Встревоженная тоном Брендора, она пристально посмотрела на него, и он пояснил:
— Память теряется, конечно, не так легко, как бумага, но теряется. И когда-нибудь твои стихи затеряются — то ли когда годы замутят твое сознание, то ли когда ты умрешь.
Она успокоенно рассмеялась:
— Это не страшно: стихам тоже есть свой срок.
Он притворился, что согласен с этим утверждением.
— Ты можешь прочитать мне что-нибудь?
Глаза Анны удивленно расширились, она покраснела: Брендор просил ее огласить то, что она считала сокровенным, вроде ребенка, терпеливо зачатого ее мыслью, которого она вынашивала и пестовала в одиночку!
Весьма взволнованная, она решилась, но потребовалось еще несколько минут, прежде чем она смогла звучно произнести:
Меня влечет и никогда не оставляет,
Меня желает страстно он, во мне будя желанье.
Жить надо мне, как наставляет он,
До самой смерти чтя его вниманья знаки.
И он творит меня такой, какая есмь я,
Простертая, ущербная, с неутоленной жаждой.
Вот я, вот он, еще одно усилье.
Я поклялась его достойной стать.
Брендор принял стихотворение с молчаливой благодарностью, улыбкой давая ей понять, что он оценил как само стихотворение, так и смелость, с которой она его прочла.
Девушка сделалась пунцовой.
— Спасибо, Анна. А о ком ты говоришь?
— О возлюбленном.
— Возлюбленном?
— О той силе, которая наполняет меня с утра до вечера, которая делает меня лучше и которая заставляет сторониться зла и посредственности. Только что, когда ты подошел ко мне, я была с ним.
— Да, конечно.
Брендор помолчал немного.
— Можно я запишу эти стихи?
Анна согласилась. Они позаимствовали бумагу и чернила в монастырской кладовой, и Брендор записал стихи под ее диктовку.
Вечером того дня взволнованный Брендор изменил своему скудному рациону: несмотря на свой обет бедности и воздержания, он зашел на постоялый двор, чтобы полакомиться рагу и выпить ободряющей жидкости. Ему необходимо было снова войти в мир людей — такой, в каком он жил до своего призвания свыше, мир, наполненный запахами, гамом, винными парами, сальными колкими шутками. Что его так взволновало? Не то, что он понимал, а то, чего он не понял: что-то в стихах Анны от него ускользало. Облокотившись на липкий стол, попивая мутное, сваренное с хмелем пиво, которое начало вытеснять привычный напиток из перебродившего ячменя, он читал и перечитывал стихотворение. Он так долго в него вникал, что теперь знал его наизусть.
— Ну что, монах, видать, о чем-то задумался?
Хозяйка, пышная краснощекая фламандка, желая с кем-нибудь поговорить, обратилась к нему.
— Учил стихотворение.
— Прочти его мне! — воскликнула она. — Я помешана на стихах. Не часто здесь такое услышишь.
Брендор молодцевато выпрямился:
— Я сделаю больше: я продекламирую его.
— Это твое?
— Нет, его написала женщина.
Хозяйка, уже покоренная, села напротив него, обхватив ногами табурет, и налегла на столик, подперев голову руками.
Брендор проговаривал строки мягко, придавая вес каждому слову. Когда он закончил, хозяйка подмигнула ему:
— Ну ты и проказник!
— Не понял.
Она встала из-за столика, разом возбужденная и разочарованная.
— Ты прочел мне стихи своей любовницы.
— Вовсе нет!
— Да, да, ты уходишь в себя, бормочешь слова как молитву. Что, ты не мог с самого начала сказать прямо? Не мне тебя судить, я отлично понимаю, что до того, как стать монахом, ты был мужчиной. Да им и остаешься. Как зовут-то ее, твою блондинку?
— Но…
— Этот стих — мурлыканье влюбленной, говорящей о своем любимом. Сам-то ты кто? Как тебя по имени?
— Брендор.
