– Не думаю, – сказала Памма. – Но мне не хватает сил, чтобы ее поднять.

Глядя своими глазами на этих борцов сумо с их безволосым телом, гладкой кожей, скользкой от масла, волосами, собранными в несуразную прическу, я видел лишь гигантских младенцев, отвратительных живых кукол в памперсах; глядя глазами зрителей, сидевших по соседству, я начинал подозревать, что на ринге мужчины, возможно привлекательные самцы, способные соблазнять, а для некоторых девушек, не скрывавших своих чувств, это истинный секс-символ. Это открытие, кажется, озадачило меня больше всего.

Бен приподнял кусок штукатурки, откинул в сторону, затем они вместе вытянули мисс Гамбл из-под кровати.

В то время как борцы пытались вытолкнуть соперника из круга, сам я боролся против собственных предрассудков, постепенно, один за другим выталкивая их из сознания. Нет, я больше не мог презирать тех, кто посвятил жизнь борьбе, формированию собственного тела, людей, проявлявших и силу, и находчивость, ведь масса тела не давала превосходства; порой техника, проворство, хитрость приносили победу тому, кто весил меньше. Эти поединки пробудили во мне страсть, я поймал себя на том, что мысленно ставлю на того или иного борца, выделяю фаворитов. Под конец я вместе с соседями по ряду вскочил и от всей души принялся с жаром аплодировать победителю, блистательному Асёрю, ставшему моим героем.

– Бери ее за ноги, – велел Бен, – а я возьму за плечи.

Тем более что Асёрю, названный федерацией борьбы йокодзуна — чемпионом чемпионов, был японцем, он отстоял свой титул, сражаясь против двух непобедимых озеки — лучших после йокодзуна: монгола и болгарина. Нам казалось, что, одолев иностранцев, он поддержал сумо в святая святых нашего острова и спас достояние японцев, изобретших это искусство. Кроме того, как шептали сзади женщины, иностранцы, тем более европейцы, — это ничтожные подражатели: ведь им — в отличие от японцев — приходится делать эпиляцию на бедрах и ягодицах.

Подошел Сёминцу, и теперь уже я спросил его:

Но не успели они поднять Гамби, как над головой раздался треск, и Бен заметил краем глаза, как что-то падает.

— Кто-нибудь из твоих выиграл?

– Памма! – крикнул он, бросился к ней и сбил с ног. Они вместе упали на пол, а тлеющая балка обрушилась на кровать.

— Асёрю, йокодзуна, он из моей школы.

– С тобой все в порядке? – запинаясь, уточнил он, осознав, что лежит на ней. Ее лицо было в нескольких дюймах от его лица.

– Я… кажется, да, – ответила она.

— Поздравляю.

– Прости, я не хотел…

— Я передам ему твои поздравления. Ничего больше не хочешь сказать мне?

– Ты меня спас. Быстро сообразил. – Похоже, ей тоже не хватало воздуха.

— Нет. Да. Это…

Он встал на колени, затем поднялся на ноги и помог ей встать.

— Слушаю тебя.

– Давай выбираться отсюда, – произнес он.

Я задал ему вопрос, который несколько минут назад стал для меня самым важным в жизни:

Вместе они не то понесли на руках, не то поволокли по комнате потерявшую сознание гувернантку. Сверху на них сыпались горящие угольки. Дым так ел Бену глаза, что он с трудом разбирал, куда они идут. Он даже двери уже не видел.

— А правда, Сёминцу, ты считаешь, что во мне скрыт толстяк?

– Сюда! – крикнула Памела.



Они заковыляли вниз по ступенькам. Худенькая мисс Гамбл оказалась на удивление тяжелой. У подножия винтовой лестницы они положили ее на пол, хватая ртом воздух.

Когда я пришел в школу, находившуюся на улице, параллельной той, где был расположен комплекс Кокугикан, Сёминцу предложил мне чаю, показал мою комнату — крошечную клетушку, куда втиснули лежанку, шкаф и табуретку, — а потом спросил, как связаться с моими родителями.

– Слава богу, в этом коридоре нет ковра, – заметила Памма. – Можем протащить ее по полу до самой лестничной площадки.

– А вдруг у нее что-нибудь сломано? – спросил Бен. – Например, позвоночник?

— У меня нет родителей.

– Нужно как-то доставить ее на улицу, да побыстрее, – ответила Памма. – Тяни ее за ночную рубашку.

— Джун, я не имею права держать тебя здесь. Ты несовершеннолетний. Ты можешь находиться в моем центре только с согласия родителей.

Они почти побежали по коридору, таща гувернантку за собой. На середине коридора Памма неожиданно сказала:

– Держу пари, Джереми будет вне себя, когда узнает, что пропустил.

— У меня нет родителей.

– Он хотел подвезти нас домой, но родители его не пустили. И, как оказалось, были правы. Этот дым вполне мог его добить.

— Тебя что, нашли в капусте или на цветочной клумбе?

– Он и нас добьет, если мы поскорее не спустим Гамби по лестнице, – бросила Памма. – Сможешь ее нести или попробуем протащить ее волоком по ступенькам?

— Я родился от мужчины и женщины, но их больше нет на свете. Они умерли.

– Как бы ей от этого не стало хуже. Вдруг она все-таки ранена. Давай попробуем понести.

— А… Мне жаль, Джун.

– А твоя нога?

— Мне жаль куда больше.

