В этот момент полыхнуло на втором этаже. Внезапно из окна, точно лава вулкана, с высоты двух туазов выбросилось нечто, смутно напоминавшее человеческую фигуру, и распласталось на земле. Это была Ида. Волосы и одежда на ней горели.
26
Вена, 28 марта 1907 г.
Дорогая Гретхен,
посылаю тебе с этим письмом фотографию доктора Калгари, так как для меня важно, чтобы ты представляла себе, как он выглядит. Правда, это мужчина в расцвете лет? Обожаю его темные брови и волосы, их здоровый блеск, это мне кажется гораздо более впечатляющим, словом, более мужественным, чем светло-золотистые волосы Франца. Тебе будет несложно узнать его на групповом снимке, сделанном на конгрессе психоаналитиков, все прочие вдвое его старше. В центральной группе он стоит в трех шагах позади основателя психоанализа Зигмунда Фрейда (человек со строгой бородкой, в роговых очках). Уф! Хорошо, что я прислушалась к своей интуиции и не пошла к нему! Мой доктор выглядит совсем иначе — ведь правда?
Верни мне поскорее этот снимок. Сказать по правде, я его выкрала из кабинета Калгари в его отсутствие. Даже если он ориентируется в этом хаотическом нагромождении книг, писем и досье, то, готова поспорить, он не сразу заметит пропажу. Во всяком случае, у меня есть копия, сделанная фотографом…
Так вот, мой курс продвигается. Я исследую свои лабиринты и уже чувствую себя лучше. Следует добавить, что мы с доктором Калгари составляем прекрасную команду, чем и объясняется успех лечения. С другим доктором я бы до сих пор барахталась в луже собственных воспоминаний.
К примеру, я поняла, что, совсем маленькой, я избрала тебя «символической матерью». Я тебя всегда называла кузиной именно потому, что мне было нужно выдумать, что между нами существует кровная связь, чего на самом деле не было, так как твой отец был моим законным опекуном, назначенным по завещанию. Когда ты вышла замуж, я решила, что ты меня бросила, и начала по-детски дуться на тебя, я отказывалась признать физиологические изменения, связанные с наступлением отрочества, заявляя, что никогда не выйду замуж. В действительности своей инфантильностью я хотела побудить тебя вернуться и вновь заменить мне мать.
Калгари утверждает, что меня страшат узы крови и я отказываюсь их признавать; я ему возражаю, что эти узы мне практически неведомы; мне было восемь лет, когда умерли мои родители, и на мне это совсем не сказалось. На протяжении нескольких месяцев этот ответ казался ему сомнительным. Под тем предлогом, что эта тема важна для меня, Калгари прибег к одному необычному способу: к гипнозу.
Да, Гретхен, я рассказываю тебе не о ярмарочном аттракционе, который я будто бы видела, я описываю очень важный эпизод, действительно пережитый мной: при помощи маятника и магических фраз Калгари погрузил меня в гипнотическое состояние. Представляешь? Нелепое украшение, успокаивающие слова, и ты утрачиваешь контроль над собственным разумом. Вспоминаю свое состояние: это был не сон или бессознательное состояние, но нечто иное — определенная добровольная сосредоточенность. Мне казалось, что меня вновь затягивает в воронку: мое поле зрения сузилось, воспринимаемое слухом пространство тоже, и вместе с ними исчезли моя неискренность, некая хмурая замкнутость, которая подталкивает меня ко лжи ради самозащиты. В состоянии гипноза она уступила место повиновению, теперь я зависела только от Калгари, от его теплого голоса, точно заданных вопросов. Я вверилась ему.
И услышала, что говорю правду, отступив от своей версии (меня удивило то, что это произошло во время сеанса). Да, в этом странном состоянии я открыла Калгари тайну моего происхождения. Я признала, что меня удочерили: те, кого я называла своими родителями, не были ими, хотя они оставили мне средства к существованию, но не они дали мне жизнь. Детали послушно всплывали из моей памяти, как рыбы, которых рыболов тянет из воды: сначала мои подозрения, потом вопросы, возникавшие у меня с раннего детства, затем поведение моих родителей, их взгляд, который казался одновременно нежно любящим и тревожным, будто я бомба, которая может взорваться прямо у них в руках.
Почему я так часто пыталась отстраниться от темы собственного происхождения? Было ли это продиктовано стремлением к душевному комфорту или равнодушием? Поскольку при лечении проблем памяти не существует понятия «равнодушие», Калгари считает, что я предпочитала скрывать родственные связи.
— Теперь для меня прояснилась ваша общая установка, — подытожил доктор. — Вы никогда не чувствовали себя законным, родным ребенком. И в обществе, и рядом с мужем вы страшитесь обмана. Вам кажется, что вы должны молчать и выслушивать других, вы считаете, что Франц ошибся с выбором жены и в конце концов поймет это. Эти страхи исходят из вашей первоначальной установки — установки приемного ребенка, к которому не обязательно относятся с любовью, так как это не основано на кровной связи.
Так что ты скажешь, Гретхен, правда же, мой дорогой Калгари просто блистателен?! Никому еще не удавалось так глубоко понять меня. Теперь, после нескольких месяцев лечения, я возвращаюсь к жизни госпожи фон Вальдберг, став иной: внешне ничего не изменилось, но по сути переменилось все. Я стала более зрелой. Я не цепляюсь больше за Франца, как утопленница за спасательный буек. Порой я перестаю понимать, люблю я его или ненавижу, настолько он мне кажется пресным.