Сложив то, что осталось в памяти от стихотворения, — а читать хозяйка не умела, — она отвела Брендору роль того, кого Анна окрестила «любимым»:
Брендор,
Меня влечет и никогда не оставляет,
Меня желает страстно он, во мне будя желанье.
О Брендор,
Меня такой он сделал, какая я теперь,
Его я жажду…
И заключила:
— Игривый у тебя стишок получается.
Брендор обнял кумушку, прокричал ей «спасибо» и умчался.
На следующее утро, после бессонной ночи, ни свет ни заря он предстал перед архидиаконом, который принял его, поедая яйцо вкрутую — груду еды для этого аскета.
— Монсеньор! — воскликнул Брендор, бросаясь к архидиакону. — Я пришел утолить ваше нетерпение увидеться с Анной, Девой из Брюгге, моей «подопечной»!
— Прекрасно, чего же приходить одному?
— Я вам принес одно из ее стихотворений, по которому вы сможете определить уровень ее духовных потребностей. Так хотелось бы, чтобы обычные наши христиане ей хоть в подметки сгодились бы.
Брендор развернул лист бумаги, на котором самым красивым почерком, на какой он был способен, добавил два слова — над и под рифмованными строками. Он зачитал ясным и звучным голосом:
Иисус,
Меня влечет и никогда не оставляет,
Меня желает страстно Он, во мне будя желанье.
Жить надо мне, как наставляет Он,
До самой смерти чтя Его вниманья знаки.
И Он творит меня такой, какая есмь я,
Простертая, ущербная, с неутоленной жаждой.
Вот я, вот Он, еще одно усилье.
Я поклялась Его достойной стать:
Иисус.
23
13 июля 1906 г.
Дорогая Гретхен, прежде всего я отвечаю на твои тревожные вопросы. Прочтя мое предыдущее письмо, ты забеспокоилась. Хотя в твоих завуалированных нежностью размышлениях сквозит сочувствие, я ощутила некий упрек: ты осуждаешь мои расходы и пытаешься смягчить мою суровость по отношению к тете Виви.
Относительно первого пункта напоминаю тебе, что я это понимаю; я писала, что не только осознала свои слабости, но и поняла, что с дивными шарами вышел перебор. Не забывай, что я пытаюсь от этого излечиться.
По поводу второго пункта полагаю, что ты идеализируешь тетю Виви. Ты хотела бы подправить ее портрет, чтобы он походил на твой. Увы! Несмотря на твои пожелания, она не могла занять твоего места, она оказалась неспособной к той важной роли, которую ты в течение стольких лет играла в моей жизни, — роль преданной старшей сестры, благоразумной и щедрой. Когда ты ее увидишь, созданный твоим воображением образ разобьется о реальную тетушку Виви, развратно нескромную, порой назойливую и уж совсем не доброжелательную. Конечно, она состоит не из сплошных недостатков, но я подозреваю, что эти качества были в ней изначально заложены: если она и занимается другими, то лишь из любопытства. Повторю, она подолгу беседует с каждым, но, повторю: если она предлагает свою помощь, то лишь для того, чтобы упрочить свою власть. Она не любит людей, ей нравится, чтобы они ей были обязаны.
В последнее время мне удалось воздвигнуть между нами защитную стену. Когда она чересчур настойчиво расспрашивает меня, я ее предупреждаю: «Доктор Калгари запретил мне затрагивать эту тему». Так как она поздравляет себя с тем, что именно она направила меня к нему в кабинет, то вынуждена уважать рекомендацию врача.
Это и есть та великая новость, которую я собираюсь тебе открыть: я начала, брать сеансы психоанализа у доктора Калгари. Ты не можешь себе представить, до какой степени это интересно. Более того, не можешь вообразить, до какой степени интересна я сама.
Прекрасно, моя фраза звучит ошеломляюще нескромно. Я не хотела тебя шокировать. Речь идет об этапе моего лечения.
Дважды в неделю я звоню в дверь доктора Калгари, потом ложусь на его кушетку, он садится где-то сзади, на почтительном расстоянии. Затем я выкладываю все, что мне приходит в голову.
