни и Хьюго фон Альсбург подошли следом, оба молчаливые, с застывшими лицами. Затем пришла Нина Фарсон, ее огромные глаза были пустыми и безжизненными. Она осторожно погрузилась в кресло.

— Позвольте налить вам, мисс Фарсон? — вежливо спросил Куртни.

— Да мне уже давно шестнадцать!

— И сделайте двойную, — произнесла она словно из другого мира.

Бац: улыбка!

Зельда совершила свой обычный безупречный выход, неосознанно затмив всех, кто находился в комнате. Ее длинное черное платье вызывающе блестело лакированной кожей. Колье из ярких сапфиров в форме звезд, окаймленных бриллиантами, и такие же серьги были надеты несколько небрежно, что, однако, не портило ее, а лишь придавало ей очарование.

Мы поднимаемся.

— Рик, дорогой, пожалуйста, налей мне. Все эти разговоры о деньгах довели меня до изнеможения. — Она изящно опустилась в кресло, и улыбка, застывшая на лице, постепенно приобрела лакированное качество ее платья.

А после, уже одеваясь, я рассказываю ей, что я журналист и пишу толстую книгу о проститутках…

Когда я встал, чтобы выполнить просьбу Зельды, в комнату вошел Рамон Перес, сопровождаемый своей тенью по имени Валеро. Оба посмотрели на меня так, словно я был контрреволюционным лозунгом, написанным на стене казармы, и торопливо прошли мимо меня. Сказать, что атмосфера была натянутой, означает — ничего не сказать. Я наполнил бокал и отнес Зельде. Она быстро выпила половину, затем немного расслабилась.

Бац: улыбка!

— Ли все еще в библиотеке, дорогой, — нежно прошептала она. — Будь добр, отнеси ему выпить — все равно чего.

…и что мне нужно, чтобы она немножко рассказала мне о своей жизни, если, конечно, это несложно.

Ее глаза сигнализировали о безотлагательности алкогольных потребностей Брогана, потому я, не раздумывая, отправился выполнять это задание. Когда я вошел в библиотеку, он сидел во главе стола, весь окутанный табачным дымом, словно председатель правления, которого только что искусно отправили в отставку, а он все еще пытался сообразить, как им это удалось. Я сел в пустое кресло справа от Брогана и поставил перед ним наполненную до краев рюмку. Он жадно выпил и благодарно закивал.

— Ты что, правда журналист?

— Мне это было очень нужно, Холман, — медленно выговорил он.

Бац: улыбка!

— В этом вы не одиноки, приятель, — ответил я. — Остальные чувствуют себя так же. Что-нибудь не получилось?

— Конечно, — сказал он. — Вас прислала сюда Зельда? Думаю, что вам самому не пришло бы в голову принести мне выпить.

— Ага, ну, в общем, учусь на журналиста.

— Правильно, — проговорил я. — Так что же случилось?

Она говорит со мной. Я гляжу, как тихо приподнимается ее грудь, когда она воодушевляется. Не смею в это поверить. Женщина говорит со мной. Женщина. Улыбка. Она говорит. Улыбка Говорит.

— Сначала все шло хорошо, — сказал он грустным голосом, — но потом какая-то крыса все испортила. Угадайте кто. Даю вам три попытки.

Вечером, когда отец приходит с работы, я, как обычно, помогаю ему снять пальто и встаю перед ним так, чтобы на меня падал свет и он меня видел.

— Гарри Тайг.

— Ужин готов.

— Кто же еще? — Он отпил из рюмки. — Вы должны что-нибудь предпринять, Холман.

Бац: улыбка!

Он удивленно на меня смотрит. Я продолжаю улыбаться. Под вечер это довольно утомительно, но мне удается.

— Но что?

— Откуда, черт возьми, я знаю. — Он беспомощно пожал плечами. — Нанять вас — это идея Зельды, а не моя. Вам лучше знать, мистер Примирение, ведь это вы суете свой любопытный нос во все дела. Вот и займитесь этим делом.

— Что вы предлагаете, Броган? — Я старался говорить как можно вежливее.

— Ты явно что-то напакостил.

— Скрутить руки Гарри, пока он не закричит “Дяденька, отпустите!” и не отдаст мне пачку измятых банкнот. Я сказал вам — это ваша проблема, а не моя. — Броган неистово замахал руками. — Спросите Зельду. Она считает вас гением, который может уладить все.

И тут улыбка исчезает.

— Почему так важно получить деньги с Гарри? — вновь задал я вопрос. — У остальных, наверное, их достаточно, чтобы внести его долю. А если они не идут на это — можно найти другого спонсора, чтобы покрыть недостающую сумму.

— Я сказал вам — это не моя проблема, — устало произнес он. — Идите и спросите у Зельды, она вам все скажет.

Но я не отчаиваюсь. За десертом я пробую еще раз.

— Я скорее поговорил бы с вами, Броган, — холодно заметил я. — Вы посвящены в это. Почему бы вам не сказать правду? Что кроется за всеми этими недомолвками?

Бац: улыбка!