Он испытующе посмотрел на меня, выжидая, не скажу ли я еще что-нибудь.

– Справлюсь.

— Оба умерли?

Он схватил мисс Гамбл за плечи и поднял. Памела взяла гувернантку за ноги, и они принялись осторожно, ступенька за ступенькой, спускаться. Продвигались они медленно, и Бен уже боялся, что долго не продержится, но тут послышался топот, и навстречу им по лестнице взбежала группа солдат, тащивших ведра с песком.

— Оба.

– Пострадавшая, сэр? – спросил командовавший солдатами офицер.

— Одновременно?

– Мы обнаружили ее в спальне, она была без сознания.

— Если им удалось совместно сделать ребенка… то умереть вместе и вовсе несложно!

– Так, двое – ты, Ворд, и ты, Симмс, – оставьте ведра и снесите даму вниз, потом мигом обратно, – отрывисто скомандовал офицер.

Я по своей привычке фанфаронил; я пытался скрыть свою боль, заслоняясь байками, вспышками гнева, преувеличениями, сарказмом. Сёминцу заглотил наживку.

Бен и Памела передали мисс Гамбл солдатам, и те легко, точно пушинку, понесли ее вниз. Бен и Памела следовали за ними.

— Что с ними случилось?

— Автокатастрофа. Отец за рулем был просто чайник. Впрочем, во всем остальном тоже. Включая меня. Со мной у него не вышло. Единственное, в чем он преуспел, — направил машину на приморскую сосну и превратил себя и мать в два бесподобных трупа.

– Ты чудом успел, – признала Памела. – Как ты догадался, где меня искать?

— А когда это произошло?

– Фиби волновалась за мисс Гамбл, – ответил он, не желая признаваться, как отчаянно разыскивал ее саму.

— Может, поговорим о другом?

Когда они вышли на крыльцо, Бен услышал колокол: прибыла местная пожарная команда. Ему хотелось надеяться, что они не опоздали.

Впоследствии, стоило Сёминцу завести речь о моем детстве, о семье и учебе, я отвечал точно так же:

Фиби вскрикнула и подбежала к солдатам.

— Может, поговорим о другом?

– Гамби, Гамби! Она умерла?

Эта постоянная уловка помогала прекратить расспросы. Я полагал, что скупостью моих ответов убедил Сёминцу, тогда как — вскоре мне стало это ясно — у него сложилось убеждение, что я лгу.

– Не бойтесь, мисс, сейчас она придет в себя, – успокоил девочку один из солдат. – Скорее всего, наглоталась дыму. Подышит свежим воздухом и… – Он не договорил. Гувернантка пошевелилась и закашлялась.

Фиби схватила его за руку:

Вместе с другими учениками я занимался с утра до вечера, постигая восемьдесят два разрешенных захвата и запрещенные удары, борясь с теми, кто весил меньше других, совершая пробежки, чтобы укрепить мышцы ног, работая над толчками, развивая гибкость. Благодаря закалке, полученной за время нищенских скитаний, я лучше, чем мои товарищи, переносил тяготы повседневной жизни, отсутствие отопления в зимние холода, то, что ученикам не полагалось теплой одежды, а поединки велись на утоптанной земле. Мы становились черными, грязными, потную кожу облипала пыль. Даже унизительное обращение со стороны старших, которым мы были обязаны рабски прислуживать, я переносил легко. Я поддался совершенно новому для себя удовольствию обожания: когда Асёрю, чемпион чемпионов, проживавший отдельно, так как победы принесли ему богатство, появлялся на тренировках, я со страстным вниманием следил за его движениями. По сравнению с соперниками у него не было объективных преимуществ: одни оказывались массивнее, тяжелее, другие были более быстрыми, с лучше развитой мускулатурой. Но зато на дохё никто не мог превзойти его в собранности. Он побеждал благодаря уму. Что бы ни происходило, он, будто наделенный высшей интуицией, приподнимавшей его над ситуацией, выбирал в схватке наилучшее решение и повергал соперника на землю.

– Большое вам спасибо, что спасли ее!

Меня поражал контраст громадной массы и присущей Асёрю деликатности. Нередко после дневного отдыха он пел прекрасным бархатным голосом, перебирая чуткими пальцами струны гитары. Даже вне схватки в нем соперничали мягкость поведения, свойственная ему в обыденной жизни, и агрессивность, бравшая верх на арене.

– Это не мы, мисс. Спасли ее вон тот молодой джентльмен и барышня. Мы просто по лестнице снести помогли.

У входа в школу его нередко дожидалась младшая сестра, тощая пятнадцатилетняя девица с косичками, на которую я не обращал внимания. Никто из нас, учеников, не смел обратиться к Асёрю с вопросом или глазеть на него, а его сестру мы и подавно избегали.

Фиби восторженно уставилась на Бена:

Она сама однажды подскочила ко мне, пока ее брат разговаривал с кем-то в раздевалке, и заявила:

– Бен, ты чудо. Большое тебе спасибо!

— Когда-нибудь я выйду за тебя замуж.

– Твоя сестра поспела туда первой, – сказал он. – Поодиночке мы бы не справились. – Он почувствовал, что краснеет, и обрадовался темноте.

Я уставился на нахалку, но, поскольку это была сестра моего кумира, не стал оскорблять ее, а только спросил:

– Вы оба герои, – заключила Фиби, – я вам всю жизнь буду благодарна.