Мне практически никогда не приходилось говорить о себе — разве что в письмах, что я тебе посылаю. На начальных сеансах каждый раз, когда я спускалась с лестницы, мне казалось, что я размотала клубок до конца и в следующий раз мне уже нечего будет рассказывать. Но стоило заговорить — все возобновлялось, и мои рассказы немало дивили меня.
Было немало вопросов о тебе, Гретхен. Доктор Калгари считает, что в моем детстве и юности ты сыграла выдающуюся роль, — впрочем, так обстоит дело вплоть до сегодняшнего дня.
Ребенок, который потерял отца и мать в возрасте восьми лет в результате несчастного случая, нуждается в том, чтобы перенести свою привязанность на другого человека, довериться ему. Сперва, сама не знаю почему, я солгала относительно наших реальных связей: я назвала тебя своей кузиной, я давно свыклась с этим. Но после трех искусно заданных вопросов мне пришлось признать, что у нас нет никакой кровной связи.
— Какое это имеет значение? — спросила я у него.
— Вы это знаете лучше, чем я.
— Что, простите?
— Вы должны лучше, чем я, понимать выгоду вашей лжи, ввиду того что лжете именно вы.
Можешь из этого сама оценить характер наших отношений: доктор Калгари анализирует все, что я ему говорю, а также то, о чем умалчиваю.
Иногда ему удается одной фразой поколебать мою уверенность.
Так, недавно, когда я говорила о том, что нисколько не страдала из-за отсутствия родителей, он возразил:
— Это то, во что бы вам хотелось верить.
— Нет, я все же понимаю, о чем говорю.
— Ханна, ваши мнения — это надводная часть айсберга, то, что вы осознаете. Но под этим таятся другие мысли, те, что не хотят быть облеченными в слова; они проявляют себя в оговорках, в отдельных поступках, в поведении. Следовательно, позвольте мне усомниться в том, что вы не испытывали страданий из-за отсутствия ваших родителей, ведь все показывает, что вы не хотите стать родительницей.
— Простите?
— Сложности с вашей беременностью носят чисто психологический характер, так как врачи не находят физиологических препятствий.
— Конечно, но…
— И ваша ложная беременность позволила вам выиграть время, так и не забеременев. Этой хитростью вы нейтрализовали давление семьи вашего мужа. Вам кажется, что вы удовлетворяете вашего мужа, вы притворяетесь, что могли бы быть нормальной матерью. Итак, вы боитесь родить ребенка, вероятно, потому, что страдаете из-за отсутствия вашей матери. Или же по какой-то иной причине, до которой нам предстоит вместе докопаться…
Он стремится вмешиваться в мою интимную сферу. Здесь я чувствую, что обязана рассердиться. Так, я отказываюсь сообщать детали наших с Францем любовных утех. Он напрасно настаивает, твердя о своем врачебном статусе, заявляет, что когда я иду к доктору Тейтельману, то не колеблясь позволяю ему осматривать то, что имеет право видеть только мой супруг; я непоколебима. У нас с Францем все в порядке, и это все, что следует знать доктору Калгари.
Впрочем, единственный раз, когда я едва не прервала сеанс, связан с тем, что он вновь затронул эту тему, перейдя границы пристойности:
— Почему вы считаете, что вам нравится заниматься любовью с вашим мужем, в то время как вы нашли средство в течение девяти месяцев держать его на расстоянии?
В тот же день я покинула его кабинет, не проронив ни слова, и захлопнула за собой дверь. Вернувшись домой, я поклялась, что больше туда не вернусь.
Я ждала, что доктор Калгари пришлет письмо с извинениями. О, две-три фразы. Просто знак внимания. Свидетельство воспитанности. Сожаление джентльмена. Короче, несколько строк на обороте визитной карточки, выражающие сожаление о том, что его слова оскорбили меня.
Целых восемь дней я надеялась получить это письмо.
Я намеренно пропустила две встречи, уверенная, что это пробудит в нем угрызения совести, что пустая кушетка напомнит ему о его недостойном поведении.