— В последний раз говорю: идите и спросите Зельду, — упрямо повторил он. — У нее все ответы.

Он смотрит на меня в упор, явно чем-то обеспокоенный.

— О\'кей, — воскликнул я. — Подожду здесь, а вы приведите ее.

— Не понимаю почему, черт возьми! — Он увидел мой взгляд и выбрался из кресла. — Ладно, но ей это явно не понравится.

— Подойди! — велит он мне.

— Мое сердце истекает кровью, — оборвал я его. Он вышел из библиотеки, и несколько томительных минут я рассеянно разглядывал унылые жесткие корешки непрочитанных книг, которые бесконечными рядами тянулись вдоль стен.

Дверь открылась, и внезапно вся атмосфера комнаты преобразилась, когда в нее вошла Зельда. Ряды книг отодвинулись вглубь и превратились в размытый фон, который я больше не замечал.

— Ли сказал, что ты хочешь поговорить со мной, дорогой. — Она досадливо нахмурилась. — Я надеялась, что он объяснит тебе все о нашей маленькой загвоздке.

— Давай будем говорить начистоту, милая, — произнес я твердо. — Броган не в состоянии оправдать Гитлера перед комиссией Джона Берга[3].

— Очень хорошо, Рик, — покорно ответила она. — Что конкретно ты хочешь знать?

— Твои трудности, милая, — воскликнул я оживленно, — от “а” до “я”. Мне нужно, чтобы ты была откровенна со мной, открой тайные планы своего маленького сердца папе Рику, детка.

— Дорогой, о чем ты говоришь?

— Ты собралась устроить здесь небольшой рэкет, милая, — произнес я беспристрастно, — а Гарри Тайг взял и все сорвал? Так что, если ты хочешь поправить дело, мне нужно знать, что за кашу попыталась ты заварить с помощью своего прелестного шантажа.

— Шантаж? — Ее голубые глаза сияли оскорбленной невинностью. — Не понимаю, о чем ты говоришь, дорогой, решительно не понимаю.

— О\'кей, — я расслабился в кресле, v— тогда я возвращаюсь в Лос-Анджелес завтра утром, сказав тебе спасибо за то, что вспомнила обо мне, а также за этот чудесный уик-энд и всю эту компанию.

— Рик, подожди. — Она ненадолго задумалась. — Мы не можем разговаривать здесь. Сюда может войти кто-нибудь. Почему бы не подняться в мою комнату, где нас никто не побеспокоит и где мы можем спокойно обо всем поговорить.

— Отлично, — уступил я, — что мне терять?

Я чувствую, что моя улыбка побеждает. Готово, еще одна жертва. Я подхожу. Может, он хочет меня поцеловать? Однажды он сказал мне, что Пополь очень любил его целовать, он был очень ласковым мальчиком. Может быть, Пополь с рождения усек этот трюк с улыбкой? Или же моя мама успела его этому научить.

— Не скромничай, дорогой, — пробормотала она, — ты становишься похожим на мисс Келли.

Я подошел и встал вплотную к отцовскому плечу. Его ресницы подрагивают. Я по-прежнему улыбаюсь во весь рот.

— А как же твои остальные гости? — добавил я, неожиданно вспомнив сборище счастливых лиц в гостиной. — Они не заметят отсутствия своей очаровательной хозяйки и не заскучают?

— Они никогда не будут скучать по мне, — запротестовала Зельда. — Они слишком заняты собственными проблемами, чтобы желать развлечений.

— Нужно будет поставить тебе брекет-систему. Я и не замечал, что у тебя зубы торчат вперед.

Я последовал за ней из библиотеки в просторный зал. Мы поднялись по громадной лестнице, которая выглядела так, словно первоначально была построена для Дугласа Фербэнкса, а затем переделана для Флинна. Наконец мы добрались до роскошных апартаментов Зельды в северном крыле дома, выходящем к океану. Она осторожно прикрыла за нами дверь и повернулась ко мне спиной.

С того самого вечера я и стал навещать мсье Ибрагима по вечерам, попозже когда отец ложился спать.

— Я сам виноват, если бы я был как Пополь, отцу было бы легче меня полюбить.

— Расстегни, пожалуйста, молнию, дорогой, — воскликнула она беспечно.

— Да что ты об этом знаешь? Пополь уехал.

Я послушно расстегнул до пояса молнию на ее платье. Она слегка повела плечами, и облегающее платье упало к ее ногам, а она осторожно переступила через него, оставшись в черном шелковом бюстгальтере со шнуровкой и шелковой нижней юбочке. Черное белье возбуждающе контрастировало с нежно-розовой кожей, и даже ее колье сверкало еще ярче.

— Ну и что?

— Да может, оказалось бы, что он просто не переваривает твоего отца.

— Теперь мы можем поговорить, дорогой, — сказала она со слабым вздохом облегчения. — Это платье такое тесное, словно корсет, никогда в жизни я не надену эти ужасные вещи! — Ее руки пригладили черный шелк на ее округлых бедрах в самодовольном жесте удовлетворения. — И к тому же, дорогой, зачем прятать то, что делает тебя женщиной? Ты согласен?