— С чего ты это взяла?

Памела улыбнулась Бену:

— Девочкам известно то, о чем мальчишки и понятия не имеют.

– Ишь, всю жизнь. Мы ей это еще припомним, когда она разозлится, что я взяла последнее печенье. – Памела помолчала, глядя на горящую крышу. – Только бы знать, что Па в безопасности.

— Ах вот как! И что, например?

– Хочешь, я пойду наверх и разыщу его? – предложил Бен.

— Я знаю, что у нас с тобой будут дети.

– Не надо, – остановила его Памела. – Приехали пожарные, да еще и целая толпа солдат собралась.

— Стоп! У меня не будет детей. Никогда! Я скорее умру!

– Лишь бы это помогло, – хмуро заметил Бен, но потом, оглядев особняк, вынужден был признать, что, похоже, пламя действительно удалось притушить, теперь оно лишь тлело. Бен обернулся и увидел, что к ним направляется его отец.

– Я рад, что ты цел, мой мальчик. – Викарий протянул Бену руку. – Ты поступил безрассудно! Но все равно молодец.

Ее большие глаза наполнились слезами, пытаясь скрыть свое отчаяние, она закрыла лицо руками.

Бен вдруг по-дурацки обрадовался, что хоть на этот раз героем оказался не Джереми. Что это он, Бен, выручил даму из беды.

Я тотчас испугался, что она пожалуется брату и тогда я пропал: тот просто прихлопнет меня, как кузнечика.

Мисс Гамбл уже сидела, ее по-прежнему бил кашель. Фиби не отходила от нее ни на шаг.

Но она тотчас вытерла слезы платочком, пожала плечами и уцепилась за руку брата, показавшегося на пороге.

– Вы ведь сын викария? – спросила мисс Гамбл. – Мне сказали, что вы поднялись в мою комнату и спасли меня. Я вам бесконечно благодарна.

– Ты настоящий храбрец, – добавила Фиби.

Через неделю я забыл и о своих опасениях, и об этой девице.

– Это леди Памела первой вас нашла, – пояснил Бен. – Я лишь помог ей снести вас вниз.

– Я помню, как запахло дымом, я попыталась встать с кровати, и… это последнее, что я помню, – вздохнула мисс Гамбл и посмотрела на Бена. – Если бы вы тогда не пришли…



– Фиби о вас беспокоилась, – ответил он. – Она послала меня за вами.

Учиться приятно, а вот разубеждаться в чем-то — напротив. Занявшись сумо, я начал сознавать, насколько обманчива внешность. С тех пор как я поступил в школу Сёминцу — кое-кто называл ее конюшней Сёминцу, — одну из самых престижных среди полусотни школ сумо, существующих в Японии, я непрерывно избавлялся от иллюзий.

Неожиданно гувернантка попыталась встать на ноги.

– Но как же мои вещи! Мои книги, бумаги… Надо за ними вернуться. Я не могу допустить, чтобы они сгорели!

Первое ложное утверждение: толстеешь от еды. Казалось бы, логично? Когда теленка начинают откармливать, он раздувается, как мешок, который чем-то набивают; со мной все было наоборот! Ничего общего ни с набитым мешком, ни с теленком! Я мог проснуться в три часа ночи, умять дюжину яиц, сваренных вкрутую, потом начиная с пяти утра поесть шесть раз в течение дня (шестиразовое питание, где сочетались клейкий рис, наваристый суп, мясо с кровью и жирная рыба) — все было напрасно, за несколько месяцев мне удалось всего лишь обрести нормальный вид, поправиться. Хоть обо мне уже нельзя было сказать «кожа да кости» и суставы перестали выпирать, размер брюк у меня остался тот же, я не потолстел. Меня постоянно тошнило, я уставал от непрерывного поглощения пищи, мне были отвратительны и еда, и я сам. Поначалу я думал, что мне не удается поправиться из-за рвоты, между тем по прошествии трех месяцев я стал лучше усваивать пищу, я научился во время приступа тошноты, осторожно дыша, ложиться на спину, чтобы заставить желудок переварить съеденное, тем не менее на весе это не сказывалось, на весах не прибавилось и ста граммов. Мне казалось, что я проклят! Тогда Сёминцу объяснил мне, что в моем случае правильный способ набрать вес заключается не в том, чтобы поглощать, а в том, чтобы правильно расходовать: мне следует усилить спортивную нагрузку, запустить программу наращивания мускулатуры.

Бен взял ее за плечо, удерживая на месте.

Второе ложное утверждение: если захочешь, то сможешь. Когда Сёминцу утвердил перечень упражнений по тяжелой атлетике, я решил, что справлюсь, поскольку хочу этого. Но в моем сознании крылись тысячи подвохов, мешавших мне достичь цели, подсовывавших предлог отсрочить выполнение заданий: усталость, боль в животе, приступ хандры, задевшее меня замечание тренера, травма, полученная в схватке. Чем больше я упорствовал в намерении сделаться чемпионом, тем реже мне удавалось настоять на своем, моя воля истощилась, съежилась, подчиняясь более могущественным обстоятельствам — недомоганиям, подавленности, утомлению, ограниченности физических возможностей. Моя воля не управляла кораблем, она оставалась запертым в трюме моряком, к мнению которого никто не прислушивался.

– Вам туда нельзя. Но не волнуйтесь – похоже, огонь почти удалось потушить, так что не все потеряно. Будем надеяться на лучшее.