Все напрасно.
На десятый день я была взбешена так, что появилась у него в час моего третьего сеанса. Я оскорбляла его, выплевывала в лицо грубости, объясняла правила, действующие в нашем мире, истинные правила.
Когда он увидел, как я выхожу из экипажа, похоже, это ничуть его не удивило, будто он предвидел это. Он даже не пытался ни успокаивать меня, ни опровергать; напротив, он сносил мою жестокую, резкую критику молча, с интересом.
— Так вот, прекратите меня слушать с таким видом, будто разделываете лягушку. Можно подумать, вы тут ни при чем!
— Это очень верно, Ханна. То, о чем вы говорите, касается не меня; нет, это касается вас. Нынешний сеанс позволил нам изрядно продвинуться.
Я снова вспылила. С чего он взял, что речь идет о сеансе? Я пришла научить его обходительности, к чему все смешивать? Но за эту услугу я вовсе не собираюсь платить! Какое фантастическое нахальство!..
Почему он так говорит? Я не знаю. Во всяком случае, ему удалось помочь мне избавиться от гнева: все заканчивается тем, что я не только вновь вытягиваюсь на диване, но час спустя плачу ему за консультацию, сердечно поблагодарив его.
Иногда я прошу его поскорее перейти к моим стеклянным цветам, так как это главная причина, по которой я лечусь у него. Он упорно отказывается. «Позже», — твердит он, будто это его вообще не интересует. Иногда я подозреваю, что он медлит, чтобы вытянуть из меня побольше денег, но позже, поймав себя на столь мелочных мыслях, я браню себя за это и выражаю ему свое доверие.
Представь, какие забавные моменты возникают во время курса! Так, я должна ему рассказать, о чем мечтаю, или реагировать на слова, которые он произносит. Смотри, вот пример:
— Фрагмент?
— Прошлое.
— Чай?
— Сплетница.
— Блюдце?
— Скрипящее.
— Свекровь?
— Уф! уважение.
— Цветок?
— Жизнь.
— Весна?
— Беззаботность.
— Свет?
— Влечение.
— Вена?
— Стены.
— Вальс?
— Вальдберг.
— Ужин?
— Молчание.
— Молчание?
— Хрусталь.
— Бокал?
— Чистота.
— Еврей?
— Проницательный.
— Франц?
— Уф…
— Франц?
— …
Да, любопытно, у меня нет реакции на некоторые слова. Либо я торможу, либо колеблюсь. В этих случаях я слушаю, как лихорадочно скрежещет перо Калгари, там, позади, шелестят страницы. Когда я умоляю его посвятить меня в смысл этих занятий, он объясняет, что разум проявляет себя в ассоциациях, которыми оперирует. Бокал для меня представляет идеал духовной чистоты — с этим я полностью соглашаюсь, хотя это наблюдение вряд ли поспособствует моему излечению от страстного коллекционирования стеклянных шаров!
Иногда разум колеблется, что указывает на внутреннюю цензуру, которая, проводя сортировку, отклоняет оскорбительный, агрессивный или плотский импульс. Наконец, когда в сознании возникает белое пятно, это означает, что разум в целом переживает расстройство, когда больше ни одна инстанция не пытается отвечать на вопрос.
Если мне удается найти блестящее объяснение, я позволяю себе опровергнуть его постоянную правоту. Когда я не реагирую на имя Франц, это значит, что у меня в голове нет иной ассоциации, чем Франц. Мне трудно это опровергнуть. Повторить исходное слово — это против правил игры. Хуже того, ироническое выражение лица Калгари, когда я начинаю оправдываться, лишает меня всякого желания настаивать на своем.
Ты считаешь меня легкомысленной, моя Гретхен, тебе смешны мои проблемы? Все же окажи мне доверие или, скорее доверься, доктору Калгари, так как часто среди моих бессвязных слов он обнаруживает логичные связи, и эти открытия помогают мне обрести почву под ногами.