Франц меня раздражает. Меня утомляют его спокойствие, хорошее настроение, ровность темперамента, неизменная учтивость. Мне наскучила даже его красота. По словам вонючих венских мегер, о таком можно только мечтать: правильные черты лица, сверкающие белизной зубы, розовые губы, гордый поворот головы, гибкое и крепкое тело; ни дать ни взять, прекрасный принц из наших любимых сказок, первый мужчина наших грез. Только в этих книжках нам не рассказывали, о чем думали Белоснежка или Золушка, прожив в браке с принцем несколько лет, все сказочные истории прерываются на пороге спальни, когда закрывается дверь и любовники отправляются в постель. «Они жили долго и счастливо, и у них было много детей». Тебе не кажется, что это чересчур лаконично, чтобы описать целую жизнь?..
В противоположность этой формуле я, попав в альков прекрасного принца, не обрела детей и у меня нет уверенности в том, что я счастлива. Да, уверяю тебя, Гретхен, жизнь с идеальным мужчиной скучна. Франц чересчур падок на удовольствия. Чтобы получить наслаждение, ему много не нужно: два-три фортепианных аккорда, пара театральных реплик, еда, беседа, постель, сон, ласки. Такое впечатление, что я живу с довольным жизнью ребенком, который и не подозревает, что для меня пути наслаждения гораздо сложнее.
Он доволен, хоть и слеп.
Доволен, потому что слеп?
Я осмеливаюсь затрагивать интимные темы супружества в беседах с Калгари. Догадка тети Виви верна: я еще не познала «ослепительный миг». Любовные сцены с Францем мне приятны, но кажутся слишком трудоемкими. Тусклый ритуал.
Говорила ли я тебе? Мои отношения с тетей Виви переменились: мы стали лучшими подругами. Какая потрясающая женщина! Веселая, игривая, вольная. Мы видимся несколько раз в неделю — у нее, у меня, у модисток, в кондитерской или в кафе-мороженом, смеемся и болтаем обо всем на свете. Она беззастенчиво рассказывает мне о своих прежних и нынешних любовных историях; я восхищаюсь тем, что она благодаря своей дерзости и независимости превратила свою жизнь в пьянящее и волнующее приключение.
Мы часто бываем в кофейнях, и я наблюдаю за тем, как умело она вызывает интерес у сильного пола. Ее успех основан на резком контрасте: вначале полнейшее равнодушие, а затем молниеносный напряженный взгляд на сидящего поодаль офицера или артиста. Эта смесь жара и холода настолько возбуждает самцов, что официанты вечно приносят ей галантные записочки.
Эти чары накрывают и меня, кое-кто считает меня столь же развязной, как и тетя Виви. Особенно один студент — брюнет с черными глазами, которые казались бы воинственно-пылкими, если бы не были затенены красивыми длинными, как у египетской принцессы, ресницами.
К чему я это пишу? Право, не знаю. Явно сказывается влияние весны, захватившей Вену.
Доктор Калгари — несмотря на запрет, я продолжаю называть его доктором — решил, что нам следует обсудить «постельную тему», и в конечном счете я согласилась. Хоть кого-то, кроме моего мужа, волнует, чтобы ласки делали меня счастливой. Немаловажная деталь.
Когда Калгари рассуждает о моей фригидности, я краснею. Конечно, сам термин меня раздражает, но радует то, что об этом говорит он; пересилить себя мне помогает жар, с которым он обсуждает эту тему; это воскрешает волнения нашей первой встречи, когда я по глупости предположила, что он будет обнимать меня на своей кушетке.
Сегодня я спрашиваю себя: а вдруг я была права? Быть может, если бы я не была такой простушкой… ладно, пусть я ничего не понимаю в психоанализе, но мой женский инстинкт помог мне распознать мужчину, который меня желает. И которого желаю я.
Да, Гретхен, я не стыжусь признаться тебе: порой я испытываю к нему желание. Меня волнует его близость, его подвижные руки с очень длинными пальцами, кроме того, я стольким ему обязана.
Например, благодаря ему я поняла, почему начала коллекционировать миллефиори. Любая коллекция свидетельствует о фрустрации; хоть мы и не сознаем этого, она компенсирует нехватку чего-либо. Так как моя женская жизнь меня не удовлетворяет, стеклянные шары олицетворяют мое желание остановить время, не стариться, вернуться в неизменно сияющий рай детства. Я выросла в деревне — так что этому научилась не от тебя, моей сестры, с которой делила детские игры. Я страстно люблю природу и вижу в этих замороженных в кристалле минеральных цветах свой застывший идеал. Каждый раз, добавляя к коллекции новый экземпляр, я получаю удовлетворение, но неполное, оно не соответствует моему основному желанию.
Я собираю не стеклянные шары, а скорее иллюзии, которые позволяют продержаться. И, углубляя свой невроз, продолжаю пополнять коллекцию.
Но стоило мне разбить шар — и вечером у меня отошли воды. У меня вновь возникло желание завоевывать реальность. И в самом деле, несколько часов спустя мне открылась правда: моя беременность оказалась ложной.
Так, может, нужно уничтожить коллекцию, чтобы выздороветь? Но Калгари запрещает мне это.
— Уничтожение символа вас не излечит, — говорит он. — Напротив, вы рискуете создать пагубное ощущение небезопасности, распространение тревоги. Когда-нибудь вы сумеете верно оценить ваши стеклянные цветы, вы полюбите их за то, чем они являются, а не за их выдуманные свойства.
В последнее время после этих сеансов мне удалось воздерживаться от новых приобретений. Правда, огромный прогресс? Я сообщила об этом банкиру Шондерферу.
Вот, моя Гретхен, какие усилия предпринимает твоя кузина, чтобы присоединиться к миру смертных. Без Калгари я бы просто сошла с ума и меня заключили бы в сумасшедший дом. Он излечивает меня от меня самой.
Мне никогда не удастся в должной мере отблагодарить тетю Виви за то, что она привела меня к нему. Вчера я вновь сказала ей об этом. Она прищурила свои миндалевидные лавандово-синие глаза и тихо шепнула:
— Ханна, милочка, а вы, случаем, не увлеклись доктором Калгари?
