– Добавь немного розового.

На шестой день после пожара Дигби встал еще затемно. Морщась от боли, снял повязки. При свете ночника обследовал свои раны. Больше всего пугала тыльная сторона правой кисти: от запястья до суставов пальцев обнажена вся анатомия, видны блестящие ленты сухожилий, обрамленные почерневшей плотью. Если бы не темный струп на поверхности, выглядело бы в точности как иллюстрация в «Анатомии Грэя». Боли не чувствуется, и, значит, это ожог третьей степени — самый глубокий, затронувший кожные нервы. В пожаре он, должно быть, рефлекторно сжал руку в кулак, обнажая тыльную сторону и защищая ладонь и пальцы. На левой обожжены и ладонная, и дорсальная поверхности, кожа цвета пожарной машины, сочащаяся и покрытая волдырями, а пальцы раздуты как сосиски, вдвое больше обычного. Это, вероятно, ожоги первой-второй степени, нервы не затронуты, и поэтому боль мучительная. Здесь кожа со временем регенерирует, пускай даже останутся шрамы. О правой руке такого сказать нельзя.

– Да. – Трина добавила в миску щепотку какого-то порошка и начала размешивать состав. – Да-да, имен­но так. Черт побери, я просто гений! Мэв, позвони Лео­нардо и скажи ему, чтобы поторопился с нарядом. Я должна знать, какую часть ее кожи нужно покрыть этим составом.

– Как можно меньше! – взмолилась Ева.

Он обнажен. Спину жжет. Там тоже, должно быть, ожоги. Дигби, прихрамывая, подошел к зеркалу, стараясь не заорать от боли, комната вращалась вокруг него. Кто это опаленное существо без ресниц, бровей, без волос, с распухшими, как у побитого боксера, похожими на цветную капусту ушами? На него смотрит получеловек, полустегозавр с лысыми глазами. И говорит: Ты уж наполовину поджарился, может, и прикончишь себя-то вконец-то. Нету тебе никакого оправдания, ее кровь на твоих руках. И никакой к тебе жалости, дурак ты и посмешище. У людей сердца будут кровью обливаться за несчастного овдовевшего Клода, а не за тебя. Убирайся! Беги!

– Расслабь мышцы лица. Я начну с него. Хорошее лицо, – добавила она, принимаясь за работу. – Симпа­тичное и все такое прочее. Но твое собственное кажется мне более интересным.

– Поскорее, Трина! Я сижу, как на иголках.

Небо светлеет. В углу на матрасе кто-то лежит.

– Если бы ты заботилась о нем, оно прослужило бы тебе еще лет пятьдесят-шестьдесят без серьезной пере­делки. Потому что у тебя хорошие кости.

Мэвис, стоявшая в другом конце комнаты, воркова­ла с Леонардо по внутреннему телефону. Еве казалось, что они с Леонардо только и делают, что воркуют.

— Мутху, — шепчет Дигби, и Мутху мгновенно подскакивает. — Мутху, пожалуйста, умоляю тебя. Я не могу здесь оставаться.

– Белый скинсьют, красный свиш, – объявила Мэ­вис. – Рукава до локтя, декольте до середины груди. Леонардо принесет его через пять минут.

– Что такое свиш? – поинтересовалась Ева.

Босиком, завернувшись в простыню вместо повязок, он выскользнул из больницы вместе с Мутху. Поездка на рикше вызывала дикую боль. В приюте для путешественников возле Центрального вокзала парень за стойкой изумленно таращился на гостя, похожего на привидение, да вдобавок, кажется, белого. Мутху поспешил по поручениям Дигби.

– Не говори, пока я не закончу работать с губами… Очень сексуально, – сказала Трина. – Мы правильно выбрали цвет. Мэвис, можешь нанести последние штрихи?

– Железно! Обожаю морочить голову всяким дура­леям! Даллас, сними обручальное кольцо. Я отдам его Рорку.

Ева инстинктивно согнула пальцы, заставив чувст­вительную Мэвис вздохнуть.

К вечеру Дигби, в свежих повязках, свободной рубахе и мунду, уже вытягивается на полке в багажном вагоне «Шоранур-экспресса». В этом рейсе Оуэн Татлберри не машинист паровоза, а сопровождающий, скрывающий свое беспокойство. Заплаканный Мутху остался в одиночестве на платформе. Оуэн говорит:

– Не волнуйся. – Она похлопала Еву по руке. – Я помню, как он надевал его тебе на палец. Почти год назад. Свадьба была замечательная.

Ева снова расслабилась и закрыла глаза, вполуха слу­шая болтовню подруги. Когда Мэвис радостно замур­лыкала, она поняла, что пришел Леонардо. Потом сно­ва послышалось воркование и звук поцелуя.

– Великолепная работа, Трина! – Низкий голос прозвучал совсем близко; Ева поняла, что Леонардо на­клонился и пристально рассматривает ее лицо. – Я бы ее не узнал. Какую ты выбрала основу? Силитрекс или пластисинал?

— Если жена узнает, что я ей соврал, ох и закатит она мне джаа́п[142] прямо по физиономии. Она наверняка думает, что у меня завелась подружка на стороне.

– Силитрекс. С ним удобнее работать, а Еве не нужно, чтобы грим держался слишком долго.

Почувствовав прикосновение пальца к щеке, Ева от­крыла один глаз и увидела маячившее перед ней широ­кое золотистое лицо Леонардо.

Оуэн разочарован: Клод Арно, убивший Джеба, избежит наказания, потому что драгоценный главный свидетель путался с женой этого мясника.

– Уже все? – спросила она.

Леонардо весело улыбнулся, блеснув белыми и золо­тыми зубами.

– Почти. Ты будешь довольна. А как будет с глаза­ми? – спросил он Трину.