Так, накануне мы вернулись к гобеленам, которые украшают, если можно так выразиться, их приемную. Напомню, что идет речь о диптихе «Похищение сабинянок» и «Возвращение сабинян». На первом римляне, поскольку в их селении нет женщин, похищают женщин соседнего племени — сабинянок; на гобелене прекрасно видно, что те отталкивают похитителей. На втором гобелене изображено, как мужчины этого племени несколькими годами позже, когда они уже смогли перевооружиться, пытаются вернуть своих женщин, но, что парадоксально, сабинянки на этот раз сопротивляются; они привязались к своим римским мужьям, они прижимают к себе детей, рожденных от этих вынужденных союзов, и вовсе не желают вернуться. Всякий раз, как я на них смотрю, во мне поднимается гнев.
— Ханна, почему вам не нравятся эти сабинянки?
— Эти женщины ничего не сделали, они ни о чем не просят, они просто подчиняются. Что бы ни случилось, они — всегда жертвы. Мужчины строят свою судьбу в зависимости от своих потребностей. А эти сабинянки существуют лишь для мужчин, через мужчин, к тому же эти мужчины с ними грубо обращаются. Если я питаю отвращение к «Похищению сабинянок», то еще меньше мне нравится «Возвращение». Что именно меня шокирует в этом втором эпизоде? Дело в том, что женщины отказываются от свободы, они хватаются за тех, кто недавно захватил их и овладел ими насильно. Хуже того, в качестве обоснования своих действий они ссылаются на детей, рожденных в результате изнасилования. Они принимают насилие над собой и становятся сообщниками палачей.
— Вы обвиняете их в этом?
— Нет, я их жалею. Я обвиняю мужчин.
— Чувствуете ли вы, что близки к сабинянкам?
— Простите?
— Вы меня прекрасно поняли.
— Я никогда не подвергалась такому насилию, никогда.
— Однако то, как вы рассказываете об этой истории, некоторым образом очень проливает свет на ваши взгляды. Ваше прочтение картины заставляет искать переклички с вашей собственной жизнью. Согласно вашим словам, ваше детство было очень счастливым, вы жили за городом, беззаботно, до тех пор, пока не начались хлопоты, связанные с бракосочетанием. Вы не рассматриваете себя как похищенную сабинянку?
— Это преувеличение.
— Как именно, по-вашему, должны были действовать сабинянки, оказавшиеся в Риме?
— Бежать.
— Думали ли вы о том, что необходимо избежать вашего брака с Францем фон Вальдбергом?
Я замолчала. Он продолжил:
— Вы понимаете, что они заставили себя полюбить своих похитителей?
— Возможно, если те не были вонючими типами.
— Конечно. Как и Франц.
— Вот.
— Между тем в этой картине, дорогая Ханна, есть один момент, который меня интригует. У этих женщин не было детей от сабинян, дети были только от римлян.
— Да, создается впечатление, что до похищения они были девственными. Насилие римлян изменило их статус.
— Этот переход, он всегда совершается через насилие?
Я вновь замолчала.
После долгой паузы Калгари продолжил:
— Должны ли они были последовать за соплеменниками?
— Было чересчур поздно. Они стали супругами и матерями. Если бы они вернулись назад, это не было бы возвращением в прошлое.
— Вы правы, Ханна. Возврат невозможен, мы никогда не станем теми, какими были. Годы меняют нас. А вот этого вы не можете принять. Вы хотели бы все остановить, все заморозить, все навсегда сохранить, как ваши искусственные цветы, навечно заключенные в стеклянные шары.
И тут, Гретхен, по моему телу прокатилась теплая волна.
Меня редко что приводило в эйфорическое состояние.
На пороге я спросила Калгари:
— Принимаете ли вы убегающее время?
— Пытаюсь.
— Сурово.
— Другого решения не существует. Я принимаю неизбежное, более того — я пробую его оценивать.