Вместо ответа я рассмеялась. Я смеялась слишком сильно, слишком долго. От смеха у меня тряслась грудь, низ живота свело спазмом. И тете Виви, и мне самой этот смех подтвердил то, что я не смела сформулировать.
Раз я не могу произнести эти слова, то попытаюсь их написать.
Я люблю доктора Калгари.
И эта любовь, ее неслыханная власть, окрыляет мое тело, сердце и душу.
Остается ответить на единственный вопрос: когда я осмелюсь сказать ему об этом?
Твоя Ханна
27
Постель. Потом темнота.
Ничего другого.
Да, время от времени — постель. И чересчур тонкие простыни.
Единственная подушка.
Дальше мелькали сюжеты. Гонка на водных лыжах. Джоанна впереди. Как эта девчонка в бежевом купальнике переходит от одного пируэта к другому!
Съемки рекламного ролика. Энни изображает кубик льда в бокале виски размером с бассейн. Разумеется, она тонет. Слишком комично. Режиссер размахивает рупором. Страховая компания отказывается платить. На дне моря — хотя нет, бутылки — Энни, которая должна изображать утопленницу, хохочет до упаду. Ее приемные родители, сидя на бортике, аплодируют.
На тебе, опять постель!
Кошелка Вюиттон подходит к ней, берет за руку и ведет в свою гардеробную. Вместо платьев там чучела животных. Зебра не сводит с нее глаз. Энни сознает, что там, за нежным стеклянным взглядом, четвероногое животное мертво. Зебра пристально смотрит на нее. Энни сильно напугана, она дрожит. В конце концов она дотрагивается до морды зебры. После прикосновения зебра превращается в Дэвида. Дэвид издает ржание. В этот момент страус убивает Дэвида. Страус весьма привлекателен. На голове у него белый хохолок. На вопросы он не отвечает, хотя, похоже, все понимает.
Вдруг все меняется. Энни идет по незнакомому городу. Посередине улиц вода. Кроме шуток, не канавка, не лужа, нет, широкая река. Друг детства гортанным голосом поясняет, что это каналы. «А, так мы в Венеции?» Люди смотрят на нее как на идиотку. Злобная толпа. Энни решает, что надо выпить пива. В этот миг карлик выхватывает ее сумочку. Она бежит за ним. Ему нетрудно уйти от погони, здесь ему знаком каждый закоулок. На углу улицы Энни теряет одежду. «Как, опять?» Забавно, вроде бы это с ней уже было. В чем мать родила она выходит на площадь, где повешена женщина. Энни ее знала. Она подходит ближе. Удар по затылку. Наповал.
Снова постель. Довольно жесткая. Какая-то гостиница?
Энни, задыхаясь, вскакивает на лыжи. Отталкивается и несется по ледяному желобу. Скорость растет, она уже не справляется, ее нагоняет длинный, как гусеница, снаряд, сидящие там бородачи кричат: «С дороги!» Они вот-вот нагонят ее. Энни понимает, что застряла на повороте бобслейной трассы. Снаряд надвигается. Что же делать?
Постель.
Уф-ф…
Похоже, она каждый раз оказывается здесь. Реальность — это сон, который возвращается чаще всего, не так ли? Она изо всех сил старается удержаться в этой постели, чтобы ее не зашвырнуло в иное пространство. Рукой она ощупывает матрас. Простыни тоньше папиросной бумаги. Смотри-ка, я дымлюсь. А вот подушка! Синтетическая? Предпочитаю гусиный пух. Почему всего одна? Она открывает глаза. Вокруг светлые, чуть желтоватые деревянные стены. Ах да, это бамбук, последний крик в отделке интерьера. Это помешательство на бамбуке кажется ей жульничеством: как им удается превратить круглые стволы в гладкие панели? Объясните мне. А зубная паста? Откуда берутся эти красные дорожки в белой пасте? При этом белое с красным не смешивается, пока не иссякнет содержимое тюбика… В мире столько загадок.
Появляется Итан. Забавно, это приятный сон. Он входит в комнату и улыбается ей. Из постели Энни кажется, что он ростом со страуса из предыдущего бредового видения. Он присаживается на край кровати, гладит ее по щеке и подносит стакан воды.
Правильно. Она умирает от жажды.
Выпрямляясь, она ощущает боль в суставах. Мышцы свело.
Черт, это явно не бред! Прощайте, водные лыжи и снежные горы. В теле тяжесть, окоченение, боль.
— Итан, так я не сплю?
— Нет.
— В моем сне ты так же отвечал.
— Я не могу нести ответственность за то, что говорю в твоих снах.
Энни задумывается. Сказанное кажется ей настолько глубоким, что она не уверена, что понимает это. О, здесь она ничего не соображает: добро пожаловать в реальную жизнь!
Итан дает ей пить и осторожно укладывает в постель. Едва голова касается подушки, как Энни попадает в лабиринт. Люк захлопывается. На поворотах лают бульдоги, скаля клыки: кажется, она идет не туда. Ух ты, она и не замечала, что эти псы так похожи на акул. Она доходит до малышки в цыганском костюме, которая в упоении кружится в своем пышном красном кружевном платье. Она танцует под игривую дискотечную музыку. Энни склоняется к ней, радостная девочка смотрит на нее незрячими глазами. Да, глаза выколоты. Энни наклоняется, собираясь поцеловать девочку, но та кидается прочь с испуганным криком. Хлопает дверь.
Постель. Комната.
Лучше оставаться здесь. Все же спокойнее, чем в этих снах. Энни покрывается испариной. Ее пронизывает необычный озноб, он охватывает ее не снаружи, а изнутри. Она съеживается под тонкой простыней.
Энни чувствует, что за каждым ее движением следят. Актерский инстинкт. На нее направлены взгляды, с нее не сводят глаз, комментируют ее позы.
Она озирается. Никого. Из обстановки только платяной шкаф и телевизор. Льняные шторы задернуты наполовину.
Явно никого нет.