На рассвете поезд встретили Франц и Лена Майлин и Кромвель, их водитель, приехавшие на автомобиле из «Аль-Зух». Они уложили одурманенного бесчувственного беглеца на заднее сиденье, поставили рядом на пол его чемодан с бинтами, мазями и опиумом. Он стонет, но не произносит ни одного внятного слова за всю трехчасовую поездку по горному серпантину. В «Аль-Зух» есть отдельный гостевой коттедж. Дигби уложили в постель, и он проспал весь день.

– Временный гель. Мы их закроем. Кроме того, она наденет солнечные очки янтарного цвета. А теперь по­кажи, что у тебя. Отличный наряд! К нему подойдет красная губная помада, а щеки и веки покроем тенями теп­лых цветов. Кто займется ее ногтями?

– Ногти красить не нужно.

Ближе к вечеру Лена с Францем стучатся в дверь. Дигби открывает, голова и тело его укутаны простыней, а крошечные зрачки уставились на человека в шортах-хаки, рубахе и шлепанцах, стоящего позади супругов.

– Женщина, которая идет на свидание, обязательно красит ногти, – безапелляционно заявила Трина. – На руках и ногах. Потерпи еще пятнадцать минут, – по­обещала она.

На самом деле времени понадобилось вдвое больше. Еве отчаянно хотелось сбежать, но она была окружена со всех сторон и чуть не заплакала от облегчения, когда Трина наконец надела на нее парик, выкрашенный и завитый накануне вечером.

— Это Кромвель, — говорит Лена. — Он будет помогать вам со всем, что вам…

Трое палачей отошли на несколько шагов и начали разглядывать ее.

– Ну, могу сказать только одно: я в грязь лицом не ударила. – Трина щелкнула пальцами. – Давайте наряд и украшения!



— Я справлюсь! — резко бросает Дигби. Осознав свою грубость, он печально опускает голову. — Простите.

Через два часа после начала метаморфозы Ева пред­стала перед принесенным Леонардо зеркалом. Сначала она вздрогнула, а потом начала критически изучать себя.

Он обязан все объяснить им. Стыд, откровенно сознается Дигби, гораздо больнее, чем ожоги. Ему пришлось бежать из Мадраса. Их гостеприимство — это подарок судьбы. Он умоляет никому не рассказывать, что он здесь.

Теперь она знала, что такое свиш (От английского слова «to swish» – рассекать воздух со свистом.). Это действитель­но был со свистом рассекающий воздух кусок ткани в виде открытой спереди рубашки. Рубашка была убийст­венно-красной и достигала середины лодыжек. Но даже такая рубашка – во всяком случае, по мнению Евы, – не могла сделать более скромным скинсьют ( От английских слов «skin» – кожа и «suit» – костюм.). Этот наряд недаром называли второй кожей. За что Ева его и нена­видела.

С таким же успехом можно было ходить по городу голой.

— Когда-нибудь я смогу отблагодарить вас. Мне нужны инструменты. Пинцеты — лучшие, что удастся найти. И хорошие ножницы. Спирт для дезинфекции. Виски для поднятия духа. Побольше вот таких бинтов. Вазелин. И бритвенные лезвия.

Зато нельзя было не принять, что это тело было женственнее ее собственного. Хотя груди принадле­жали не ей, Еве было неловко: еще дюйм – и ей при­шлось бы вызвать в суд саму себя за вызывающий внешний вид.

Волосы были гораздо длиннее и светлее, подбородок круглый, нераздвоенный, щеки нежные и тоже круглые. С такими щеками и таким подбородком ее рот казался небольшим, но ярко-красная губная помада привлекала к нему внимание. Глаза стали ореховые, с зелеными крапинками, и только их выражение принадлежало Еве Даллас.



– О\'кей. – Она кивнула и посмотрела на компью­терное изображение Стефани у себя за спиной. – Вы молодцы. Но надо провести еще одну проверку.

Она пересекла комнату и вошла в кабинет Рорка.

Он разговаривал по телефону и при этом рассматри­вал голограмму какого-то здания, висевшую над пись­менным столом.

– Изменения первого этажа одобряю. Да. Но мне нужно увидеть… – Он осекся и смотрел на Еву добрых пять секунд. – Прошу прощения, Янсен. Я пере­звоню.

Рорк дал отбой, чем-то щелкнул, и голограмма ис­парилась.

Высоко в горах, в отсутствие вокруг лиц, в которых отражается его стыд, Дигби в состоянии подумать. На правой руке уже сформировалась плотная черная корка. Если этот струп не удалить, он станет твердым, как камень, со временем отвалится, и тело заполнит дыру грануляционной тканью, превратив это место в толстый кожистый рубец, который навсегда закрепостит связки. Получив пинцет, Дигби немедленно начинает ковырять струп, используя при необходимости бритвенное лезвие — пока сухожилия и мышцы не станут чистыми. Омертвевшие нервы делают процесс безболезненным только до определенной степени, ткани по краям кровоточат, и боль довольно сильная.

Потом он встал и пару раз обошел вокруг Евы.

– Потрясающе. Просто потрясающе… Ты здесь? – пробормотал он и заглянул в глаза жены. – Да. Ты здесь.

– Как ты догадался?

Он двигает мебель, потому что должен делать хоть что-нибудь, если надеется восстановить функции правой руки. Пропускает очередную дозу опиума, чтобы оставаться в ясном сознании — левая рука должна повиноваться его приказам. Втиснув переднюю часть правого бедра между комодом и краем стола, Дигби оттягивает кожу — «донорский участок». Протерев спиртом, вырезает тонкий, как паутинка, кусок размером с кнопку. Кричит, когда бритвенное лезвие разрезает плоть. Боль острая, невыносимая. Он выпивает глоток виски. Пинцет подрагивает в пальцах, когда Дигби подцепляет пластину кожи, а затем укладывает ее на обнаженную поверхность тыльной стороны правой кисти, расправляя. В течение следующего часа хозяева слышат периодические вскрики, как будто медленно вращающееся пыточное колесо режет гостя при каждом обороте. Они окликают Дигби через закрытую дверь, тот отказывается от помощи. Еду для него оставляют снаружи за дверью, Кромвель караулит. Дигби надеется, что эти «отщипнутые» кожные трансплантаты, подобно скоплению мелких островков, укоренятся, разрастутся и заполнят собой пространство. Да уж, это совсем не банальная операция. Хирург не должен быть сам себе пациентом, и не следует заменять эфир стаканом виски.

– Трина – настоящий мастер своего дела, но она ничего не может поделать с этими глазами копа. – Не обращая внимания на то, что Ева нахмурилась, Рорк при­поднял ей подбородок. – На ощупь кажется нату­ральным.

– Проверь грудь, – предложила Трина, появившая­ся за спиной Евы. – Последний крик моды. К сожале­нию, не могу сказать, что она досталась ей от господа бога. Валяй, пощупай!

На следующий день Дигби, пошатываясь, выходит из коттеджа. Кромвель тенью материализуется у него за спиной.

– Ну, если ты настаиваешь… – Проигнорировав грозное рычание Евы, Рорк обхватил ладонями ее гру­ди. – Добра хватает.

– Они исчезнут, как только я его поймаю. Так что не тешь себя надеждами.

— Я должен гулять, — сообщает Дигби.

– У них и вкус настоящий, – похвасталась Трина.

Брови Рорка полезли на лоб.

– Серьезно?

Каждый день он увеличивает расстояние своих прогулок, придерживаясь ровных тропинок через тенистые леса каучуковых деревьев; природа успокаивает Дигби. Он сторонится Франца и Лены, стесняясь разговаривать с ними после того первого откровенного признания. Кромвеля он терпит. С этим парнем у него нет общей истории, перед ним не в чем оправдываться. Кромвель деликатно руководит этими прогулками-дважды-в-день, всякий раз провожая Дигби в разные части поместья.

– Не вздумай! – Ева шлепнула его по рукам. – Ну, выноси приговор. Он клюнет?

– На такую наживку? Еще как, лейтенант. Но вам придется слегка изменить походку. Передвигаться про­гулочным шагом, а не лететь сломя голову.

Через три недели после приезда Дигби Кромвель сообщает Лене:

– Прогулочным шагом. Поняла.

– И старайся не смотреть на него так, словно он уже сидит в комнате для допросов. Ты идешь на пикник в парк. Попробуй вспомнить, что это такое.

— Доктор очень печально. Не двигаться.

– Я никогда не была на пикнике в парке.

Рорк провел пальцем по тому месту на подбородке, где прежде была ложбинка.

– Мы это исправим. И очень скоро.

Лена обнаруживает Дигби сидящим без рубахи на ступенях гостевого коттеджа. Выражение абсолютного отчаяния на его лице повергает ее в ужас. Он молча показывает правую руку: темная пятнистая лавовая яма. Лена не знает, что с этим делать, хотя сам хозяин руки, кажется, готов ее отрезать.



Ева ехала в машине наблюдения по северной части парка.

– Давай начнем с Бакстера, – сказала она Фини, который сидел рядом.

— Лена, — говорит он, — я ничего не добился. Связки по-прежнему не работают.

Первый из экранов показал фонтан в виде подпрыг­нувшего дельфина. Ева слышала журчание воды, об­рывки бесед посетителей и слезные мольбы Бакстера, просившего милостыню. Когда детектив поворачивал­ся, изображение слегка колебалось.

Не в силах справиться с собой, она тянется к нему утешить. Лена выбирает плечо, где кожа выглядит нормальной. Дигби вздрагивает, но не отодвигается.

– Занимаешься привычным делом, Бакстер? – спросила Ева.

– Кончай свои шутки! – огрызнулся он.

— Ох, Лена, что стало с моей жизнью?

– Я вижу, у тебя неплохо получается. Но помни – все, что ты выклянчишь у этих несчастных простаков, пойдет в фонд Гринписа.

Пока Фини по очереди связывался с членами брига­ды, Ева пыталась оценить обстановку. Как она и пред­сказывала, солнечный июньский день привлек в парк множество людей. Она следила за тремя учителями, ко­торые пасли пришедшую в ботанический сад группу школьников, как отару овец.

– Возможный объект! – донесся из колонок голос Пибоди. – Мужчина, белый, черные волосы до плеч, желто-коричневые брюки, легкая голубая рубашка. Несет корзинку для пикника и черную кожаную сумку. Идет по тропинке на восток, в секцию редких видов.

Она сидит рядом, тесно прижавшись, самим своим присутствием убеждая, что он не один. И наконец говорит:

– Я его вижу.

Ева внимательно смотрела на экран. «Так вот что такое прогулочный шаг», – подумала она, следя за тем, как он слегка помахивает корзиной. На его руке было двухцветное золотое кольцо с рубином.

— Дигби, взгляните на меня. Вы сказали, никаких гостей. Сказали, что немедленно уедете, если кто-нибудь решит вас навестить. Прошу, я должна рассказать вам о друге, который по выходным приезжает из долины. Он хирург. Специалист по рукам.

– Покажи мне покрупнее кольцо, – попросила она Фини.

Тот увеличил изображение, и она увидела вырезан­ную на камне голову дракона.

– А вот и удостоверение личности. Это он. Только не Люциус, а Кевин Морано. Не выпускай его из виду. Бакстер, он идет в твой сектор.

глава 31

– Понял. Никуда не денется.

– Пибоди и Рорк, сохраняйте дистанцию, – сказа­ла Ева. – Он пришел за полчаса до срока, хочет подго­товиться. Дайте ему эту возможность.

– Трухарт ведет визуальное наблюдение, – сооб­щил следивший за своими экранами Макнаб. – Теперь возможный подозреваемый свернул на юг. Идет к оговоренному месту. Похоже, это действительно он.