Гретхен, позволяю тебе обдумать эту фразу, так как Франц уже теряет терпение. Он уже два раза заглядывал, чтобы напомнить, что мы собирались смотреть балет «Щелкунчик» в Опере. Он обожает этот балет. Порой ему присуща детская жадность; я обожаю, когда он ведет себя таким образом.
До скорого свидания.
Твоя Ханна
24
Отступать было некуда.
Лимузин приближался к кинотеатру, где должна была состояться премьера «Девушки в красных очках».
Тысячи людей двигались пешком по Голливудскому бульвару.
За триста метров до Китайского театра, места проведения праздника, движение замедлялось. Длинные машины, черные, белые, даже розовые, двигались одна за другой на почтительном расстоянии, со скоростью раненой черепахи: шоферы знали, что не следует близко подъезжать к предыдущей машине, пока оттуда не вылезет пассажир и не встанет на красной дорожке, привлекая внимание публики и СМИ. Эта процессия напоминала аэропорт, где самолеты выстраиваются в очередь, чтобы получить в единоличное распоряжение взлетную полосу. Сидя в предоставленном киностудией «линкольне», Энни сжалась на заднем сиденье. До сих пор за затемненными стеклами автомобиля ей не было страшно, но вот сейчас… Как ей выйти из машины? Она дважды свалилась, пока дошла от дома до «линкольна». Казалось, ее лодыжки превратились в шарикоподшипники — Энни не ощущала опоры, ее пошатывало и крутило. Ей не удалось осуществить невозможное: впасть в кому. Невероятная выносливость организма по отношению к самым жутким коктейлям! Идиотский рекорд… Ее мозг устоял перед смесью бурбона, апельсинового ликера с коньяком, портвейном и шампанским! Этим вечером Энни не впала в забытье, она была попросту очень больна.
Джоанна, на протяжении двух последних дней чуявшая подступающую опасность, стремилась навязать спутника, который поддерживал бы Энни. Но каждый раз, стоило агенту назвать имя, Энни отклоняла кандидатуру: либо она переспала с этим типом и считала его посредственностью, либо не переспала и подозревала, что он гомик.
— Почему я должна предоставлять такой шанс одному из этих бездарей? Щеголять перед премьерой моего фильма? Что они сделали, чтобы заслужить это?
— Послушай, я ведь клею тебе компаньона не затем, чтобы вывести на первый план актера, ищущего известности, — это ради твоего спасения! Ты не способна передвигаться без посторонней помощи. Так пусть уж лучше это будет плейбой, чем ходунки! По крайней мере, он не позволит тебе оступиться и подставит пакет, если тебя начнет тошнить.
Энни упорно отказывалась. Между тем за три часа до церемонии она, чувствуя, что ее качает, умолила Джоанну, чтобы та обеспечила участие Кошелки Вюиттон. Старейшина Голливуда без излишней щепетильности приняла это предложение, так как появление на красной дорожке рука об руку с Энни гарантировало ей, что в газетах появятся ее фото. Она в три минуты договорилась с агентом Энни: да, она поможет Энни благополучно добраться от автомобиля до места; да, она ответит на вопросы перед камерами и микрофонами, но при условии, что журналисты не станут снимать Энни отдельно от нее. Иначе она, Кошелка Вюиттон, понимая, что ее не упомянут в репортажах, предпочтет остаться дома.
Таким образом, Энни заехала за старой актрисой. Та натянула на себя наряд, придававший ложные изгибы ее бесформенному телу: на платье-футляр из черного бархата она нацепила сзади фалды, а сверху флюоресцирующий жакетик, а потом, словно это показалось ей слишком мрачным, добавила перья, так что стала напоминать дряхлого грифа, выряженного попугаем. Остановившись на пороге, она по озадаченному лицу Энни поняла, что добилась задуманного.
— Недурно, а?
Энни, хоть и была пьяна, постаралась подыскать щадящие выражения, и в итоге выдохнула:
— Оригинально!
Кошелка Вюиттон, в восхищении от себя самой, взгромоздилась на сиденье автомобиля.
— Ты знаешь, козочка, что у меня есть три вечерних платья: безобразное, невзрачное и чудовищное?