Откуда это ощущение, что за ней следят?
Она вновь погружается в неприятный сон, который видела сотню раз: ей предстоит петь Кармен, хотя она не разучивала эту оперу. За кулисами она, пока идет начальная сцена у оркестра и хора, надевает обтягивающее ярко-красное платье, втыкает в волосы цветок лотоса и затем появляется перед публикой рядом с тенором. Из ее гортани раздается невероятной силы голос, звучание ей незнакомо: густой и сильный голос громадного диапазона, перекрывающий голос партнера, у которого тесситура куда ниже. Это что, мужской голос?.. Поднимая кастаньеты, она спохватывается, что забыла побрить подмышки. Катастрофа.
Ох… опять постель.
Так, ну что, шпики ушли? Нет. Кожей она ощущает их липкие прикосновения.
Но кто шпионит за ней?
Она выпрямляется в поле обзора камеры, закрепленной под потолком в левом углу. Красный огонек свидетельствует, что аппарат зафиксировал это.
«Меня снимают!»
С той стороны тоже камера. И в другом углу. Медленно она пересчитывает. Пять видеокамер. Не меньше.
Входит Джоанна. Вид у нее ликующий.
— Как ты, малышка?
Энни радость агентши кажется странной. Видимо, это все еще сон.
Джоанна, обычно не слишком щедрая на нежные жесты, крепко обнимает ее.
— О, тебя все так любят! А ты забавляешься, пугая нас. Хочешь, чтобы мы поняли, как ты нам дорога! Но мы тебя и без этих твоих глупостей обожаем.
Слова Джоанны звучат фальшиво. Любопытно… Обычно во сне персонажи неплохо справляются со своей ролью.
Внезапно Энни отстраняется, угадывая, что за этим последует.
— Знаешь, почему ты здесь?
Энни мотает головой.
— Не припоминаешь?
Энни прекрасно помнит, как впрыснула себе героин в туалете и затем лишилась чувств, в этот миг ей казалось, что она умирает. Но чтобы узнать, что скажет Джоанна в этом сне, она изображает потерю памяти.
— Ну, ты… перебрала. Конечно, это стресс. Страх перед судом публики. Бедная Энни… Ты была не права, опасаясь реакции.
Джоанна внезапно встает.
— Дорогая, это был триумф! — восклицает она. — «Девушку в красных очках» называют главным фильмом года. Ты ошеломила и публику, и журналистов. Браво! Уже поговаривают о номинациях на «Золотой глобус», на «Оскар»… Срочно готовят новые копии для проката.
Джоанна выкрикивает это, раздувая свой искусственный энтузиазм, будто обращается не к Энни, а к кому-то, кто стоит метрах в двадцати.
Энни оглядывается. К кому взывает Джоанна? Кому предназначено это шоу — «Пресс-атташе на пике карьеры»?
— Какая жалость, что ты не могла выйти на сцену. Люди ждали тебя, аплодировали стоя. И все это досталось Заку и Табате Керр.
Табата Керр? Джоанна так назвала Кошелку Вюиттон. Стало быть, происходит нечто странное.
Энни перехватила взгляд Джоанны, и ее осенило. Та посмотрела на ближнюю к ней камеру и, осознав свою ошибку, потупилась. Значит, ей известно, что их снимают, и она пыталась держаться естественно.
Джоанна, что происходит? К чему здесь видеокамеры?
Джоанна, поколебавшись, достала телефон и набрала номер. Оставив преувеличенно восторженный тон, она сухо спросила:
— Ладно, так что мне теперь делать?
В ответ донеслось потрескивание.
— Ясно, — ответила Джоанна.
И тут Энни почувствовала, что атмосфера переменилась. Бросив беглый взгляд, она заметила, что красные огоньки вверху видеокамер погасли. Джоанна, расслабившись, села.
— Энни, ты была в полном дерьме, но я это уладила.
— В смысле, ты тоже в него вляпалась?
— Я превратила дерьмо в золото. Прежде такое было под силу алхимикам, а теперь хорошему агенту. Послушай, все проще простого: так как после инцидента на премьере стало невозможно скрыть твою зависимость от алкоголя и дури, я решила превратить это в показательный пример.
— Господи боже, чего именно?
— Пример раскаяния. Энни, ты выздоровеешь, будешь лечиться, делая это не только для себя, но и для других. Ты укажешь выход, расскажешь юнцам и их сокрушенным родителям, как избавиться от этого.
— Избавиться от чего?
— От наркотиков. От тяги к выпивке. От пагубных привычек.
— Ты, похоже, уверена, что тебе это удастся.
Джоанна посмотрела на нее с сомнением, отстранилась и резко бросила:
— Я подписала контракт.
— Ты?!
— Я подписала. Твое падение было публичным, так что оправдываться придется тоже на публике. Если не хочешь пустить карьеру под откос, мы организуем спектакль вокруг твоего возрождения. Телеканал «Америкэн» дал согласие. — Она наклонилась к Энни и прошептала ей на ухо: — Четыре миллиона долларов. А если просчитать результаты кампании в прессе, можно смело удвоить сумму.
Джоанна выпрямилась, гордясь собой, с улыбкой довольной акулы. Это резко отличалось от того аффектированно жалостного выражения, с которым она вошла в палату. Энни не реагировала, она все еще гадала, происходит ли это во сне или наяву. Впрочем, чудовищность предложения, безнравственного, как кошмар, жестокого, как реальность, не оставляла выбора.
Джоанна, решив, что молчание — знак согласия, сообщила в телефонную трубку:
— ОК, все в порядке. Продолжаем.
Через четыре секунды вновь загорелись красные контрольные огоньки камер.
Джоанна опять заговорила медовым голосом, умудрившись трижды упомянуть название фильма «Девушка в красных очках», потом удалилась с ликующим видом.
«Какая скверная актриса», — подумала Энни, глядя ей вслед.