Третье ложное утверждение: на мой взгляд, Сёминцу должен был бы исповедовать синтоизм, как большинство практикующих сумо вот уже тысячу лет. На самом деле Сёминцу откликнулся на зов дзен-буддизма. Он часами медитировал, сидя в позе портного, а при случае отправлялся в буддистский сад, где проводил полдня.

Бен смотрел на Фиби, которая, опустившись на корточки рядом с мисс Гамбл, пыталась ее утешить. В голове у него роились странные мысли. Столько книг, бумаг и… телескоп. Зачем гувернантке телескоп?

За один год столько развенчанных истин! Столько рухнувших убеждений! Мои ориентиры пошатнулись, я брел по кладбищу отживших идей среди могил моих прежних верований, уже не зная, на что опереться.

— Ты плохо размышляешь, Джун! — со вздохом заключил как-то Сёминцу. — Прежде всего потому, что размышляешь чересчур много. А еще потому, что размышляешь недостаточно.

Они ждали во дворе, то беспокойно посматривая на крышу, то переводя взгляд на входную дверь, и за все это время не обменялись ни словом. Чуть поодаль столпились слуги. Спавшие в палатках под открытым небом солдаты собрались поглазеть на пожар. Некоторые стояли рядом с припаркованными у дома армейскими автомобилями, готовые откатить их по первому знаку. На рассвете из дома вышли чумазые от сажи пожарные и сообщили, что огонь потушен. Более того, дом не так уж и пострадал. Уничтожена часть крыши и чердака, кое-где в комнатах прислуги обрушился потолок, но до нижних этажей пламя не добралось.

— Не понимаю: ты сам себе противоречишь!

Среди устало спускавшихся по лестнице пожарных был и лорд Вестерхэм, тоже перепачканный сажей.

— Ты чересчур много размышляешь, так как ставишь мысль между собой и миром; ты скорее разглагольствуешь, чем наблюдаешь; ты исходишь из предвзятых идей, не осознав явления. Вместо того чтобы рассматривать реальность как она есть, ты видишь ее сквозь темные очки, которые водрузил себе на нос; разумеется, сквозь синие стекла вселенная видится синей; в желтых стеклах все желтеет; когда смотришь сквозь красные — алый цвет убивает все остальные цвета… Именно ты обедняешь свое восприятие, поскольку видишь лишь то, что подсовываешь себе сам, — свои предубеждения. Вспомни первый турнир сумо, на котором ты был, сколько времени потребовалось тебе, чтобы перейти от презрения к восхищению!

– Чертовски славные ребята у нас живут, – сказал он бросившейся ему навстречу жене. – Без них бы все сгорело к чертям. Отныне считаю Божьей милостью, что в Фарли поселился Западно-Кентский полк.

— Ладно, согласен, я чересчур много размышляю. В таком случае как ты можешь утверждать, что я размышляю недостаточно?

Леди Эзми лишь улыбнулась и мудро промолчала. Затем она вернулась к роли хозяйки поместья.

— Ты размышляешь недостаточно, потому что топчешься на месте, повторяешь, пережевываешь общие места, расхожие мнения, которые принимаешь за истину, вместо того чтобы проанализировать их. Попугай в клетке собственных предрассудков. Ты размышляешь чересчур много и в то же время недостаточно, поскольку мыслишь несамостоятельно.

– Миссис Мортлок, не приготовите ли вы нам какао с молоком? Нам всем сейчас не помешает выпить горячего.

— Спасибо. Я не слишком хорошего мнения о себе, но после подобной критики вряд ли оно улучшится.

– Слушаюсь, миледи, – откликнулась миссис Мортлок. – Но вы позволите прочим слугам подняться к себе и осмотреть повреждения? Они опасаются, что лишились всего имущества.

— Дорогой Джун, я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы у тебя создалось лучшее или худшее мнение о себе, я хочу лишь, чтобы ты перестал заниматься самокопанием. Чтобы ты освободился от себя.

– Конечно, пусть идут, – согласилась леди Вестерхэм. – И передайте им, чтобы не беспокоились. Мы возместим им все, чего они лишились, и каждому найдем место для ночлега. Вместе мы справимся со всеми трудностями.

– Благодарю вас, миледи, – с дрожью в голосе произнесла миссис Мортлок.

Я не воспринимал такие советы, мне казалось, что за этим стоит: «Мне хочется избавиться от тебя». И это меня огорчало.

Мисс Гамбл уже поднялась на ноги:



– Я тоже хочу наверх. Проверить, уцелело ли хоть что-нибудь.

После девятимесячных усилий я подвел итог: даже если я достигну роста, необходимого для занятий сумо, — а нужно по меньшей мере метр семьдесят пять сантиметров, — мне не набрать минимального веса, семьдесят пять кило. Мне недоставало целых двадцать.

Разглядывая богатыря Асёрю, я изнывал от зависти. Чего бы я не дал, чтобы весить сто пятьдесят килограммов, как он! Гигантам, громилам, титанам, весившим больше двухсот двадцати кило, я не завидовал, я полагал, что они относятся к иному человеческому виду — к доисторическим чудовищам, попавшим в наши дни, человекоподобным динозаврам или диплодокам, навестившим наш мир. Другое дело сто пятьдесят! Даже сто! Ну, хоть девяносто!

В воскресенье вечером, после чайной церемонии, я собрал свои жалкие пожитки в рюкзак, натянул непромокаемые ботинки, пальто и предстал перед Сёминцу.

— Мастер Сёминцу, — со временем я по примеру собратьев-борцов привык называть Сёминцу мастером, — я отказываюсь продолжать. Все, чего мне удалось достичь, — это отрастить волосы. В остальном полный ноль. Я ухожу.

— А знаешь, почему тебе не удается потолстеть?

Она вошла в дом, и Бен проводил ее взглядом, снова поймав себя на мысли, не была ли бомбардировка Фарли прицельной. И еще он подумал о пролетевших мимо самолетах. Зачем им понадобилось бомбить какой-то особняк в глуши?

— Физиологический тупик. Я либо исторгаю пищу, либо сжигаю. Я не усваиваю ее. Генетическое проклятие. Еще один чертов подарочек от родителей. Решительно они преуспели, накапливая промахи. Первая ошибка — они родили меня. Вторая — одарили меня телом, которое не усваивает пищу.

— Сколько весил твой отец?

— Может, поговорим о другом?

Пауза.

Глава тринадцатая

— Я покидаю вас, мастер Сёминцу, мне не стать борцом сумо.

Париж

— А все же я по-прежнему считаю, что в тебе скрыт толстяк.

Первым, что почувствовала Марго, очнувшись от сна, был запах. Густой, тяжелый, пьянящий. Она поморщилась, принюхиваясь к незнакомому аромату. Сама она наносила на кожу лишь капельку одеколона, этот же запах был мускусным, насыщенным. Она не сразу узнала Minuit à Paris – «Полночь в Париже», духи, без которых невозможно представить Жижи Арманд. Только тогда Марго вспомнила, где находится. Открыв глаза, она увидела шелковые розовые шторы, подвязанные шнурами с кисточками. Раннее солнце лилось сквозь высокие окна. Она лежала на узкой раскладной кровати, вторая же обитательница комнаты еще спала на своем роскошном ложе. Маска защищала ее глаза от света. Марго была в «Рице», в номере мадам Арманд.

— Вам придется допустить, что раз в жизни вы ошиблись, мастер Сёминцу. Я никогда не потолстею. К тому же, помимо физиологических причин, есть и психологическое препятствие: у меня нет силы воли.

Марго тут же вспомнила все, что произошло за последние сутки. Ощущение полного отрыва от реальности, начавшееся, когда среди ночи ее разбудил немецкий солдат и ее повезли в гестапо; затем чудесное вмешательство ее работодательницы, мадам Арманд, вследствие которого Марго увезли и поместили сюда, в «Риц», – подумать только. Охватить все это разумом было невозможно. От ужаса и отчаяния – к фуа-гра за столь короткое время. Что это, как не игра воображения?

— Неверно. У тебя есть сила воли.

У входа в гостиницу лакеи открыли перед ней двери, кланяясь и бормоча: Bonjour, mademoiselle. Кто-то понес ее чемоданчик. Они с мадам Арманд пересекли великолепный вестибюль и поднялись на один пролет по лестнице, устланной красным ковром. Навстречу попадались только немецкие офицеры. Некоторые были с дамами – может, женами, а может, и нет. А потом мадам Арманд открыла двустворчатые двери и провела Марго в свои апартаменты.

— Ах вот как?

– Добро пожаловать в мое скромное жилище, – проговорила она. – Не напоминает о родном доме?

— Да, ты находишь тысячи причин, чтобы уклониться от своего решения. На самом деле у тебя огромная сила воли, но это злая воля. А жаль, ведь вверх и вниз ведет одна и та же дорога. А чем занимался твой отец?

Марго обвела взглядом позолоченную мебель, лепной потолок, тяжелые портьеры, мягкий ковер. И цветы, цветы повсюду.

— Может, поговорим о другом?

– Фарли попроще, – призналась она. – А здесь у вас роскошно.

Воцарилось молчание. Я мог бы повторить, что ухожу, но предпочел слушать тишину, чувствуя, что она лучше передаст то, что я мог бы высказать.

– Ну разумеется. – Жижи Арманд довольно огляделась. – Я знаю, что рановато, но закажу-ка я нам ланч. Вы, должно быть, умираете от голода. Чего вам хочется?

Марго потеряла дар речи. Еду уже давно готовили из того немногого, что удавалось раздобыть на рынке, – овощи на суп, хлеб с привкусом опилок, а мясо… мяса почти никогда не было.

После долгой паузы Сёминцу взял из чаши орех акажу и показал его мне.

– Заказывайте все что душе угодно, – предложила мадам Арманд. – Вас не помешает подкормить.

— Я попытаюсь объяснить тебе, Джун, почему ты не продвигаешься вперед. Если я посажу этот орех в плодородную, хорошо взрыхленную землю, есть большая вероятность, что он прорастет, пустит корни и станет деревом. Напротив, если я положу его сюда… — он бросил орех на цементный пол, — орех засохнет, умрет. Почему ты не используешь свои возможности? Почему не можешь подпитываться изнутри? Ты разрушил связь с собственной душой, оказался на искусственной почве, как зерно на бетоне. Без корней ты не прорастешь!

И будто по мановению волшебной палочки в комнату внесли густой наваристый суп, омлет с травами, тонкий бифштекс с жареным картофелем, а на десерт – безе с заварным кремом и сухое эльзасское вино. Марго пока не поняла, какую роль играет в ее жизни Жижи Арманд, ангел ли, посланный ей с небес, или хитрая пособница немцев, которой велели усыпить бдительность жертвы. Но в любом случае Марго не собиралась отказываться от хорошей еды, ведь Париж так долго голодал.

— Что вы называете бетоном во мне?

Подавив опасения, Марго выпила за обедом вина и смогла уснуть, но сейчас вместе с ярким утренним светом к ней вернулось всепоглощающее отчаяние. К этому времени она уже ясно поняла, что находится в великолепно обставленной тюрьме, и не представляла, каким образом все может хорошо закончиться. Разумеется, ее просто обрабатывают, чтобы она расслабилась и последующий удар застал ее врасплох. Возвращение в штаб гестапо – всего лишь вопрос времени. Она не знала, что и думать: то ли немцы так уважают Жижи Арманд, что доверили ей безопасность пленницы, то ли она активно с ними сотрудничает и спасение Марго – часть их общего плана. Впрочем, сейчас-то какая разница. Девушка понимала одно: нужно тянуть время.

— Бессознательное.

Она почувствовала, как горло сдавливает страх. Надо оставаться сильной, что бы ни произошло, ради Гастона и ради себя самой. Если есть хоть какая-то надежда, что он еще жив и его отпустят, она должна сделать все, чтобы этого добиться. Если они полагают, что она – всего лишь любовница участника Сопротивления и ничего не знает, все еще, возможно, обойдется. Если же перевернут всю квартиру вверх дном, то наверняка обнаружат рацию, хотя буклет с шифром – вряд ли. Его странички спрятаны в дешевом бульварном романе, стоящем на полке среди себе подобных. Но достаточно будет и одной рации. Марго снова заберут в гестапо и будут пытать. Значит, ее единственный козырь – то, что она нужна им живой, поскольку они планируют отправить ее на задание. Придется убедить гестаповцев в том, что она готова выполнить все, чего они хотят.

— Не понимаю.

Оставалась надежда – впрочем, очень небольшая, – что о ее судьбе узнают те, кто надо. Было нетрудно спрятать конвертик с адресом и маркой среди овощей, оставленных консьержке. Марго не сомневалась, что мадам Арманд ничего не заметила, когда девушка перекладывала капусту и лук в корзинку, на дне которой уже лежало письмо с карандашной пометкой: «Пожалуйста, отправьте это по почте». Старуха консьержка всей душой ненавидела немцев и с жалостью смотрела, как Марго увозили, – значит, есть вероятность, что письмо отправят. С другой стороны, существует также вероятность, что явка по тому адресу провалена. В такие времена никто ничего не знает наверняка.

— Ты агонизируешь, потому что все скрываешь: собственные чувства, проблемы, историю. Ты не знаешь, кто ты, стало быть, не можешь выстроить себя, опираясь на то, что внутри.

Мадам Арманд от души потянулась и сняла маску для сна.

Обдумав это, я спокойно ответил:

– Bonjour, ma petite[29], – проговорила она, как будто это было самое обычное утро. – Хотите принять ванну, пока я буду заказывать завтрак?

— Вы путаете, мастер Сёминцу, это вы неправильно судите обо мне. Я-то знаю, кто я есть.

Марго воспользовалась возможностью насладиться горячей водой и душистым мылом. Выйдя из ванной, она нашла Жижи Арманд у телефона. Та весело смеялась.

– Ах ты проказник, – щебетала она. – Увидимся позже. – И Жижи положила трубку и с улыбкой взглянула на Марго:

— Конечно, я не знаю, кто ты, но это мне не мешает. Ты можешь скрывать от меня свое имя, происхождение, психические травмы, это не мешает мне жить. А вот тебе — если ты утаиваешь их — это мешает.

– Завтрак скоро принесут. Здесь пекут великолепные круассаны.

— Что интересного в моем прошлом? Вы были бы разочарованы.

Марго прошла к балкону, посмотрела в окно и, набравшись смелости, произнесла наконец:

– Позвольте нескромный вопрос: почему немцы оставили вас в прежних апартаментах, когда все прочие номера забронированы для их офицеров?

— Гм… Кто мало говорит, тот многое скрывает.

Мадам Арманд посмотрела на нее и рассмеялась.

— Я говорю мало, чтобы забыть.

— И в этом ты ошибаешься, Джун. То, что мы подавляем, куда тяжелее, чем то, что мы выплескиваем наружу. Сегодня ты можешь уйти и отказаться от карьеры борца сумо, я не стану тебя удерживать. Однако я боюсь, что ты разминешься со своей судьбой. Продолжай в том же духе, Джун, и ты лишишься будущего.

– Все очень просто. Я моделирую прелестную одежду для их жен и знаю всех в Париже. Я им нужна, вот они и оставили меня в покое.

Я злился, потому что чувствовал его правоту, хотя был не в силах признать это. Поэтому я промолчал.

— Откуда ты, Джун?

Марго была уверена, что ей сказали не всю правду, но промолчала. Она съела несколько круассанов с настоящим сливочным маслом и настоящим джемом, запила их настоящим кофе, и тут в дверь постучали.

— Из одного закоулка в громадном пригороде Токио. Никто толком не знает, это еще деревня или уже город. Ясно лишь то, что там отвратно.

– Entrez[30], – откликнулась мадам Арманд.

— А где ты жил?

Вошел герр Динкслагер, гестаповец, допрашивавший Марго накануне.

— В квартире на самом верху башни.

– Доброе утро, доброе утро, – сердечно поздоровался он. – Прекрасная погода, не правда ли? В такой день хочется отправиться на прогулку, прокатиться верхом по Булонскому лесу. Надеюсь, вы хорошо спали, миледи?

— У тебя было счастливое детство?

– Да, благодарю вас.

— Детство и счастье — это ведь одно и то же. Не следовало взрослеть.

– Примите мои извинения за эту рухлядь. – Он указал на складную койку на колесиках, которую вчера прикатили для Марго. – За столь короткое время ничего лучшего достать не удалось.

— А когда кончилось детство?

– Ну что вы, кровать оказалась вполне удобной, mein Herr[31], – вежливо ответила она.

— Лет в семь. Из-за моей матери.

– Садитесь, прошу вас.

— А кто она, твоя мать?

Он указал на обитый штофом позолоченный пуф. Марго села. Немец подтянул к себе стул и уселся лицом к Марго. Мадам Арманд молча стояла в стороне.

— Ангел.

– Итак, вопрос в том, что нам теперь с вами делать, – проговорил Динкслагер и, выдержав многозначительную паузу, продолжил: – Кое-кто из моих коллег сгорает от нетерпения заполучить вас в свои руки и заставить говорить, но сам я – цивилизованный человек. Мы с вами аристократы, и я не сомневаюсь, что прекрасно поймем друг друга. – Он дружелюбно улыбнулся.

— Джун, если я спрашиваю, значит, хочу знать правду.

Марго промолчала.

— Мастер Сёминцу, это правда. Моя мать ангел.

– Я уверен, что вы ненавидите эту дурацкую войну не меньше, чем я, – продолжал он.

— Джун, уж лучше молчи.

– Не мы ее начали, – ровным голосом ответила Марго.

— Клянусь вам, что не соврал. Мою мать в округе называли Ангелом. Бабушка говорила мне, что ее так прозвали еще в детстве. Во-первых, она так и выглядит: миниатюрная, изящная, с великолепными глазами, яркими, бесконечно огромными, рот кажется еще больше из-за того, что она постоянно улыбается; сразу понятно, что она и впрямь ангел, милая, любезная, преданная, не способная на скверный поступок, не ведающая о людской злобе и мелочности. К тому же меня с самого детства соседи называли сыном Ангела. Если я солгал, готов сделать харакири!

– Разумеется. Но вы должны понимать, что Гитлер высоко ценит британцев. Мы два арийских народа, сливки цивилизации. Нам следовало бы сотрудничать, а не воевать. Фюрер ничего так не желает, как заключить мир с Англией, и я знаю, что его чувства разделяют многие ваши соотечественники. Если бы в ваших силах было содействовать заключению этого мира, разве вам не хотелось бы нам помочь?

Он кивнул. Кажется, поверил. Он взял меня за руку, как бы прося продолжать.

– Под миром вы подразумеваете капитуляцию? Немецкую оккупацию?

— Ты должен гордиться, что у тебя такая мать.

– Мирную оккупацию.

— Конечно, но это так больно…

– Разве так бывает? – спросила она. – Я наслышана о вашей мирной оккупации Дании и Норвегии.

— Почему?

– Тех, кому не хватает ума подчиниться, мы вынуждены уничтожать, – невозмутимо ответил он. – Но вы, я уверен, вполне разумны и желаете спасти ваших соотечественников, ваши знаменитые соборы и роскошные усадьбы – например, ваш фамильный особняк. Будет жаль, если эти шедевры превратятся в развалины.

— Любовь. Мне недоставало любви.

– Что вы от меня хотите? – напрямую спросила она.

— Но ведь ты утверждаешь, что твоя мать…

Гестаповец уставился на нее долгим пристальным взглядом.

— Поскольку моя мать ангел, ее любовь распространяется на всю вселенную. Для нее все в мире кажется важным: соседи, прохожие, незнакомцы, чужаки. Меня она любит наравне со всеми. Но ведь я ее сын, и это меня она должна любить, даже если бы никого не любила!

– В вашей стране есть люди, которые сочувствуют нашему делу и приняли бы братьев-немцев с распростертыми объятиями. Вы будете встречаться с ними и помогать им осуществлять их планы.

Я почти выкрикнул это, пытаясь объяснить ему. Восстановив дыхание, я попытался восстановить объективную картину.

– Планы?

— Когда мне исполнилось семь лет, она устроила праздник, целый пир по случаю моего дня рождения для моих школьных приятелей, для всей округи. Меня завалили подарками.

– Избавиться от тех, кто стоит на пути мира, разумеется.

— И что?

Марго посмотрела в окно. На краю балкона сидели голуби. По голубому небу плыли белые облака.

— В тот же вечер она раздала подаренные мне игрушки ребятишкам, хныкавшим, что они такой роскоши в глаза не видали. Она раздала им все мои подарки! Не колебалась ни секунды. Мои подарки! Даже не проверила, а вдруг дети соврали. Не спросив меня. Мои подарки! И в тот вечер, когда мне стукнуло семь, в этом возрасте уже соображаешь, я пришел к выводу: раз она любит меня как всех, ничуть не больше, значит, на самом деле она меня вообще не любит.

– А как же Гастон де Варенн? – наконец уточнила она. – Его свобода входит в наш договор? Вы переправите его целым и невредимым на нейтральную территорию?

— Это была ревность.

Герр Динкслагер откинулся на стуле так, что передние ножки оторвались от пола, и притворился, будто задумался.

— Нет, разочарование. В себе и в ней. Ничто особенно нас не связывает. Поскольку она исключительно внимательна ко всем на свете, то по отношению ко мне она ведет себя попросту нормально. Это досадно. Оскорбительно. Наверное, я ее ненавижу. На самом деле мое отношение колеблется: порой я ненавижу ее, порой себя.

– Ах да, французский любовник. Преданная женщина сделает все ради его спасения.

— Ты говоришь в настоящем времени: то есть она не умерла, как ты утверждал?

– Мне нужно знать, жив ли он, – заявила Марго.

— Нет, она жива. Но, так же как ангелы, она не принадлежит этому миру.

– Жив, но наотрез отказывается сотрудничать, – ответил Динкслагер. – Мы считаем, что он мог бы сообщить нам массу ценных сведений об организации Сопротивления. Но, как мы ни старались, он отказывается говорить. – Он впился в нее пристальным взглядом. – Признаться, леди Маргарет, я попал в неловкое положение. Нам требуются эти сведения. И, поверьте мне, мы их так или иначе получим. Мое начальство ни за что не согласится отпустить его, если он не скажет все, что знает. Так что вы могли бы помочь ему…

— А твой отец?

Марго уставилась на его начищенные до зеркального блеска сапоги, в которых отражался свет из окон.

— Он только считал себя ангелом. Но он не был им.

– Неужели вы полагаете, что я смогу убедить его заговорить? – Несмотря на страх, она засмеялась. – Сдается мне, вы недооцениваете Гастона де Варенна. Он очень гордый человек. И чрезвычайно независимый.

Динкслагер внезапно качнулся вперед на стуле и очутился лицом к лицу с Марго.

— То есть?

– Вы должны понять, моя дорогая: если вы откажетесь с нами сотрудничать, дело ваше примет неприятный оборот. Вы любовница одного из главарей Сопротивления. Наверняка он что-нибудь вам рассказывал, может, намекал или вскользь упоминал о чем-то. Стоит мне щелкнуть пальцами, и вас немедленно станут пытать или расстреляют за пособничество врагу.

– Однако же я нужна вам живой, а не мертвой, – с деланым спокойствием заметила Марго.

— Однажды он выбросился с верхнего этажа дома, где мы жили. С десятого этажа.

На губах Динсклагера мелькнула улыбка.

– Это правда, вы могли бы оказаться нам полезной. Но если вы откажетесь с нами сотрудничать, я без колебаний велю вас казнить.

— И что?

– Я вам уже говорила, он ничего мне не рассказывал. – Она невольно повысила голос. – Он даже не упоминал о том, что сотрудничает с Сопротивлением. В последние месяцы мы почти не виделись, а когда встречались, нам было не до разговоров.

— Он разбился. Умер мгновенно. Это доказывает, что он не был ангелом, ведь ангелы умеют летать.

Жижи Арманд фыркнула, оценив шутку.

– Но вы же подозревали?.. – уточнил Динкслагер.

Теперь Сёминцу понял, почему я так неразговорчив: в Японии стараются не говорить о самоубийстве близких, это запретная тема, самоубийство бросает тень на честь семьи.

– Да, подозревала. Но и только. Он ничего мне не говорил. Ни имен, ни планов, ничего. Вероятно, хотел меня уберечь, чтобы, случись мне оказаться в такой вот ситуации, совершенно искренне и честно я могла утверждать, что ничего не знаю.

– Получается, мы зашли в тупик. – Герр Динкслагер развел руками. – Я не могу его отпустить, пока он не сообщит нам нужную информацию.

— Когда отец был здесь, я ходил в школу; я говорю «был здесь», хотя это неверное выражение, поскольку, даже когда он «был здесь», его вовсе здесь не было. Он работал в Токио сутками напролет. Если бы меня попросили изобразить отца, я бы нарисовал электробритву в ванной, фамилию на почтовом ящике, шкаф, где три пары ботинок и два темных костюма; еще я мог бы нарисовать тишину, да, тишину, которую следовало соблюдать в субботу или в воскресенье, когда он закрывался в спальне, чтобы выспаться после ночной смены. Многие мои товарищи не были избалованы общением с отцами, но у большинства все же был «отпускной папа». Мне бы такого «отпускного папу»! Это такой тип в шортах, нелепый, навязывающий массу отвратительных занятий: катание на велосипеде, на роликовых коньках или лыжах, серфинг, папа, предлагающий погонять шайбу, — словом, всякие мальчишеские забавы, позволяющие потом выпендриваться перед приятелями. У меня не было даже такого папаши, так как мой отец, поглощенный работой и выплатой денег за нашу квартиру, отказывался от отпуска.

– А я не стану вам помогать, пока не буду уверена, что он в безопасности и далеко отсюда… в Швейцарии или, быть может, в Португалии.

– Теперь вы и сами понимаете, леди Маргарет, в каком я затруднительном положении, – произнес гестаповец, уставившись на свои руки. – Начальство на меня давит, чтобы я поскорее выудил сведения из вашего любовника. Мне же хотелось бы потрудиться во имя мира – чтобы вы стали моей союзницей в работе во имя мира. Наверняка вы предпочли бы вернуться домой, к своей семье, живой и невредимой?