— И это…
— Это чудовищное. Мое любимое.
Она покосилась на Энни, которая, несмотря на отупение, погасший взор, одутловатое от выпивки лицо, в своем золоточешуйчатом платье выглядела прелестно. Старая актриса улыбнулась:
— Мне повезло появиться рядом с тобой, Энни. Мы идеально оттеняем друг друга. Ты такая гадкая, что все будут смотреть только на меня.
Они рассмеялись: Кошелка Вюиттон — потому что любила отпустить грубую шутку, Энни — потому что не поняла ее. В этот момент она мысленно пообещала себе, что будет хихикать в ответ на все, что ей скажут.
Раздался стук. Это какой-то поклонник бросился на лимузин.
— Тебе не страшно? — спросила Энни.
— Страшно из-за чего, зайка?
— Вообще… просто страшно.
— Когда у страха нет конкретных очертаний, коалочка, его называют тревогой.
Энни, открыв мини-бар, налила себе виски.
— Значит, я сильно встревожена, — сказала она.
Кошелка Вюиттон с замкнутым выражением лица промолчала, но не позволила себе резкого жеста: саморазрушение, демонстрируемое Энни, так быстро развивалось, что вмешиваться было бесполезно, и все же, вспомнив о предстоящем долгом шествии по красной дорожке, она вырвала бокал из рук Энни.
— Курочка моя, меня мобилизовали, чтобы я помогла тебе пройти не упав. Но у меня нет сил, да и годы не те, чтобы собирать тебя… Не рассчитывай, что я поволоку тебя на спине!
— О\'кей, — шепнула Энни.
Дверца открылась, и в автомобиль ворвался рев толпы, собравшейся перед кинотеатром; в слепящем свете прожекторов они чувствовали себя как кроты, выгнанные из норы. Кошелка Вюиттон вышла первой. Ее встретили смехом, так как приученная публика — как собака в лабораторных опытах — привыкла хохотать при ее появлении. Чтобы обеспечить воспроизведение этого эффекта, Кошелка Вюиттон, не новичок в профессии, потрудилась надеть свое чудовищное платье. Энни Ли вцепилась в ее руку. Магия ее обаяния вновь сработала. Овация толпы, безумное мерцание вспышек, долгий путь по красной дорожке — все это едва не побудило ее, опустив голову, броситься назад в лимузин, но Кошелка Вюиттон с ее цепкой хваткой, твердо держа ее руку, заставила Энни улыбаться в объективы камер.
Они двинулись к входу.
Кошелка Вюиттон проделала все так здорово, что никто не догадался, что старуха направляет юную девушку. С непринужденным видом они приблизились к фотографам. На них набросились аккредитованные журналисты.
Энни вся дрожала, но пока сохраняла спокойствие. Поначалу журналисты досадовали, что спутница Энни, которой следовало держаться на заднем плане, взяла разговор на себя, но Кошелка Вюиттон забавляла их, отпуская такие остроумные шутки, что они охотно смирились со столь нелепым дуэтом. Ведущей Диснеевских шоу, которая высказала удивление, что старая актриса перебивает Энни, Кошелка Вюиттон ответила:
— А на что вы, собственно, жалуетесь? Вам бесплатно разыгрывают эпизод из «Красавицы и чудовища»!
Короче, пока Кошелка Вюиттон вела заградительный огонь, Энни немного оправилась.
Потом она увидела Итана.
На этот раз это был в самом деле он.
Над истерически возбужденной толпой возвышалось его спокойное лицо, он неотрывно смотрел на Энни. Она, не раздумывая, вскинула руку, выкрикнув:
— Итан!
Во взгляде санитара сквозила подлинная нежность. Энни дернула за руку Кошелку Вюиттон, которая намеревалась переключиться на репортеров другого канала.
— Энни, я никогда не разыгрывала сиамских близнецов! Не дергайся.
— Мне нужно поговорить с Итаном, — сказала Энни, указывая на светловолосого молодого человека.