Это, по крайней мере, не вызывало сомнений, все прочее по-прежнему выглядело хаосом.
В палате появился доктор Шинед. Так как он жаждал покрасоваться на экране, то на сей раз обошелся без толпы ассистентов; только пара молодых врачей следовала за ним на почтительном расстоянии, как телохранители, что подчеркивало значимость эскортируемой персоны.
Энни тотчас решила разыграть отупение, шок и смирение. Прикрывшись этой маской, она разглядывала доктора Шинеда: восьмидесятилетний старец с безупречно перекроенной физиономией работал на камеры, изображая суперврача. Сначала он обратился к пациентке с вежливым благодушием, признав, что в юности порой бывают нелегкие периоды, — и тут он на миг показался искренним: он с удовольствием злословил, твердя, как ему жаль молодых. Потом он расковырял рану, расписав страдания Энни. Наконец, сделал прижигание: выразил к ней уважение, сообщив, что она уже не ребенок, она будущая мать. Вдобавок к этой смеси он восславил жизнь, любовь к жизни, будущее, возвысившись до пафоса, чуждого его обычной сухой точной резкости. Энни, понимавшая, что это спектакль, пропустила все мимо ушей; она лишь подметила, что грим придал его коже оранжевый оттенок, а подкрашенные брови кажутся такими же густыми, как парик.
«Уж лучше смириться со старостью, чем отрицать свой возраст. В том числе и по эстетическим причинам», — подумала она. Это была единственная мысль, вынесенная из визита, который, кажется, не имел к ней никакого отношения.
— Итак, милочка, мы пришли к согласию? Готовы ли вы довериться мне?
По его энергичной настойчивости Энни поняла, что в сцене, разыгрываемой доктором Шинедом, она должна произнести последнюю реплику. Ухватившись за обрывки своего сна — где она, застигнутая врасплох, изображала Кармен, не зная роли и без единой репетиции, — Энни пробормотала, что готова.
Довольный доктор Шинед откланялся.
Открывая дверь, он, забыв о том, что камеры все еще работают, самодовольно улыбнулся, гордый собой, как актер, которому вручили вожделенную премию. Но это тщеславие, после старательно разыгранной им сцены, выглядело столь же уместно, как волос в тарелке с супом.
«Дебютант», — со вздохом подумала Энни.
Она закрыла глаза и снова погрузилась в сон.
В половине седьмого появился Итан, он принес поднос с ужином. Этот ничего не изображал. В каждом его движении, в каждом слове сквозило лишь стремление помочь Энни. Как только он оказался рядом, девушка почувствовала себя лучше. Они бегло обсудили серьезные темы.
Когда она доела, Итан взглянул на часы.
— Уже семь, — объявил он.
Атмосфера неуловимо переменилась. Огоньки камер погасли.
Итан, достав из кармана коробочку с пилюлями, выдал Энни лекарства.
— Что, после семи вечера камеры выключаются? — спросила она.
— Нет. Съемку возобновят через три минуты. У передачи два формата: интернет-трансляция двадцать четыре часа в сутки и ежедневный двадцатиминутный выпуск на канале «Америкэн». Так что допускаются лишь краткие перерывы. Фармацевты и клиника не желают засвечивать прием всей этой химии. Прежде всего, чтобы сохранить врачебную тайну. К тому же репортаж должен подчеркнуть твое стремление вылечиться.
Энни выслушала пояснения, покорно и жадно заглатывая капсулы.
Красные огоньки вновь загорелись в тот момент, когда Итан выбрасывал упаковку от пилюль в мусорную корзину.
— Мне нужно в ванную.
Итан помог девушке спустить ноги с кровати и, поддерживая, довел ее до облицованного кафелем закутка.
Цепляясь за поручни на перегородках, Энни дотащилась до умывальника.
Там она увидела себя в зеркале. Бледная, будто выжатая до капли, она выглядела как после тяжелых родов. Волосы свисали безжизненными прядями. Кожа была изжелта-бледной.
Она склонилась над раковиной, потирая веки кончиками пальцев.
Странное ощущение.
За ней опять следят?
Нет, не может быть…
Медленно поворачивая голову, она осмотрела облицованные кафелем стены: нигде не было видно ни видеокамер, ни микрофонов.
Тогда откуда исходит это ощущение слежки?
Может, у нее приступ паранойи?
Энни пожала плечами: если ты чего-то опасаешься, это еще не значит, что оно существует; нужно успокоиться.
Она наклонилась, всматриваясь в свое лицо.
Внезапно она уловила движение. Нет, это было не снаружи, что-то дрогнуло внутри зеркала. Или, скорее, за посеребренной поверхностью.
Но как это возможно?
Она снова приблизила голову и по зыбкости отражения и подозрительной прозрачности поняла, что перед ней зеркало, лишенное амальгамы, за ним скрыта целая батарея камер.
28
Вылетев из дома и рухнув на землю, Ида хоть и осталась в живых, но в ее облике мало было человеческого: тело обгорело в обступившем ее пламени, она, обезумев, билась с ним, словно с врагом.
Не колеблясь, Анна сбросила с себя юбки, чтобы набросить их на пострадавшую, прикрыть ее, сбить пожиравший Иду огонь. Это обожженное и невменяемое существо кричало, брыкалось, отбивалось, изрыгало ругательства. Ида колотила Анну и оскорбляла ее, но девушка держалась стойко и сумела справиться и с кузиной, и с огнем. Затем, пока подоспевшие мужчины боролись с пожаром, не давая огню охватить соседние дома, она собралась с духом и, проявив доселе неведомую ей властность, приказала отнести Иду в больницу Святого Иоанна. Пока ходили за досками и мастерили носилки, она принесла воды из канала и смочила ткань, убедившись в том, что в волосах или на одежде Иды не тлеют искры.
Два рыжеволосых здоровяка положили Иду на носилки и, не обращая внимания на ее ругань, понесли ее чуть ли не бегом; при каждом толчке раздавались дикие вопли.