Большая рана

– Держать дистанцию! – предупредила Ева. – Тру­харт, чуть левее. Вот так. Шоу начинается.



1936, «Сент-Бриджет»

Кевин свернул с тропинки на травянистую лужайку, отведенную для любителей пикников. Здесь уже распо­ложились пришедшие раньше две парочки и три жен­щины, явно решившие устроить долгий обеденный пе­рерыв. Одинокий мужчина лежал на спине и загорал. По приказу Евы он лениво перевернулся на бок и поло­жил на локоть электронную книгу, дав Еве посмотреть на Кевина Морано под новым углом.

Кевин оглядел поляну, потом свернул к самому большому дереву и поставил на траву корзину и сумку.

В последние дни лета «Сент-Бриджет» изнемогает от жары, вода в колодце остановилась в нескольких дюймах над илистым дном. Руни едет по серпантину в горы, в поместье Чанди, оставляя позади шлейф пыли. За четырнадцать лет жизни в «Сент-Бриджет» он стал частью их семьи. Когда они на лето перебирались из Тетанатт-хаус в просторное бунгало в поместье, Руни частенько навещал друзей по выходным. С промежутком в три года Чанди с Лииламмой родили сына, а следом дочь. Сын уродился буйным и капризным и в свои двенадцать, по мнению Руни, таким и остается. А девочка, Элси, — полная противоположность, она сразу признала бородатого Руни своим «дядюшкой». Жизнь детей круто переменилась всего пять месяцев назад, когда Лииламма заболела брюшным тифом. Лихорадка, казалось, пошла на спад, но затем женщина внезапно свалилась со страшными болями в животе. Чанди срочно повез ее в Кочин, где хирурги обнаружили, что тифозная язва в кишечнике прорвалась; Лииламма умерла на операционном столе. Словно коса прошла сквозь дом: месяцем раньше она скосила у детей их любимую бабушку, а теперь, на обратном взмахе, срезала и маму. Руни пообещал навещать их по выходным все лето и приглядывать за семьей. Бедняжки едва справляются.

– Все внимание на него! – объявила Ева. Увидев изображение камеры Пибоди, она прошипела: – Пибо­ди, Рорк, не так близко!

– Отличное место для пикника. – Голос Рорка был счастливым и довольным. – Милая, я постелю по­крывало. Не хочу, чтобы трава запачкала твое красивое платье.

– Покрывало? Это не предусмотрено сценарием… – сварливо начала Ева.

Предыдущие годы были сравнительно благоприятны для Руни. Он своими руками выстроил небольшое бунгало у наружной стены, на краю участка, с отдельным входом, достаточно отделенным от лепрозория, чтобы внешние друзья могли без опаски навещать его. У «Сент-Бриджет» теперь имелся официальный автомобиль, подаренный шведской миссией, в дополнение к древнему «хамберу», на котором ездит Руни. Благодаря птичнику, небольшой молочной ферме, огороду и саду — все хозяйство ведут сами обитатели — они обеспечивают себя, и даже с избытком, и могли бы продавать или раздавать излишки. Но даже голодный нищий не позволит своим устам коснуться того, что исходит от лепрозория. Исключение составляет сливовое вино «Сент-Бриджет», спасибо Чанди. Как-то раз, в первый день Великого поста, Чанди, оставшийся в поместье в одиночестве, вдруг вновь ощутил дрожь в конечностях, грозившую перейти в судороги. Лииламма во избежание искушения убрала из дома все спиртное. Но упустила из виду несколько пыльных бутылок со сливовым вином из «Сент-Бриджет», один-единственный стакан исцелил недуг супруга. И тогда Чанди решил, что, учитывая святое происхождение вина, его позволительно употреблять в течение поста. Теперь он закупал его ящиками. Вино пришлось по вкусу обитателям поместья, особенно дамам, потому что было легким, сладким и (побожился Чанди) «целебным». В этот раз Руни везет с собой четыре ящика.

– Ты застал меня врасплох, – делано рассмеялась Пибоди. – Я не была готова к пикнику.

– Что за жизнь без сюрпризов?

Ева увидела веселое лицо Рорка, раскладывавшего подстилку. В нескольких метрах от него Кевин делал то же самое.

Когда Руни прибывает в Тетанатт-бунгало, дети спят, но Чанди ждет друга. Он сообщает о просьбе Лены Майлин — они с Францем хотели бы встретиться с Руни завтра вечером, и это очень срочно. Плантаторы всей округи и их семейства — друзья Чанди, теперь и друзья Руни тоже.

– Красиво тут, – продолжил Рорк, сел и, понизив голос, сказал: – Мы можем наслаждаться зрелищем, ни­кому не мешая.

– Я хочу, чтобы никто не вмешивался. Ни одному человеку – повторяю, ни одному! – не двигаться без моего сигнала.

– Естественно. Шампанского, дорогая?

Перед сном Руни выкуривает на веранде последнюю трубку, прислушиваясь к ночным звукам. Туманная завеса над головой расступается, открывая взгляду звезды, небо так близко, что, кажется, протяни руку — и сможешь коснуться одежд Господа. Он тих и умиротворен. Боли в груди, беспокоящие его, — это, несомненно, стенокардия, но Руни невозмутимо принимает реальность. Он живет своей верой, сплавом христианства и индуистской философии. Медицина — вот его подлинное священство, служение исцелению тела и души его паствы. И он будет продолжать, пока в силах.

– Пибоди, если выпьешь хоть глоток, загремишь в дорожную полицию!

Отдавая распоряжение, Ева не спускала глаз с Кеви­на. Он открыл корзинку, вынул три розовые розы и по­ложил их на покрывало. Потом достал два бокала, посмотрел сквозь них на солнце, открыл бутылку вина и один из бокалов наполнил.



– Ну, давай же, сукин сын, добавь туда свою отраву.

Но вместо этого Кевин поднял бокал, словно салю­туя самому себе, и сделал глоток. Затем посмотрел на ча­сы, вынул из кармана портативный видеотелефон и набрал номер.

– Дай звук, Пибоди, – велела Ева. – Проверим, нельзя ли его услышать.

После утра, проведенного с детьми, и послеобеденного бриджа Руни отправился в «Аль-Зух» уже на закате. Свернув на дорогу, ведущую к дому Майлинов, он узрел привидение: белый мужчина в клетчатой лу́нги[143] быстро шагал по тропинке, руки его были забинтованы. Руни опешил: это все равно что встретить леопарда, случайно забредшего на территорию человека.

До нее донеслось пение птиц, какое-то хихиканье, крики детей, игравших в войну. Не успела Ева дать ко­манду, как Фини включил фильтр.

Голос Кевина слышался четко.

– Лучше не бывает! Рядом находятся десять чело­век, так что место можно считать общественным. Ду­маю, на обратном пути мы пройдем мимо дежурящих в парке полицейских. Это еще несколько премиальных очков… – Он сделал паузу, а потом рассмеялся. Счастливо и очень по-детски. – Ну, если она набросится на меня при свете дня в общественном месте, это будет не­что! Я тебе сообщу.

В гостиной Майлинов Лена пересказывает историю, которая начинается с того, как один хирург в Мадрасе спас ее жизнь, сделав экстренную операцию, и заканчивается рассказом о том, как они с Францем приютили этого хирурга в своем гостевом коттедже. И поклялись держать в тайне его пребывание тут — вплоть до сегодняшнего дня. Франц хранит молчание.

Он спрятал мобильник и немного посидел, глубоко дыша и любуясь зрелищем.

– Просто игра, – пробормотала Ева. – Господи, с каким удовольствием я схвачу этих ублюдков!..



Вскоре Кевин продолжил приготовления, двигаясь немного быстрее. Он открыл сверток с холодными за­кусками и первым делом вынул икру. За ней последова­ли тосты, паштет из гусиной печенки, холодный омар и свежие ягоды.

– Надо признать, этот малый умеет накрывать стол…

Руни направляется к гостевому коттеджу с бутылкой сливового вина в руке. Обитатель коттеджа — то самое привидение — сидит на террасе, голова и плечи его прикрыты кашемировой шалью, а руки обнажены. При виде совсем еще юного хирурга, которому, наверное, нет и тридцати, сердце Руни тает. Он словно встретил товарища по оружию, однополчанина, павшего на поле боя. И что бы он ни намеревался сказать, это больше не имеет значения. Не произнеся ни слова, Руни находит стаканы, наливает и садится рядом с молчаливым незнакомцем. Веранда нависает над крутым склоном. При взгляде в долину голова начинает кружиться, такое ощущение, что стоишь на краю пропасти. Внизу аккуратными параллельными рядами тянутся чайные кусты, как будто по склонам холмов прошлись гигантским гребнем.

– Заткнись, Макнаб! – пробормотала Ева.

Кевин положил в рот сначала одну ягоду, потом дру­гую. И тут выражение его глаз изменилось. «Вот оно! – подумала Ева. – Холодный расчет».

Когда Кевин наполнял второй бокал, это выражение осталось прежним. Открывая черную сумку, он осто­рожно осмотрелся. Потом полез туда и что-то вынул, дер­жа руку ладонью к себе. Затем небрежно поднес ладонь ко второму бокалу и повернул ее.

Через некоторое время Руни придвигает лампу, поворачивается лицом к незнакомцу и надевает очки. Осторожно приподнимает кисть руки молодого человека. Зрелище разрушенного инструмента, которым хирург зарабатывает себе на жизнь, наполняет глубокой печалью сердце Руни. Кроме всего прочего, это и его собственный кошмар, хотя в его снах виновником всегда является проказа. Он берет себя в руки. Делает глубокий вдох. Совместное путешествие, в которое они отправятся вдвоем, должно начинаться с любви, решает Руни. Любить больного — разве это не всегда первый шаг?

Камера Рорка зафиксировала тонкую струйку жид­кости.

– Есть! Он готов к ее приходу. Я выхожу. Занять по­зиции, предусмотренные для третьего этапа. Доклады­вать обо всех возможных кандидатурах на роль второго подозреваемого. – Ева подвинулась к задней двери. – Я пошла.

Он выразительно и долго сжимает предплечье Дигби, глядя ему в глаза. Молодой человек напуган. Он как дикое животное, думает Руни, инстинкт заставляет его оскалиться, свернуться в клубок, отстраниться, отвернуться… но Руни удерживает его взгляд и его предплечье. И надеется, что этот парень увидит в глазах Руни не жалость, а признание; они воины, сражающиеся плечом к плечу против общего врага. Секунды бегут. Юноша яростно моргает, а затем отводит взгляд. Обычно разговорчивый Руни сумел — своим молчанием, прикосновением, своим присутствием — передать мысль: Прежде чем мы начнем лечить плоть, мы должны признать наличие более глубокой раны, той, что повредила дух.

– Возьми его, детка, – сказал Фини, не сводя глаз с экранов.



Руни пытается разобраться с тем, что видит. Тыльная сторона правой кисти представляет собой мозаику с островками тонюсенькой морщинистой кожи, усеивающей грубый шрам, который сжал ткани, выгнул запястье. Руни с усилием тянет, но это мало что дает. Пальцы превратились в скрюченные неподвижные корешки, потому что связки застыли. Руни бережно приподнимает лунги Дигби, обнажая правое бедро со струпьями размером с монету — хорошее решение. Доказательство, как доведенный до отчаяния хирург пытался вылечить сам себя. Что, кроме стыда, подвигло бы его на такой трюк?

Снаружи было тепло и солнечно. Ева направилась к входу в парк, изо всех сил изображая прогулочный шаг. Едва она ступила на дорогу, как столкнулась с любите­лем бега трусцой в обеденный перерыв.

– Эй, красотка, как насчет небольшой пробежки?

– Отвали, пока я не пнула тебя в толстую задницу!

Левая рука выглядит получше, ущерб ограничивается ладонью, которую полосой рассекает толстый шрам, края у него как по линейке — очевидно, Дигби схватился за какой-то раскаленный предмет. Контрактура от шрама стягивает ладонь, собирая пальцы в подобие клюва. На ушах и щеках кожа у Дигби шелушится и потеряла цвет из-за поверхностных ожогов. А шрам в углу рта, должно быть, какая-то старая история, не имеющая отношения к нынешней.

– Спокойно, мой коп, – услышала Ева негромкий голос Рорка и, усмехнувшись, пошла дальше.

Бакстера она узнала издали по копне грязных нече­саных волос, рваной майке и обвисшим штанам. Боль­шинство посетителей парка старалось держаться от не­го подальше. Подойдя ближе, Ева почуяла запах пота и перегара, к которым примешивался аромат мочи. «Этот человек полностью вошел в роль», – подумала она.

Руни вручает Дигби стакан с вином, а затем задумчиво набивает и раскуривает трубку.

Проходя мимо него, Ева вынула свисток.

– Еще укусишь…

– Я думал об этом, – сказал он, прикрыв рот ру­кой. – День и ночь.



— Я когда-нибудь смогу вновь оперировать? — Голос как треск сухих веток под ногами.

За пять минут, которые понадобились Еве, чтобы пройти через парк, она встретила своих людей четы­режды.

– Лейтенант, вам следовало бы изменить выраже­ние лица, – посоветовал Макнаб. – Знаете, как оно называется? Только подойди – и я пну тебя в задницу. Большинство парней от таких женщин шарахается в сторону.

Что ж, констатирует Руни, мы можем поговорить. Прищурившись, он обдумывает ответ, попыхивая трубкой.

– Я никогда не шарахался, – откликнулся Рорк. – Хочешь икры? – спросил он Пибоди.

– Ну… пожалуй.

— Левую я поправлю сразу. У меня есть метод, позволяющий убрать контрактуру вашей ладони. Рука будет работать. А вот правая… Знаете, это была отличная попытка, трансплантация графтов[144].

Ева попыталась сделать любезное лицо, подумав, что скоро устроит своим людям хорошую головомойку. Включая гражданского эксперта-консультанта.

А потом она увидела Кевина – и все остальное по­теряло значение.

Он тоже смотрел на Еву. Сначала выражение его ли­ца было настороженным, а потом на нем появилась маль­чишеская улыбка, немного застенчивая. Кевин встал, немного помедлил и пошел к ней.

— И…

– Сделайте мою мечту явью и скажите, что вы Сте­фани.

– Я Стефани. А вы…

– Вордсворт. – Он взял ее руку и поднес к губам. – Вы еще красивее, чем я себе представлял. И надеялся.

— И, друг мой… — Руни наполняет свой стакан, жестом предлагая Дигби присоединиться. Тот делает глоток. — Дигби — могу я вас так называть? Вы слышали про нос Ковасджи?

– А вы именно такой, как я думала. – Ева не стала отнимать руку. Она не была сильна в таких вещах, но заранее определила, что будет делать и говорить. – Надеюсь, я не опоздала?

– Нет. Это я пришел раньше времени. Я хотел… – Он показал на покрывало. – Хотел, чтобы все было идеально.

Дигби уставился на Руни как на умалишенного. А затем кивнул:

– Ох… Это замечательно. Вы взяли на себя столько забот…

– Я долго предвкушал нашу встречу. Пойдемте же.

— Да.

Они прошли в полуметре от Рорка.

– Икра! – воскликнула Ева, усевшись на покрыва­ло. – Похоже, вы знаете толк в пикниках.

Ева наклонилась, взяла бутылку и повернула ее эти­кеткой к себе. Вино было то же, что и в случае с Брайной Бэнкхед.

Руни доволен. Ковасджи был возницей у британцев. Воины Типу-султана захватили его в плен в битве с англичанами в восемнадцатом веке. Они отрезали Ковасджи руку и нос и отпустили. Без руки жить можно, но нет ничего более уродливого и постыдного, чем дыра на лице. Британские хирурги ничего не могли поделать с его внешностью, и тогда Ковасджи исчез, чтобы спустя несколько месяцев вернуться, демонстрируя свой новый нос. Ему сделали операцию каменщики в Пуне, которые использовали технику седьмого века, переданную самим Сушрутой, «отцом хирургии»[145]. Каменщики смастерили восковой нос — полую пирамидку, — подходящий по размерам к дыре на лице Ковасджи. Потом убрали модель, расплющили ее и поместили вверх тормашками по центру лба Ковасджи, как лекало. Скальпелем вырезали по контуру кожу, оставив нетронутой нижнюю часть, между бровями. Убрав шаблон, они подрезали и подняли кожу одним лоскутом, держащимся между бровей. Откинув лоскут кожи вниз, они пришили его края к дыре, оставшейся от носа, вставив маленькие палочки, чтобы ноздри оставались открытыми. Зажило все отлично, потому что кровоснабжение кожи сохранилось в месте ее прикрепления в межбровье. Нос, правда, немножко провисал из-за отсутствия хрящей, но воздух проходил свободно, и, главное, лицо было восстановлено. Британский хирург описал эту методику в медицинском журнале.

– Мое любимое! – Она ослепительно улыбнулась. – Вы как будто читаете мои мысли.

– Я почувствовал это, когда получил ваше первое по­слание. Мне показалось, что я знал вас всю свою жизнь. И понимал.

— Именно это вы планируете для меня? Лоскут кожи? — спрашивает Дигби.

– Какой хороший мальчик, – сказал ей на ухо Макнаб.

– Я тоже почувствовала духовное родство с вами, – ответила Ева, воспользовавшись выражением Стефа­ни. – Мы оба любим литературу, поэзию. И удивитель­ные истории, которые случаются во время путешест­вий.

Руни отвечает вопросом на вопрос:

– Я думаю, это судьба. Помните: «Он сказал, что нет судьбы…»

«О черт! – подумала Ева. – Откуда же это?» Впер­вые в жизни она пожалела о том, что совсем не знает поэзии, но тут Рорк прошептал ей на ухо окончание ци­таты.

— Почему нам на Западе понадобились столетия, чтобы изучить технику, которая у нас прямо под носом? Чего еще мы не знаем, а, Дигби? Чего еще?

– «И что люди не рабы», – повторила она. – Как по-вашему, что значило для Вордсворта понятие судьбы?

– Кто знает? Но я не могу дождаться возможности выяснить это.

— Доктор Орквист. Прошу вас. Что вы предлагаете?

Дай мне бокал, ублюдок! Но вместо бокала он протя­нул ей букет.

– Чудесные цветы. – Ева заставила себя поню­хать их.

– Почему-то я знал, что они вам понравятся. Розо­вые бутоны. Нежные, теплые. Романтичные. – Кевин взял свой бокал и начал крутить его в пальцах. – Я не мог дождаться, когда смогу преподнести их вам. Не мог дождаться встречи с вами. Можно произнести тост?

— Зовите меня Руни, пожалуйста. Homo proponit, sed Deus disponit[146], — показывает пальцем вверх Руни. — Я предлагаю вам отправиться в «Сент-Бриджет». Мы поедем завтра утром. Но при одном условии.

– Да, конечно!

Ева продолжала смотреть в его глаза, желая, чтобы Кевин поскорее взял бокал и передал ей. Пытаясь быть кокетливой, она провела бутонами по щеке.

Наконец он поднял бокал. И вложил его в пальцы Евы.

– За начало судьбы!

– И за ее конец!

— Каком? — Дигби встревожен.

Ева поднесла бокал к губам, заметив алчный взгляд, которым Кевин проводил его. А потом в его глазах мелькнула досада, когда она опустила бокал.

– О, одну секунду. – Ева смущенно усмехнулась, отставила вино в сторону и открыла сумочку. – Есть одна вещь, которую я хочу сделать сначала.

— Скажите, что вам нравится сливовое вино.

Свободной рукой она схватила его запястье, вынула наручники и щелкнула ими.

– Кевин Морано, вы арестованы…

– Что? Какого черта?

Когда Кевин рванулся в сторону, она не отказала се­бе в удовольствии пинком опрокинуть его навзничь, пе­ревернуть, прижать коленом ягодицы, заломить руки за спину и сковать их.

глава 32

– За убийство Брайны Бэнкхед, покушение на убий­ство Моники Клайн и соучастие в убийстве Грейс Лутц.

– О чем вы говорите, черт возьми? Что вы делае­те?! – Когда Кевин задергался, она просто приставила к его виску дуло. – Кто вы, черт побери?

Раненый воин

– Ева Даллас. Запомните мое имя. Ибо я – ваша судьба. Лейтенант Ева Даллас, – повторила она, чувст­вуя приближение тошноты. – И я остановила вас.

«Ну и что? – прошептал голос в ее мозгу. Голос от­ца. – Я приду еще раз. И буду приходить всегда».

1936, «Сент-Бриджет»

Искушение было слишком велико, но ее палец кос­нулся спускового крючка только на одно мгновение. Она слышала голоса за спиной и над головой. Тревожные крики горожан, властные приказы людей из ее бригады. И чувствовала, что рядом, совсем рядом, стоит Рорк.

Ева встала и рывком подняла Кевина.

– Похоже, пикник оказался не так уж плох. Вы имеете право хранить молчание… – начала она.

Дигби высадился на чужой планете. После недель жизни высоко в горах в поместье «Аль-Зух» жара и влажность долины лишь усугубили его смятение. Он гость в уютном бунгало Руни. В первый же день Руни ведет его в клинику через ухоженные сады, болтая на малаялам со встреченными по дороге пациентами. Дигби плотно складывает ладони, отвечая на их приветствия. Его опыт работы с проказой ограничивается наблюдениями за уличными попрошайками в Мадрасе. У него слишком много других забот, чтобы беспокоиться еще и о заражении проказой; вдобавок и Руни, похоже, равнодушен к этому вопросу.



Ева лично проводила его к машине. Это было необ­ходимо, потому что Кевин не хранил молчание. Наобо­рот, мямлил, что его приняли за другого, говорил об ошибках правосудия и о своих влиятельных родных. Он еще не вспомнил про своего адвоката, но должен был скоро вспомнить. Ева в этом не сомневалась. Если по­везет, она сумеет пробыть с ним пятнадцать минут в комнате для допросов, прежде чем потом шок и ужас вновь уступят место расчетливости.

– Мне нужно поехать с ним и немедленно начать допрос.

В помещении, похожем на ортопедическую процедурную, огромный швед яростно массирует и растягивает руки Дигби, оценивая степень контрактуры. Обитатели «Сент-Бриджет» толпятся около открытых окон, как зеваки на карнавальном шоу уродов, заинтригованные этим зрелищем. Когда Дигби кричит от боли, публика разражается взволнованным ропотом.

– Ева…

Она посмотрела на Рорка и покачала головой.

– Я в порядке. В полном порядке.

— Что ж, вы убедили их, что проказы у вас нет, — улыбается Руни. — Они кричат по многим причинам, но никогда от боли. — Руни готовит шприц. — Правой руке необходимо вернуть больше подвижности в запястье, прежде чем я подумаю об операции. Но вот левая? Давайте починим ее прямо сегодня, идет?

Но Ева кривила душой. У нее звенело в ушах. Бо­рясь с этим ощущением, она стащила пышный парик и пригладила ладонью волосы.

– Мне нужно сбросить с себя все это барахло. Ко­гда я снова приобрету нормальный вид, его уже должны будут зарегистрировать.

Он как большой ребенок, думает Дигби и внезапно раскатисто смеется над собственным каламбуром. Руни рисует для Дигби на листке бумаги, что именно он намерен сделать.

– Трина встретит тебя в управлении и поможет.

– Отлично. Я на это не рассчитывала. Увидимся дома.

– Я поеду с тобой.

— Я думал, будто это я изобрел. Но какой-то француз запатентовал раньше меня. Он назвал это méthode de pivotement[147]. А я — знак Зорро. Методика позволяет превратить горизонтальный шрам в вертикальный, и тем самым создается свободное пространство. Ясно?

– Нет смысла…

– Нет смысла спорить, – отрезал Рорк. Он не добавил, что он собирается еще раз заставить ее принять лекарства, приготовленные Соммерсетом. – Давай я от­везу тебя. Так будет быстрее.

Не дожидаясь ответа, Руни вводит местное обезболивающее в двух точках на запястье Дигби и прямо в толстый горизонтальный шрам. Он протирает ладонь антисептиком, а затем рисует на ней хирургической ручкой, используя транспортир и линейку. К тому моменту, когда Руни ведет Дигби по коридору в маленькую операционную, ладонь уже полностью утратила чувствительность. Руни надевает перчатки, маску и делает длинный горизонтальный разрез вдоль отметки, прямо посередине шрама. От концов этого длинного разреза он делает два надреза поменьше, под углом в шестьдесят градусов, и получается . Дигби наблюдает, как будто это не его тело. Руни с помощью щипцов и скальпеля приподнимает треугольные лоскуты с обоих углов, подрезая кожу. А потом перемещает их, разворачивая нижний клин вверх, а верхний вниз и пришивая их на место. стала , образовав в шраме провисший участок. Дигби видит, как его пальцы уже выпрямляются.



Чтобы приобрести нормальный вид, Еве понадоби­лось сорок минут. Видимо, Рорк поговорил с Триной заранее, потому что за это время подруга ни разу не пожаловалась на то, что занималась мартышкиным тру­дом, и не стала читать ей лекцию о необходимости ухо­да за лицом и телом.

— Вуаля! — удовлетворенно констатирует Руни, стягивая перчатки. — Знак Зорро!

Когда Ева, благословляя судьбу, ополаскивала лицо холодной водой, Трина откашлялась.

– Я помогла сделать что-то действительно важное, верно?



Ева, вытиравшаяся полотенцем, повернула голову.

– Да, очень важное. Без тебя мы ни за что не спра­вились бы.

Каждое утро и каждый вечер Руни работает над расслаблением правого запястья пациента, устраивая мучительные сеансы массажа, после которых Дигби обливается потом. Шведу, кажется, нравится, что можно поболтать с гостем, даже если беседы больше похожи на монологи. Однажды вечером Руни входит в дом с пепельно-серым лицом и, прижимая правую руку к груди, приваливается к дверному косяку. Дигби бросается навстречу, но Руни отмахивается:

– Это мелочь. – Однако похвала заставила ее вспыхнуть. – Думаю, таких приключений у тебя было навалом. Ну что, ты идешь зажимать ему яйца тисками?

– Да, я иду зажимать ему яйца.

– Тогда прижми их лишний раз за меня. – Она от­крыла дверь и удивилась, когда в туалет вошел Рорк. – Эй, дружище, ты не похож на женщину! – Трина подмигнула ему и ушла.

— Мне просто нужно отдышаться… У меня бывает… иногда дискомфорт в груди. Когда в жару поднимаюсь от клиники к дому. Это проходит.

– Она права, ты не похож на женщину. Даже в управлении существуют определенные правила поведе­ния, и мужчины не заходят в женские уборные.

– Я подумал, что ты предпочтешь сделать это на­едине. – Рорк достал пакет и вынул из коробочки наво­дящий ужас шприц.

– Что?! – Она попятилась. – Отойди от меня, са­дист!

И правда прошло.

– Ева, ты должна принять следующую дозу.

– Не буду!

Через десять дней после прибытия Дигби в «Сент-Бриджет» Руни объявляет:

– Скажи мне… Нет, не отворачивайся. Скажи, что у тебя не раскалывается голова, не болит все тело и не подгибаются колени. Солги мне, – продолжил он, не дав Еве открыть рта. – Тогда я разозлюсь и получу из­вращенное удовольствие от того, что силой заставлю тебя принять лекарства. А мы оба знаем по собственно­му опыту, что я это сумею.

— Сегодня вечером без ужина, Дигби. Завтра оперируем вашу правую руку. На этот раз мы вас усыпим.

Дигби пришел в восторг, услышав, что именно придумал Руни.

Как только эфир начинает действовать, Руни готовит и дезинфицирует правую руку Дигби и то же самое делает с кожей на левой половине его груди. С помощью скальпеля и хирургических щипчиков он тщательно и аккуратно обрабатывает тыльную сторону кисти, удаляя пересаженные Дигби графты и остатки шрама.

— Совсем неплохо, дружище, — бормочет Руни. — Твои графты немножко помогли. Без них связки уже превратились бы в цемент. Но сейчас их просто заглушают сорняки.

Ева изо всех сил рванулась к двери, но добежать не успела. Как обычно.

Потребовалось больше часа, чтобы очистить поверхность от запястья до суставов пальцев, открыв кровоточащее поле с голыми, но свободно двигающимися связками. Скрюченное запястье распрямляется, когда Руни прижимает его книзу.

– Я не хочу принимать лекарства!

Руни помещает правую руку Дигби ладонью вниз на левой стороне его груди. Потом обводит контур ладони хирургической ручкой, глубоко заводя кончик между растопыренными пальцами.

– Очень жаль, но придется. Хватит с нас одного ра­унда борьбы. Будь храбрым маленьким солдатом и засу­чи рукав.