Девушка пересилила, и Кошелка Вюиттон последовала за ней к барьеру. Там Энни бросилась к Итану, прошептав ему на ухо:
— Итан, умоляю, помоги!
— Я затем и пришел.
В голосе его не было ни тени сомнения. Он казался воплощением прямоты и преданности.
Энни продолжила:
— Давай встретимся внутри, у барной стойки. Выпьем по коктейлю.
— У меня нет приглашения.
— Я сейчас достану. Ты ведь не позволишь мне упасть?
— Ни за что!
Этот диалог ускользнул от собравшихся, даже Кошелка Вюиттон, стоявшая практически рядом, ничего не расслышала.
Через десять минут, когда они наконец проникли в кинотеатр, Энни попросила директора пропустить Итана, указав на него в толпе.
— Не беспокойтесь, мисс Ли, отправляйтесь в бар. Я займусь этим.
Подъем по лестнице оказался болезненным для этой нелепой пары: Кошелку Вюиттон подводили ноги, Энни пошатывало. Но, к счастью, они решили обыграть свои проблемы — они постанывали, отпускали шуточки, пели, пританцовывая, так что все вокруг поверили, что они забавляются, воспроизводя сценку из мюзикла.
В фойе кинотеатра они опустились на банкетку.
— Все, теперь я с места не сдвинусь! Ты разыгрывай принцессу, я буду изображать вдовствующую королеву.
Энни пыталась войти в новую роль. Она поминутно оглядывалась, поджидая Итана. Его приход успокоил бы ее, а инъекция помогла бы продержаться.
Объявили, что показ начинается.
Встревоженная, Энни почувствовала, как усиливается страх, давление, страх за карьеру. О фильме Зака, а особенно об игре Энни, уже пошла лестная молва. Кое-кто заявил, что благодаря этому фильму она со школьной скамьи перемещается на высший уровень, чтобы воцариться там. Энни запаниковала: чем выше ставки, тем обиднее проигрыш; через пару часов зал будет либо рукоплескать, либо вежливо хвалить костюмы.
Внезапно ей захотелось сбежать.
— Я хочу в туалет. А ты?
Кошелка Вюиттон несколько раздраженно покачала головой:
— В моем контракте не значится, что я должна сопровождать тебя, пока ты будешь блевать в унитаз!
— Ну пожалуйста! Пойдем со мной. Я войду в зал, когда погасят свет.
Кошелка Вюиттон что-то проворчала, но подчинилась.
Энни заперлась в кабинке, опустила крышку и присела на унитаз, достала мобильник. С трудом она набрала номер Итана.
Телефон не отвечал.
Она написала эсэмэску, где, если отбросить случайно прилипшие буквы, значилось: «Я в туалете, давай сюда». Она чувствовала, что фойе пустеет.
Судя по доносившимся звукам, уже пошли титры фильма.
Что делать?
Она перевела взгляд на телефон, надеясь, что там есть ответ от Итана.
Ничего.
Внезапно до нее дошло: она написала «в туалете», Итан, должно быть, отправился в мужской.
Обрадованная, что нашла решение, Энни выпрямилась и, цепляясь за что попало — рулоны туалетной бумаги, дверную ручку, поручни, — потащилась из женского туалета в мужской.
— Итан… — Белые кафельные стены отозвались эхом. — Итан, ты здесь?
Из кабинки донесся шум. Энни из последних сил устремилась туда, поскользнулась, свалилась возле створки. Дверная защелка отскочила, открыв взору какого-то мужчину, делающего себе укол.
— Зак?!
Режиссер посмотрел на нее, нимало не стесняясь:
— Мне слишком страшно.
Итан вдруг вылетел у нее из головы, точнее, она рассерженно подумала: «Этот бросил меня, как и другие! Разыгрывал из себя рыцаря, а сам всего лишь говенный наркодилер. Да, еще хуже. Где его поставки?!» В гневе она опустилась на пол:
— Поделишься?
Зак ухмыльнулся:
— Держи, мы вроде встречались!