— Она очень плоха, — сказал тот, кто шел первым. — Лучше отнести ее к францисканцам. Там в приюте есть очень хороший врач.
Пройдя несколько улиц, они постучались. В окне показалась голова Себастьяна Меуса.
— Лучший врач в Брюгге, — пробормотал здоровяк.
Себастьян Меус ничуть не рассердился на то, что они разбудили его среди ночи, он сразу понял, что к чему. Распахнулась прочная дверь, и врач указал им место в приюте Святого Космы. С помощью дюжих парней он установил над умирающей бак и попросил Анну побыстрее наносить воды из колодца, чтобы этот бак наполнить. Когда это было сделано, он вынул пробку, и вода заструилась на обожженную девушку. В течение часа Анна и парни бегали от колодца к баку, обливая водой тело Иды. Стоны наконец-то стали затихать, хотя она по-прежнему всех поносила.
Потом врач осторожно расстегнул промокшую одежду, соблюдая предосторожности, отлепил ее от кожи, чтобы она не отслоилась вместе с тканью. Затем он принес горшочек с жирной мазью и мягкими движениями нанес ее на обожженные места.
Когда Иде становилось совершенно невмоготу, она орала, выкрикивая проклятия, но ни врач, ни Анна не слушали это сквернословие — скабрезные вариации на тему ее страдания. К заутрене, когда уже проклевывался рассвет, совсем обессилевшая Ида заснула. Анна сидела подле нее, словно ее бодрствование могло помочь кузине выздороветь. Держа ее за неповрежденную руку, Анна старалась передать ей свою силу и энергию.
Во время молитвы шестого часа пришел священник, которого позвали, чтобы провести соборование. Ида проснулась в тот момент, когда кюре склонился над нею: она с ужасом посмотрела на него. Увидь она дьявола, было бы то же самое. Она попыталась вскочить и убежать.
Священник заговорил с ней дружелюбно. Поняв, что она скоро покинет этот мир, Ида вдруг вскричала:
— Хочу исповедаться!
Священник попросил оставить их одних.
Врач, его помощники и Анна вышли из комнаты. Себастьян Меус остановил Анну на пороге:
— Останься здесь.
— Что вы сказали?
— Останься. Спрячься за колонной. Если ей опять станет плохо, попробуй ослабить боль холодной водой или мазью. Возлагаю присмотр за ней на тебя.
Отдав этот строгий приказ, он закрыл за собой дверь.
Анна забилась в какую-то нишу в стене, так что ни священник, ни Ида не заметили ее присутствия. Ида схватила священника за плечи и прокричала:
— Это я подожгла дом!
Анна съежилась. Что? Разве можно подслушивать исповедь Иды? Она попыталась заткнуть уши.
— Да, я подожгла эту хибару, чтобы отомстить этой дуре, моей матери. Я хотела, чтобы она страдала. Хотела, чтобы она заплатила за то зло, которое причинила мне.
Слова все равно доносились до Анны. И она решилась выслушать до конца то, что скажет ее кузина. Кипя от негодования, Ида объяснила священнику, что ее мать, считая ее некрасивой, никогда не предлагала ей женихов. Так что ей самой пришлось искать себе кавалеров. Но («Падре, вы же знаете мужчин!») они ею воспользовались…
В этот миг своего признания Ида переменилась. Если прежде она вела себя как жертва, то тут она превратилась в игривую фурию, более похотливую, чем фавн, в подробностях описывая встревоженному священнику то, чем занималась с мужчинами, иногда с несколькими сразу. Анна с трудом выдержала рассказ Иды, которая перешла все границы понятий о чести, чтобы доказать, как она соблазнительна, а ее мать не права.
Услышанное вроде бы должно было покоробить непорочную Анну, но произошло обратное: ее охватило сострадание. Чем больше Ида выплескивала непристойностей — испытывая определенное удовольствие, — тем большую нежность испытывала Анна к кузине. В вызывающей, несдержанной и распутной Иде, в этой мстительной поджигательнице она видела девочку, которую обуревали вопросы, которая сомневалась в том, что может нравиться другим, и в первую очередь своей матери. Какой головокружительный путь! Вполне понятное душевное страдание девчонки превратило ее в преступную гарпию. Если бы Анна поняла это вовремя, может быть, она смогла бы заставить Иду отказаться от самоуничижения и снова поверить в себя. Анна винила себя: много лет проведя рядом с Идой, она никогда не догадывалась ни о том, что творилось у нее в голове, ни о том, что разрушало ее душу.
Наконец Ида дошла до конца своей исповеди: ее мать обращалась с ней как с проституткой — нет, она не произнесла это слово, но ее взгляд дал понять, что она имеет в виду. В тот день Годельева сообщила, что отправляет Хедвигу и Бенедикту в деревню, — очевидно, она желала убрать своих дочерей подальше от ужасного примера старшей дочери. Она твердила на пороге, что они все втроем будут молиться за нее.
— Молиться за меня! Вы себе представляете? Молиться за меня, словно я чудовище какое-то!
— Вы грешны, дочь моя. Все мы грешны.
— Все не так, в ее устах это означало, что я самая распоследняя… После этого я решила уничтожить то, что ей принадлежит, — весь этот дом со всем его содержимым. Я облила маслом пол, мебель. Вот только огонь охватил комнаты стремительно, я собиралась поджечь дом перед самым уходом, но забыла, что на первом этаже все еще горит очаг, и оттуда выпал раскаленный уголек. А так как я разбрызгала масло по полу, пожар разгорелся, когда я выливала остатки масла на втором этаже. Я оказалась в западне…
Не выказывая ни малейших угрызений совести, она сожалела только о своей оплошности. Кюре, пришедший в ужас от услышанного, затих, страшась услышать новые подробности. Однако Ида хранила молчание. Услышав, как Ида шмыгает носом, Анна поняла, что кузина плачет. Что она оплакивала? Неудачно обернувшееся мщение или жизнь, с которой вот-вот расстанется?
Священник приступил к последнему святому причастию:
— Я вверяю вас, Ида, состраданию Иисуса-целителя…
Он наложил на ее лицо руки, чтобы на нее снизошел Святой Дух. По тому, как усиленно он двигал руками, у Анны возникло такое ощущение, что он, скорее всего, изгонял демонов. Затем он помазал миром сначала лоб, а затем руки Иды. То ли потому, что масло было святым, то ли потому, что оно питало иссушенную и обожженную плоть, Ида не кричала, когда священник наносил его, слегка касаясь кожи.
— Да упокоит тебя Господь в своей безмерной доброте благодатью Святого Духа, а избавив тебя от грехов твоих, да спасет Он тебя и вознесет.
Он ждал, что Ида скажет «аминь», но, так как та упорно молчала, он сделал это вместо нее.
Наконец он поднес ей облатку, подготовив таким образом к переходу от жизни земной к жизни вечной.
— «Вкусивший плоти Моей и испивший крови Моей обретет жизнь вечную, и воскрешу Я его в день последний», — говорил Господь.
Наконец, шепотом, ибо Ида все равно его больше не слушала, он невнятно зачитал что-то из Евангелий от Луки и Иакова — но так, что только он один и слышал это.
В последующие часы Ида пребывала в разных состояниях, переходя от прострации к крикам, от молитв к поношениям, от отчаяния к покорности судьбе.
Анна не отходила от нее. У нее было впечатление, что большую часть времени Ида ее не видела или, даже когда глядела на нее своими выпученными глазами, ее не узнавала. Только дважды Ида определила, кто перед ней, потому что от ненависти ее зрачки потемнели, а из уст исторглись ругательства.
Анна сделала вид, что ничего не слышала. Она взяла здоровую руку Иды, сжала ее с большой нежностью и попыталась послать успокоение в это страдающее тело.
Когда Годельева, Хедвига и Бенедикта, которых одна из соседок известила о происшедшем несчастье, нагрянули в приют, они были потрясены бедственным состоянием Иды. Мать поникла в объятиях Анны, сотрясаясь от рыданий, узнав о том, что Иду соборовали. Анна приняла свои меры предосторожности, решив не разглашать правду о том, что Ида намеренно подожгла дом. Чтобы не дать прикованной к постели Иде застать себя врасплох в момент семейной сцены, Анна, отстранив тетю, спокойным голосом объяснила, что она уступает им свое место подле Иды, которой необходима любовь в эти последние моменты ее жизни. Анна наблюдала за происходящим издали. Тетя Годельева рыдала, Хедвига и Бенедикта бормотали теплые слова. Ида прекрасно видела их, хотя и делала вид, что не видит; притворяясь, что она без сознания, она упивалась зрелищем. Судя по тому, что на лбу обозначились складки, а плечи были расслаблены, Анна поняла, что ее кузина, хотя ей и удалось это скрыть, довольна тем, что вызвала такую скорбь: она снова была в центре внимания. Выбившаяся из сил Анна покинула палату, где провела столько времени без сна, питья и еды. Она остановилась во дворе, вдыхая свет. К ней подошел врач:
— Спасибо вам за помощь.
Анна улыбнулась. Благодарность казалась ей нелепой.
— А вы знаете, у вашей кузины есть шансы выжить, — продолжил Себастьян Меус.
— Я думала…
— На данный момент все еще невозможно определить степень поражения кожи. Это станет ясно в последующие дни. Но пока я считаю ожоги поверхностными. Вы только посмотрите: она покрылась волдырями, а это доказательство того, что ее тело реагирует и пытается восстановиться. Кожный покров поврежден, но не насквозь: не затронуты ни мышцы, ни кости. Конечно, ее может погубить какое-нибудь заражение, однако у нее есть шансы поправиться.
— О боже, да если это так…
— Не будем забегать вперед, Анна. Даже если она поправится, то будет навсегда обезображена — останется без одного глаза. Да, она будет жить, но смотреть на нее будет нестерпимо.
Один из санитаров позвал врача осмотреть сукновала, которого придавило телегой, и он оставил Анну. Та, соскользнув по стене, села на землю и посмотрела на солнце, размышляя, какая судьба лучше для Иды: отдать богу душу и скрыть в могиле тайну своих проступков или выжить и жить, испытывая угрызения совести, слабой телом и духом, неся бремя своих грехов в теле, которое отныне она будет ненавидеть? С изуродованным лицом, покрытым шрамами и усеянным пятнами, разбитая страданиями… Жизнь женщины, как она это понимала, будет ей вовек недоступна…
— Пусть умрет… лучшее решение. Едва произнеся эти слова, Анна покраснела. Как! Она желает Иде смерти?
Устыдившись, Анна поклялась, что, если Ида выздоровеет, она будет ходить за нею до конца дней своих.
29
Дорогая Гретхен,
пишу тебе, еще не получив твоего ответа, так как здесь ход событий ускоряется самым трагическим образом.
В каком порядке изложить тебе это?
Как я уже тебе писала в конце моего последнего письма, доктор Калгари меня потряс. Я его люблю или, скорее, я его любила с еще неведомой мне силой (невероятно сильно). Разумеется, моя проницательная подруга тетя Виви это поняла.
— Моя милая Ханна, отчего бы вам не следовать своей склонности? — спросила она как-то на днях.
— Тетя Виви, и это мне советуете именно вы?
— А что в этом удивительного? Насколько мне известно, я не образец добродетели…
Поджав губы, она приняла обиженный вид.
— Вы же тетя Франца!
— Ах да, — вздохнула она, словно речь шла о каком-то пустяке.
Она опять заказала чай и тост с огурцом. Мы обожаем бывать в этом крохотном кабинете с мягкими диванчиками у Вутцига, месте свиданий пар, не оформивших законным образом свои отношения.
— Дорогая ты моя, я желаю долгих лет вашему браку. Однако, чтобы супружеская пара не распалась, партнеры должны избегать неудовлетворенности. Небольшая измена мужу не разрушит ваш союз, а только укрепит его. Поверь мне, я знаю, что говорю.
— Я не решусь на это.
— На что? На мгновение забыть Франца или признаться доктору Калгари?
— Я боюсь неудачи.
Она улыбнулась:
— Ну вот и отлично, вы, как я вижу, уже рассматриваете практическую сторону дела.
— Я никогда не бегала за мужчинами.
— Несчастная! Женщина не ухаживает — она принимает ухаживания. В противном случае настоящий мужчина спасается бегством. Она должна создать у него впечатление, что эта мысль пришла в голову ему, что это он всем заправляет.
Тут тетя Виви начала читать пространную лекцию, без сомнения весьма увлекательную для большей развратницы, чем я. Пока она подробно излагала мне хитроумные стратегии, я ее почти не слушала, щеки мои горели, в ушах стоял звон, а я думала о том, может ли случиться, что смуглый Калгари сожмет меня в своих объятиях. А что? Имею я право желать его? Стоит ли мне пускаться в такое любовное приключение, одна лишь перспектива которого приводила меня в полуобморочное состояние?
Тетя Виви заметила мое смятение:
— Ханна, да вы же не следите за тем, что я говорю.
— Я на это не способна, тетя Виви. Меня смущает то, что я поделилась с вами этой тайной. Мне надо с этим свыкнуться.
Внезапно умолкнув, она внимательно посмотрела на меня. Голубые глаза на ее миловидном, аккуратно припудренном лице иногда отливают металлическим блеском, что придает выражению ее лица большую жесткость. Однако тетя Виви только тем и занималась, что помогала людям из своего окружения.
Она нахмурила лоб и с досадой закончила:
— Как я вам завидую, что вы так молоды. С возрастом чувства весьма притупляются.
На обратном пути домой она еще раз растолковала мне самый лучший способ приоткрыть Калгари свои чувства, и на этот раз я слушала ее внимательно.
— Кто вам все это втолковал, тетя Виви?
Она изобразила удивление.
— Была ли у вас в молодости, — продолжала я, — какая-нибудь тетя Виви, которая преподала вам заповеди женственности?
Она звонко рассмеялась:
— Нет, дорогая. Талант — это когда у тебя само собой получается то, чему другим надо учиться. А у меня врожденный дар быть женщиной.
Это суждение поразило меня своей проницательностью, но оно же и расстроило меня — у меня нет никаких способностей быть женщиной. По крайней мере, в том смысле, как это понимает тетя Виви…
На следующий день я пришла к Калгари с твердым намерением придать новый оборот нашим взаимоотношениям.
На пороге дома мною овладела нерешительность. Все, что раньше казалось простым, теперь превращалось в тяжкое испытание. Когда он предстал передо мной — стройный, изящный, в рединготе, подчеркивавшем его атлетический торс и тонкую талию, — мое лицо запылало. Снять манто и шляпу у него на глазах, лечь на кушетку — все это представлялось мне чем-то двусмысленным, присущим скорее любовному свиданию, чем посещению врача.
Следуя советам тети Виви, я чередовала холодность и сердечный трепет. Однако у меня не было уверенности в успехе: моя холодность замораживала, а трепет оборачивался нервным тиком. Это действовало на меня угнетающе. Чем усерднее я разыгрывала свою комедию, тем меньше он ее замечал. Намекал ли он на то, что принимает мою игру на веру? Или же он считал, что я настолько смешна, что можно смотреть на все сквозь пальцы? У меня даже бедра вспотели.
Каждую секунду что-то во мне взмывало под потолок и с люстры взирало на пару, которую мы составляли: мы явно флиртовали. Иначе как объяснить, что он был так отлично одет, что от него так хорошо пахло, что он говорил со мной таким чувственным голосом, проявлял такую изысканную галантность? Зачем ему все время возвращаться к разговору о моем теле? О моих утехах с Францем? О моем неудовлетворенном половом влечении? Он все время подводил разговор к темам, которые можно было бы назвать непристойными, если бы его целью не было создание физической близости между нами. Зачем расспрашивать меня о моих видениях, как не для того, чтобы проникнуть в них и осуществить их? С каждым сеансом мы уничтожали барьеры. И я хотя еще не раздевалась догола, но уже избавилась от стыда.
Во время этого сеанса мне показалось, что в комнате душно. Сначала, как наставляла тетя Виви, я попросила его открыть окно, затем — дать мне воды, я обмахивала носовым платком свою грудь, выдавая жестами подступающую дурноту. Поскольку он не обращал на это никакого внимания, я, забыв все указания тети Виви, внезапно воскликнула:
— К чему все это лицемерие?
Калгари вздрогнул.
— Да, почему мы не можем быть проще?
Несмотря на мой резкий тон, он спокойно ответил:
— Ханна, что вы хотите сказать?
— Сказать? Ничего. Я хотела бы сделать.
— Сделать что?
Я простонала:
— Вы отлично знаете что.
— Я буду знать только тогда, когда вы мне об этом скажете.
— Обычно предлагает мужчина.
Почему я заговорила тоном, в котором слышался укор, тогда как я сгорала от желания соблазнить его, чтобы он клюнул на наживку? Вместо того чтобы обворожить, я осыпала его упреками. Ах, тетя Виви, ну почему я не послушалась твоих разумных советов?
Опомнившись и совладав с собой, насколько это было возможно, я смягчила тон, хотя мой голос все еще дрожал от гнева.
— Наши взаимоотношения изменились по сравнению с тем временем, когда началось лечение. Перестаньте считать меня своей пациенткой. Я излечилась.
Он просиял: