11.
Машины шли с пятнадцатифутовой дистанцией. Чуточку тесновато для того, что замыслил Хуан, но выбора не осталось. Он отцепил гранату от надетого разгрузочного жилета и открыл крохотное окошко в правой дверце вертолета. Вообще-то оптимальное время срабатывания запала гранаты составляет пять секунд, однако может колебаться в пределах плюс-минус секунды — сущий пустяк, когда бросаешь ее в окоп или в атакующую пехоту, но машины, мчащиеся на скорости девяносто миль в час, за время перемещения секундной стрелки на одно деление могут покрыть более сотни футов.
Кабрильо выдернул чеку, крепко удерживая рычаг, и просунул гранату за окошко. Такой бросок опирается не на расчет, а на опыт и интуицию. Отпустив рычаг, чтобы запал сработал, он выждал еще мгновение-другое и разжал ладонь.
В Берлине проходили массовые аресты. Тысячи антифашистов, коммунистов-подпольщиков были схвачены гестаповцами.
Граната тотчас же исчезла во тьме, но секундой позже «Мерседес» вильнул — водитель отреагировал на удар по багажнику чем-то тяжелым. Граната скатилась с кузова на дорогу и по инерции закувыркалась по асфальту. Вторая машина наехала прямо на нее: водитель то ли не заметил гранату, то ли не понял, что это такое. Прошла еще секунда — одна из самых длинных в жизни Хуана. Он уже уверился, что машина охранников благополучно проскочила над гранатой, и потянулся за второй, когда та взорвалась прямо под бензобаком автомобиля.
В такой обстановке было крайне опасно и сложно установить связь с радистом. Альта страшно переживала это. «Связь с Центром!.. Как нужна мне сейчас эта связь! — думала Ильзе. — Что я значу для нашей победы без этой связи!..»
Два взрыва прогремели один за другим. Сначала низко ухнула граната, а затем, долю секунды спустя, весьма зрелищно сдетонировал бензин. Задок машины подбросило, она совершила замедленный пируэт на носу и через мгновение грохнулась на крышу, а потом перекувыркнулась семь раз подряд, разбрасывая листы металла и расплескивая горящий бензин, после чего врезалась в столб из тикового дерева, от силы удара сложившись вокруг него пополам.
Теперь она работала начальником берлинского бюро одного немецкого газетного концерна и ежедневно говорила по телефону со Стокгольмом. Но как использовать эту возможность для восстановления связи с Москвой, придумать не могла.
Увидев катастрофу в зеркало заднего вида, водитель Шера Сингха невольно сбросил скорость, давая Франклину Линкольну тот самый шанс, которого он только и ждал. Джордж обогнал «Мерседес», летя в десятке футов над лиственным покровом джунглей и в пятидесяти футах правее дороги. Линк пристроил «Барретт» у плеча и выстрелил. Обычная пуля просто пробила бы «Мерседесу» шину, но болванка 50 калибра вдребезги разнесла ступицу передней оси. Колесо вместе с диском и шиной попросту напрочь оторвало. Тяжелый «Мерседес» грохнулся на разбитую ось, рассыпая веер искр, и сразу же начал терять скорость, пока шофер мучительно старался удержать его на дороге.
Ильзе пыталась стать военной корреспонденткой и выехать на Восточный фронт. Она знала, что шансы были очень незначительны, но надеялась на удачу. Думала, что там сможет перейти линию фронта… Однако ей отказали.
Для пущей надежности Линк всадил еще две пули в капот, удовлетворенно кивнув, когда из разбитого радиатора повалил пар.
Развитие военных событий в России, где фашистские войска продвигались к Сталинграду, не давало антифашистке покоя ни днем, ни ночью.
Адамс вывел «Робинсон» к дороге, зависнув чуть позади испускающего дух лимузина, и когда тот замер окончательно, полозья вертолета уже коснулись щебенки. Не успела машина замереть окончательно, как Кабрильо, Линк и Тори Боллинджер уже что есть духу неслись вперед. Линк и Хуан были вооружены штурмовыми винтовками М-4А2, а Тори — позаимствованным в арсенале «Орегона» полуавтоматическим пистолетом «беретта».
Группа уже покрыла половину из разделявших их двадцати ярдов, когда шофер распахнул свою дверь, выскочил и скрылся за ней, прежде чем кто-либо успел выстрелить. И, укрывшись за дверцей, сразу начал палить по дороге из автомата. От паники шофер налил куда придется, но троим нападающим все-таки пришлось залечь. Линк открыл огонь из своей М-4, обрушив на открытую дверцу сокрушительную мощь патронов с увеличенным зарядом. Пули калибра 5,56 мм срикошетили от бронированной дверцы, пуленепробиваемое стекло потеряло прозрачность.
Заранее догадываясь, что большой «Мерседес» наверняка бронирован, Хуан выстрелил ниже дверцы. Первая очередь прошла мимо, но вторая напрочь разнесла шоферу лодыжку. Падая, он толкнул дверцу, открывшись для сдвоенного выстрела Тори из «беретты». Инерция удара швырнула его всем телом на крыло, откуда он бесформенной грудой съехал на землю.
…Была суббота 12 сентября 1942 года. Гестаповцы ворвались в квартиру в три часа дня.
— Вы Штёбе?
Хуан подергал заднюю дверцу «Мерседеса». Заперто. Выпустил почти целый магазин в стекло в упор. Первая дюжина пуль не могла пробить плотный ламинит, но, крепко держа ствол, так что все удары приходились в одно место, Кабрильо смог пробурить дыру в стекле. Когда Хуан отступил, чтобы перезарядить винтовку, Линк занял его место и принялся расширять отверстие, наполнив воздух бриллиантово сверкающими осколками стекла.
Вставив новый магазин, Хуан постучал Линка по плечу, чтобы тот прекратил огонь.
Они обыскали Ильзе, обшарили всю квартиру. Ничего не нашли.
— Сингх, даю три секунды, чтобы высунуть обе руки из окна. — Из салона машины не донеслось ни звука. — Один… Два… Три! — Линк и Хуан открыли огонь одновременно. Пули, летящие сквозь выбитое стекло, начали крошить противоположное окно. Несколько попало в спинку сиденья, а парочка, с визгом срикошетив о броню, нашла какую-то мягкую мишень. Грохот очередей перекрыл громкий вопль. Оба стрелка прекратили огонь.
— Одевайся!..
— Сингх!
— Я ранен! — Голос прозвучал сильно и звучно. — О, хвала Аллаху, я умираю.
В специальном автомобиле, который сопровождали еще две автомашины, набитые гестаповцами, Ильзе доставили в полицейскую тюрьму на Александерплац: в Берлине не было специальной тюрьмы для женщин, арестованных службой безопасности.
— Высунь свои чертовы руки в окно сейчас же, или я брошу гранату.
— Я не могу пошевелиться. Я парализован. Вы меня обезножили.
Охранник втолкнул ее в камеру, сбив с ног.
Шатаясь, она поднялась. В глазах стояли красные круги.
Хуан и Линк переглянулись. Оба прекрасно понимали, что доверять сикху нельзя, но иного выхода просто нет. Сунув руку через окно в машину, Хуан отпер дверцу, пока Линк занимал позицию, позволяющую перекрыть как можно больший сектор в салоне автомобиля. Дверца открылась, и внутри вспыхнул свет. Лежавший на полу Сингх выстрелил из своего автомата, как только успел навести его на цель, хотя прицел у него гулял еще почище, чем у шофера. Очередь пропорола бронированную дверцу, спасшую Линку жизнь. Бывший «морской котик» отреагировал мгновенно, сделав то, что в него вдолбили за десятки тысяч часов тренировок. Нырнув вбок, он послал Сингху прямо в лицо две пули — одну под глаз, а вторую прямо в глотку. Тюрбан раскрутился, будто нападающая кобра, и затылок сикха раскрылся кровавым цветком.
— Требую снять наручники!
Линк в сердцах выругался, отвернувшись с угрызениями совести.
— Черт возьми, Хуан, мне так жаль! Я просто…
Охранник оскалил в усмешке рот:
— Инстинкт, — закончил за него Хуан, заглядывая в машину, чтобы оценить масштабы бойни. — У тебя не было выбора. Я бы поступил точно так же.
— Эти браслеты для твоей же, детка, безопасности… Покончить самоубийством — самый легкий путь из этих мест!
Протиснувшись мимо них, Тори забралась в задний отсек стретч-лимузина. Не обращая внимания на кровь, она деловито обшарила труп Шера Сингха, передав мужчинам его кожаный бумажник. Вытащила дипломат из щели между подушками сиденья, куда вклинил его Сингх, огляделась напоследок — не прозевала ли чего-нибудь — и пятясь выбралась наружу.
Почти тут же ее вызвали на допрос. Вел его хитрый и опытный следователь-эсэсовец. Он сам сказал Ильзе, что работал в политической полиции во Франкфурте-на-Майне с 1933 года. Видимо, даже этим хотел ее запугать…
— Что ж, парни, это дорога завела нас в тупик, а? — Вытерев руки о седалище своих брюк, она махнула вдаль, куда-то за замерший позади вертолет с неспешно вращающимся винтом. — Еще немного, и воинство Сингха опомнится, организуется и отправится искать своего босса. Благоразумие — главное достоинство храбрости и все такое, и, по-моему, нам надо убираться отсюда к чертям.
Первый допрос продолжался трое суток почти без перерыва. Ильзе не давали спать, есть, пить… Гестаповцы рассчитывали сломить ее волю одним ударом.
Когда они побежали к вертолету, Джордж Адамс прибавил обороты, чтобы быстрее взлететь, взбив в воздух пыль и мелкие камешки и заставив бегущих согнуться в три погибели. Похлопав Тори по плечу, Хуан ткнул большим пальцем назад, в сторону лимузина.
Следователь рассыпал перед Ильзе десятки фотографий:
— Просто следователь из Ллойда, а?
— Кого знаете из этих людей?
Тори чутьем поняла, о чем он говорит, и нахально ухмыльнулась ему:
Особенно часто гестаповец показывал фотографию мужчины в форме немецкого летчика-офицера. Называл много имен.
— Где слышали о них раньше? Кто такая Старуха? Когда познакомились с ней? Что знаете вот об этой даме?..
— Перед тем я работала для правительства Ее Величества.
Ильзе все отрицала.
— И в каком же качестве?
Ее ответы записывал секретарь.
Она положила ладонь на кобуру с «береттой».
…Позвонив Ильзе на работу, Курт узнал, что она арестована. Время тянулось мучительно медленно. Курт считал дни, недели. Думал об Ильзе: «Выдержит ли?»
— Специалиста по улаживанию конфликтов.
Примерно через месяц после ареста антифашистки Курт как бы случайно зашел в кабинет к своему старому знакомому по германскому МИД фон Шелия. Тот только что вернулся из поездки в Швейцарию. Курт застал его еще сидящим на чемоданах.
Поговорили о Женеве, о берлинских новостях. Наконец, безразличным тоном Курт упомянул о том, что Ильзе Штёбе арестована гестапо. Шелия побледнел. Его руки дрожали. Он не мог даже закурить папироску. Дальнейший разговор с ним был невозможен.
ГЛАВА 22
В тот же вечер фон Шелия был вызван начальником отдела кадров и арестован в его кабинете. Курт узнал об этом через несколько дней…
Хуан Кабрильо развалился в хозяйском кресле на фальшивом мостике «Орегона». Хотя кожа сиденья была подрана, чтобы кресло выглядело таким же обшарпанным, как и весь неприкаянный сухогруз, он сделал его на заказ подогнанным по фигуре настолько точно, что оно было самым удобным на корабле. Центральным креслом в оперативном центре может без зазрения совести пользоваться любой вахтенный офицер, а вот это кресло предназначено только и исключительно для Кабрильо.
После ареста фон Шелия Курт заметил, что за ним наблюдают. Было трудно внешне сохранять спокойствие и делать вид, словно ничего не замечаешь. Но он не делал попыток отвязаться от следивших за ним агентов. Через три недели наблюдение сняли. Курт понял, что Ильзе не выдала его…
Солнце садилось прямо по бакборту, изумляя впечатляющей игрой красок и света, усиленной стратосферной завесой вулканической пыли, извергаемой сопками далеко на севере, на полуострове Камчатка. Мостик еще не остыл после дневной жары. Металл был по-прежнему теплым на ощупь, и пояс шортов Хуана промок от пота. Рубашки он не надевал, а обут был в легкие мокасины. При такой скорости, с которой «Орегон» пожирал морские мили, приоткрытая дверь впустила бы на мостик целый ураган, так что помещение оставалось жарким и душным.
12.
Наконец криминальный комиссар гестапо мог поздравить себя с успехом. Сам шеф имперского управления безопасности Гиммлер заявил на совещании, что «дело Штёбе — наиболее удачное дело, выполненное за последнее время гестапо…».
Не желая рисковать, прокладывая маршрут через Восточно-Китайское и Японское моря, где воды забиты кораблями не меньше, чем лос-анджелесские улицы автомобилями в час пик, Хуан решил повернуть на восток, как только судно миновало самый северный из островов Филиппинского архипелага, и дальше шел вдоль Тихоокеанского побережья Японии. Судоходство здесь более упорядоченно, так что незачем тревожиться, что какое-нибудь судно сообщит о корабле, пронесшемся через эти воды на скорости свыше пятидесяти узлов. Пока системы подавления средств радионаблюдения работают, тревожиться следует только о визуальных наблюдениях. Еще два-три часа, и токийские морские пути останутся позади, плотность судоходства разительно снизится, избавив их от необходимости без конца вилять вокруг автомобилевозов, контейнеровозов и десятков других судов, бороздящих тихоокеанские маршруты.
Личный успех следователя был настолько велик, а похвала начальства привела его в такое отличное расположение духа, что на очередном допросе он предложил Ильзе сесть в кресло и с довольной улыбкой заявил:
— Я горд тем, что добился успеха в вашем деле…
На каждом крюке они теряют всего несколько минут, но время — единственная роскошь, которой Хуан больше не может себе позволить. Прошло уже два дня, Эдди по-прежнему там, а скудные сообщения, доходящие от русских вулканологов, застрявших в местном административном центре Петропавловске, внушают немалую тревогу. Полуостров содрогается от почти непрерывных землетрясений, и уже три вулкана вдоль одной цепи изрыгают пепел и ядовитые газы. Пока что никаких смертельных случаев, но большинство населенных пунктов на Камчатке настолько далеки, что вести могут дойти лишь через несколько недель.
Нет, теперь он мог не играть с этой «красной» в прятки. И, наслаждаясь победой, заговорил, пуская колечки табачного дыма к потолку:
Единственное светлое пятно — если это можно назвать светлым пятном — то, что передатчик Эдди продолжает посылать сигнал, который Хали принимает через спутниковую антенну. Но даже тут не обошлось без проблем. Согласно спутниковым данным, он находится на берегу в тени одного из извергающихся вулканов. Хуан мог бы поинтересоваться у доктора Хаксли, долго ли батареи передатчика продержатся после смерти владельца, но знал ответ и без того. Эдди мог умереть неделю назад, а на «Орегоне» об этом никто и не узнал бы.
— О чем размышляем?
— Вы неглупая женщина, Штёбе. Я бы сказал, что вы умная и сильная женщина… Как следователь, проработавший в гестапо почти десять лет, я могу сказать, что на всех допросах вы вели себя просто исключительно. Этот старый дипломат фон Шелия, в отличие от вас, сразу стал похож на мокрую курицу. А вы… Если бы вы пришли к нам добровольно и согласились бы работать на нас, вы были бы великой женщиной! А теперь разрешите перейти к фактам…
Хуан резко развернулся, еще не успев узнать голос, с искаженным от гнева лицом оттого, что ему помешали.
Выражение благодушия исчезло с лица следователя. Оно снова стало жестким и злым.
— Ой, простите, — проговорила Тори. — Я вовсе не хотела вас напугать.
— Нам удалось расшифровать ранее перехваченные радиограммы. В одной из них упоминалось о вас…
— Я вовсе не напуган. — Хуан вновь устремил взгляд на горизонт, словно хотел приблизить его усилием воли.
Следователь встал, открыл сейф, наполнил стакан до половины французским коньяком, выпил. Сегодня он мог себе позволить это. Снова сел за стол и продолжал:
— Я думала, вам не помешает. — Тори протянула ему бутылку пива «Сан-Мигель», которое Хуан считал единственной достойной статьей экспорта Филиппин.
— Долго эта радиограмма была единственной уликой против вас… Вы, конечно, не знали этого, но были правы, все отрицая… Вы лгали нам в течение почти семи недель. И мы действительно многое не могли доказать… Мы исключительно подробно проверили поездку в Бельгию директора фирмы «Лингерверке», где вы работали. Проверка не дала результатов…
На ней была белая льняная юбка, сине-зеленая рубашка поло и босоножки. Ее темные волосы были зачесаны назад, подчеркивая изящную линию высоких скул, а искусно наложенная косметика подчеркивала и без того чарующую синеву ее глаз и полные губы. Откровенно разглядывая ее, Хуан чувствовал, что сам является предметом столь же пристального интереса. Она оценила и ширину его плеч, и крепкие грудные мышцы, и ромбики на животе, заметные даже в позе небрежной расслабленности. Но когда ее взгляд скользнул дальше к югу, к его искусственной ноге, она поспешно отвела глаза.
Следователь откинулся в кресле и посмотрел на Ильзе в упор.
— Не так давно, — в голосе гестаповца появились зловещие ноты, — положение изменилось. Ваша карта бита. Как умный человек, вы должны понять, что лгать теперь бесполезно…
Благодаря привычке прятать протез от глаз людских и не носить шорты на публике, Хуан редко попадал в неловкое положение с тех пор, как остался без ноги. И хотя они были едва знакомы, внезапный дискомфорт Тори заставил его отчетливо почувствовать, что на нем протез, — тем более что эта модель даже не пытается имитировать живую конечность: сплошь стальные трубки и черный углепластик. Кабрильо вдруг пожалел, что не надел длинные брюки или хотя бы протез, более-менее напоминающий человеческую ногу.
Ильзе не шелохнулась. Затем с растерянным видом прошептала:
Сняв ноги с поручней под передними окнами, он сел в кресле поровнее, чтобы спрятать ногу. И то, что мнение Тори так много для него значит, одновременно и огорчило, и заинтриговало его.
— Господин криминальный комиссар, я уже тысячу раз говорила, что это какая-то трагическая ошибка!..
Приняв протянутую бутылку, Хуан прокатил запотевшим стеклом по лбу, прежде чем несколько раз от души отхлебнуть. Джулия перебинтовала его рану так, что больше не казалось, что он натянул на голову подгузник. Пересадку кожи он отложил до окончания миссии.
— Ошибка? — вскочив, следователь зацепил стул ногой и с яростью отшвырнул его. — Взгляните на это…
— Спасибо. Извините, что бросил на вас отсвет смерти. Я просто ушел в собственные мысли.
Следователь привык вышибать из арестованных признания угрозами и пытками. Но сейчас ему доставляло огромное удовольствие одержать победу иными средствами.
— Думали о своем человеке? Эдди, верно?
Бросив взгляд на признание фон Шелия, написанное его собственной рукой, Ильзе похолодела: «Он все выдал!.. Эта обезьяна в мундире права. Теперь мне от них живой не уйти!..»
Огромным напряжением воли она взяла себя в руки: «Шелия знает только меня. Теперь лишь бы выиграть время. И спасти товарищей. Этот гитлеровец прав, все отрицать невозможно. Надо брать всю вину на себя и больше никого не называть…»
— Да, Эдди Сэн. Один из моих лучших.
Неделя сменяла неделю. Допросы, очные ставки с фон Шелия, на которых тот окончательно пал духом, продолжались ежедневно. Следователь выбивался из сил. Ильзе стояла на своем: больше она никого не знает.
— Макс капельку рассказал мне о нем. Вообще-то на самом деле он капельку рассказал обо всех вас, — она улыбнулась. — Ну и коллекцию же пиратов вы тут собрали!
Гестаповец и его подручные давно забыли об утонченных методах допроса: «Нет, эту красную психологией не проймешь!»
Он хмыкнул.
Ежедневно Ильзе избивали до потери сознания. Обливали водой и снова начинали истязать. Ее тело было сплошь покрыто кровоподтеками. Она едва могла ходить. Но и самыми зверскими пытками эсэсовцы не могли сложить ее воли. Соседка Ильзе по камере рассказывала, что, приходя в себя после допроса на Принц-Альбрехтштрассе, Ильзе Штёбе даже улыбалась…
— Разбойники и каперы все поголовно, и ни разу в жизни я не работал с более замечательной командой. Жаль, что я не смог провести для вас ознакомительную экскурсию и представить вас народу.
За два дня до суда ей разрешили увидеть брата и мать. На ее изувеченное побоями лицо нельзя было смотреть без содрогания. Но глаза Ильзе блестели неудержимой радостью: она уже знала об успехах Красной Армии под Сталинградом. Она была уверена, что наступил поворотный момент войны…
— Я знаю, что вам было недосуг. Линда была достаточно любезна, чтобы взять на себя роль гида. И, — она взмахнула ладонями вдоль тела, — позволила мне одолжить кое-какие вещички из вашей «Волшебной Лавки».
Ильзе Штёбе была приговорена имперским военным судом 14 декабря 1942 года к смертной казни. Она встретила приговор мужественно.
— А ваша каюта — там все в порядке?
— Я не сделала ничего несправедливого, — заявила Ильзе в своем последнем слове. — Вы приговариваете меня к смерти незаконно!
— В порядке?! — Ее глаза засияли от восторга. — Да она больше моей лондонской квартиры, и если после моего ухода вы хватитесь мраморной ванны, не удивляйтесь. Похоже, вы любите брать от жизни все. Кухня готова поспорить с «Кунардом»
[27], а ваш стюард Морис — просто лапочка.
13.
— То, что мы занимаемся дикими делами, вовсе не означает, что мы должны и вести себя как дикари.
После суда над Ильзе ее брат получил от нее короткое письмо:
— А как вы стали… ну, наемниками, что ли?
«Я ничего другого не ждала от них. Теперь я довольна и совершенно спокойна… Все, кто меня знал, будут одного мнения — я честна…»
Хуан жестом пригласил Тори пересесть в соседнее кресло, принадлежащее Максу и будто бы проглотившее ее.
За несколько дней до приведения смертного приговора в исполнение антифашистка сказала своей соседке по камере:
— Я выдержала. Я никого не выдала.
— Когда холодная война закончилась, я понял, что глобальной поляризации, державшей планету под контролем полстолетия, пришел конец. Назревали региональные конфликты, и потребность в услугах по обеспечению безопасности росла. Потому я и создал «Корпорацию». Что же до «Орегона» — ну, вместо того, чтобы размещать свое предприятие в какой-то стране, законам которой пришлось бы подчиняться, я решил воспользоваться кораблем, дающим нам необходимую степень свободы.
Убежденность в правоте своего дела, могучая воля, которой она обладала, помогали Ильзе вынести все пытки гестаповского ада. Свое прощальное письмо матери, хотя это было очень тяжело, Ильзе написала готическим шрифтом. Она сделала это потому, что знала: готический шрифт мать читает легче, чем латинский.
— И все это ради денег?
Основная часть письма утеряна в концлагере Равенсбрюк. Когда гестаповцы отправили туда мать Ильзе Штёбе, старушка взяла последнее письмо дочери с собой. Каким-то чудом сохранился лишь клочок с несколькими строками. Вот они:
— Я такой же капиталист, как и любой другой, но очень разборчив в отношении клиентов.
«22.12.42. Моя дорогая мама!.. Благодарю тебя, мамочка, за исполнение моих последних желаний. Не печалься, в таких случаях не место трауру… И не носи, пожалуйста, черного платья!..»
— По-моему, вы разборчивы в ущерб капиталу.
Ильзе Штёбе была казнена в ночь с 23 на 24 декабря 1942 года. Казнена на гильотине.
— Морис насплетничал, — снова рассмеялся Хуан.
— Он превозносит вас до небес, — улыбнулась Тори. — Вообще-то как и вся команда. Я слышала, за последние годы вы отклонили не одно весьма прибыльное предложение.
Героическая дочь своей родины, славная антифашистка Ильзе Штёбе Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР была посмертно награждена орденом Красного Знамени.
— А не одно и принял.
— Вы же понимаете, о чем я. Это все не ради денег.
— Скажем так, очень приятно получать плату за то, что считаешь правильным. А вот как насчет вас, мадам следователь? Вы пошли работать к Ллойду потому, что компания в своем объявлении в «Файнэншл таймс» пообещала платить больше, чем фондовому маклеру?
А. Бринский.
— Туше! — Она отхлебнула пива из своей бутылки. — Ну что, у вас есть какие-то гипотезы на предмет того, что происходит?
Макс.
О Юзефе Собесяке
— Вот именно — гипотезы. А ответов нет. Особенно с той поры, как мы потеряли последнюю ниточку.
— Знаете, Франклин себя так и не простил.
Макс — партизанский псевдоним Юзефа Матвеевича Собесяка, позже прославленного военачальника Польской Народной Республики.
— Они с Эдди лучшие друзья. Он не простит себя, пока не будет знать, что Эдди в безопасности. Да, кстати… — поднявшись из кресла, Хуан взял со стола папку и вручил ее Тори. — Компьютер закончил с этим около часа назад. Вам может быть интересно.
Я познакомился с ним осенью 1942 года, когда по заданию командования вышел с отрядом на Волынь, чтобы развернуть разведывательную работу на Сарнинском, Ковельском и Здолбуновском железнодорожных узлах, а также в некоторых районах Ровенской и Волынской областей. Среди действовавших на Волыни партизанских отрядов был и отряд под командованием Макса. Партизаны Макса оказали нам большую помощь в сборе сведений о вражеских войсках.
— Что это? — спросила Тори, открывая скрипучую кожаную обложку.
Когда мы знакомились с местными партизанскими отрядами, мой заместитель Иван Насекин, рассказывая об отряде Макса, обронил такую фразу:
— Перевод того, что мы нашли в портфеле, найденном вами в машине Сингха. В двух словах: здесь список всех кораблей, которые его шайка захватила за последние несколько лет по всему Тихому океану. Полагаю, это поможет вам закрыть не одно дело. Большинство кораблей пошли на слом в «Карамите», но некоторые по сей день ходят по морю под удобными флагами, приписанные к липовым компаниям, принадлежащим Сингху.
— Не знаю, как с ним держаться: ведь он польский офицер. И то удивительно, что большинство в отряде — это украинцы, русские; поляков там раз-два и обчелся, а командует ими поляк!
— А как партизаны относятся к своему командиру? — спросил я Насекина.
— Принадлежавшим, — поправила Тори, не поднимая головы от бумаг.
— Хорошо относятся, уважают, — ответил он. — И в отряде порядок.
— К сожалению, — продолжал Хуан, — там нет ничего о том, что корабль-близнец «Мауса» — «Сури» — делал с тех пор, как Сингх купил его. Подозреваю, что он транспортировал и другие корабли, возможно, их огромное множество Сингх вносил в другой гроссбух, чтобы держать данный сегмент своего криминального княжества отдельно.
На другой день я побывал в отряде Макса, познакомился с людьми, с жизнью партизан. Самого Макса мне повидать тогда не удалось: он находился на боевом задании.
— А зачем ему такое? — вскинула она глаза.
Отряд состоял из людей тринадцати национальностей, это действительно была многоплеменная братская семья, объединившая свои усилия на борьбу с гитлеровскими захватчиками. Тут были партизан гражданской войны щорсовец Сильвестр Миткалик, старый подпольщик Лукьянчук, капитан Иван Данильченко, возглавляемая коммунистом Бутко группа пограничников, группа молодежи во главе с комсомольцами Павлом Миткаликом и Маломедиком…
— Понятия не имею.
Было видно, что люди не только уважают, но и любят своего командира.
— А что, если этот сегмент его криминального княжества был не в его власти?
На другой день после обеда мне доложили, что в наш лагерь прибыл Макс. Я вышел из землянки и увидел приближавшуюся группу партизан. Впереди шел рослый, хорошо сложенный красивый блондин с открытым веселым лицом. Он был в сером пиджаке, подпоясан широким армейским ремнем, на котором в кобуре висел пистолет с длинной белой цепочкой, за спиной — карабин.
Хуан подался в кресле вперед, почуяв, что она могла напасть на след.
— Командир отряда Юзеф Собесяк, Макс, — представился он на украинском языке с сильным польским акцентом и при этом поднес два пальца к козырьку своей черной поношенной, но аккуратной кепки: так отдают честь в польской армии.
— Антон Савич?
— Макс сказал мне, что это имя то и дело всплывало во время вашего расследования, хотя, признаюсь, я во время своего ни разу на него не наткнулась.
— Командир отрядов Бринский, дядя Петя, — ответил я на представление Макса.
— Нам удалось узнать только то, что он был чиновником в советском Министерстве природных ресурсов, а после крушения Союза работал в российском его эквиваленте. Мы даже не догадываемся, с какой стати ему путаться с контрабандистом вроде Шера Сингха.
Мы пожали друг другу руки.
— А на Камчатке есть какие-нибудь природные ресурсы? Может, во время работы в министерстве ему на стол лег отчет, где упоминалось что-нибудь этакое? Скажем, драгоценные камни, металлы или что-нибудь вроде того?
Пригласив его в землянку, я стал расспрашивать о делах партизанских, о том, как ушел он от немцев, когда везли его в ковельское гестапо (об этом уже говорили в отряде).
— Марк Мерфи прочесал кучу баз данных, но не нашел ничего такого в приличных количествах.
Макс оказался общительным, душевным собеседником. Мне понравились его откровенность, взгляды на политическую и военную обстановку. Появилась уверенность, что в нем я нашел хорошего друга, и мое первое впечатление оправдалось.
И тут взгляд Тори просветлел.
За ужином я спросил Макса:
— Вы имеете офицерское звание?
— А что, если это в официальные отчеты не попало? Что, если во время его работы на Советы на его стол лег отчет о какой-то серьезной находке, а он по-тихому убрал его под сукно?
— У меня чин подофицера, — ответил он.
— Такое вполне возможно, — кивнул Хуан. — Мы все считаем, что он понавез туда уйму китайских рабочих рук. Возможно, они нужны ему на каких-то горных разработках.
В свою очередь, и я рассказал Максу о себе, познакомил его с работой наших отрядов, спросил, согласен ли он присоединиться к нам. Макс согласился. Завершая беседу, я сказал, что у нас в отрядах такая традиция: хорошее знакомство и дружба скрепляются боевыми делами.
И тут Кабрильо осенило. Вытащив из кармана мобильный телефон с шифрованием, он набрал номер частной сотовой системы «Орегона». После третьего гудка Марк Мерфи снял трубку.
Макс с улыбкой заметил, что это отличная традиция.
— Для первого знакомства даю вам две мины, — продолжал я. — С вами пойдет один наш опытный командир. Нужно взорвать два поезда. Только прошу не считать, что это проверка.
— Мерф, это Хуан. Ты где?
— Договорились! — ответил Макс.
— В «Волшебной Лавке», ремонтирую свой скейтборд, — ответил специалист по системам вооружений.
Еще раньше, до личной встречи с ним, мне было известно, что он из крестьян-бедняков Люблинского воеводства Красноставского повята, в детстве работал батраком у помещика, затем рабочим на заводе. В сентябре 1939 года, когда гитлеровская Германия вторглась в Польшу, Юзеф Собесяк служил в армии, сражался против немецко-фашистских захватчиков. Вскоре страна была оккупирована врагом. Не желая оставаться под властью фашистов, Макс перешел на советскую территорию. Работал на заводе, был директором ковельских машинно-тракторных мастерских.
— Скачи к ближайшему компьютерному терминалу и выясни, используется ли ртуть в каких-либо горных работах.
Когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, Собесяк эвакуировался на восток страны с отходящими частями Красной Армии. Позднее он неоднократно просил военкоматы направить его в действующую армию; в конце концов он получил возможность принять участие в борьбе против гитлеровских захватчиков.
Марк, давно привычный к невразумительным запросам, сказал, что займется этим, и дал отбой.
Макс вернулся в оккупированный врагом городок Маневичи, недалеко от Ковеля. Тут его никто не знал, и он устроился слесарем в одной частной мастерской, а затем связался с подпольщиками. Ему предложили перейти работать в районную типографию: нужно было иметь там своего человека.
— А при чем здесь ртуть? — поинтересовалась Тори.
Вскоре стали появляться листовки, призывающие к борьбе против фашистских оккупантов. Листовки вызвали переполох. Бургомистр и комендант полиции приняли все меры, чтобы найти антифашистов. Производились облавы, аресты, допросы; начались расстрелы. Полиция долго не могла раскрыть подпольной организации. И все же в конце концов Макса арестовали. После предварительного допроса, ничего не добившись, его направили в ковельское гестапо. Семь полицаев-конвоиров повезли связанного Макса в Ковель. Ясно было, что в Ковеле его узнают и он будет повешен, что кроме него могут погибнуть жена и двое детей, которые там скрываются.
— Джулия обнаружила сильнейшее ртутное отравление, когда проводила вскрытие пиратов, попытавшихся напасть на мой корабль, — тех, которые утопили контейнер с теми китайскими мигрантами.
— Вы думаете, они подцепили это на Камчатке?
Лежал он, связанный, на санях и упорно думал о побеге. Не будь связан, можно было бы броситься в этот густой кустарник, что у самой дороги, скрыться в лесу, а там снова борьба! Что же делать? Надо как-то усыпить бдительность конвоиров. Макс пытался с ними заговорить, попросил закурить. Те не отвечали. А потом старший вообще запретил ему разговаривать.
Кабрильо кивнул.
Тогда Макс начал петь, а пел он, к слову сказать, хорошо!
— Китайцы отравлены не были, только моряки. Если они там частенько бывали, скажем забрасывали рабочих или отбывали охранную вахту, то вполне могли нахвататься.
Воцарилось полное молчание взаимопонимания на пару минут, пока мобильник Хуана не зазвонил.
Сначала шли религиозные песнопения. Полицаи не останавливали, не запрещали. Потом он затянул украинские песни. Полицаи стали прислушиваться. Но вот полилась нежная, хватающая за сердце мелодия:
— Что ты выяснил? — с ходу спросил он.
Згадай, казачэ, минули рокы,
Як мы з тобою кохалысь вдвох.
— Ртуть прекрасно растворяет золото, — отозвался Марк. — С ее помощью можно отделить золото от шлама. В большинстве стран этот метод обогащения под запретом из-за вреда для окружающей среды и здоровья, но он по-прежнему широко используется туземными золотоискателями в Южной Америке.
Один полицай не выдержал и поддержал:
Хуан одними губами выговорил Тори: «Золото».
И ты схылылась мэны на груды,
Тихо шэптала: люблю тэбэ…
— Спасибо, Мерф. Можешь вернуться к своему скейтборду.
Последующие куплеты пели уже все. Далеко разносилась песня, отвечало ей лесное эхо…
Тори откинулась на спинку кресла.
Старший конвоир сунул в рот арестованному папиросу:
— Итак, Антон Савич использует рабский труд китайцев, поставляемых ему Шером Сингхом, чтобы добывать золото на полуострове Камчатка, скорее всего, под самым носом у российского правительства.
— Покури и еще споем, — сказал он.
— По-моему, все сходится, — согласился Хуан, делая еще один добрый глоток пива.
Конвоиры стали разговаривать с Максом, однако рук ему не развязывали. А до Ковеля все ближе… Стараясь не выдать своей тревоги, он сохранял уверенный, спокойный вид. Один полицай даже пожалел, что будет скучно возвращаться без такого веселого арестанта.
— Значит, вот вам и решение загадки. Мы знали, кто и как, а вот теперь знаем и почему.
— Пустяки, ошибка, забери ее холера. С кем теперь не бывает? Быстрее бы до Ковеля добраться, там разберутся; обратно в Маневичи опять вместе поедем, — заявил Макс, прикидываясь беззаботным простачком.
— Смахивает на то.
На полпути остановились на хуторе, чтобы лошадей покормить и самим перекусить. Пять полицаев зашли в хату, а двоих оставили возле арестованного. Немного погодя один полицай вышел и распорядился:
Что-то в интонациях Хуана заставило Тори насторожиться.
— Развяжите арестованного и ведите в хату.
— В чем дело?
Макс расправил онемевшие руки и ноги, метнул острым взглядом: совсем близко темный лес. «Бежать, бежать… Нет, нельзя: три вооруженных полицая рядом…»
— Да я просто подумал, что раз Шер Сингх вышел из пиратского бизнеса, ваше расследование закрыто. Я не знаю, что мы найдем там, куда направляемся, но если наши стычки с Сингхом и его бандой хоть в чем-то показательны, кровищи будет море.
В хате полицаи уже похозяйничали: на столе три бутылки самогона, огурцы, сало. Около плиты хлопочет оробевшая хозяйка. На сковородке жарится яичница.
— И? — спросила она, заранее догадываясь, куда клонит Хуан.
— Садись, — распорядился старший конвоир и налил арестованному самогону.
— И вам вовсе незачем идти вместе с нами. Мы потеряем всего лишь какой-то час, чтобы организовать для вас вертолет, когда обогнем северную оконечность Японии и войдем в Охотское море.
Макс выпил, закусил.
Когда он договорил, гнев Тори бушевал не на шутку. Подскочив на ноги, она уперлась ладонями в оба подлокотника его кресла, подалась вперед, глаза в глаза, в каких-то дюймах от его лица.
— Ну а теперь спой, — сказал старший.
Макс спел несколько украинских песен, пьяные полицаи подпевали.
— Я посвятила этому расследованию последние шесть месяцев. Оно заполнило всю мою жизнь, оно само стало моей жизнью. Мне пришлось буквально драться, чтобы заставить Королевское географическое общество принять меня в состав экспедиции, вот только я ничего не могла поделать, когда пираты напали. У меня были друзья на «Авалоне», а эти звери их перебили до единого, так что и думать не смейте, что я не пройду это дело до самого горького конца, мистер председатель дерьмовой «Корпорации»!
— Хорошо поешь, но из гестапо тебе не вырваться, — ухмыляясь, сказал полицай.
А Макс пел и обдумывал план побега. Полицаи пьяные, трое уже едва языком ворочают. Винтовки стоят в углу возле дверей…
Несколько долгих секунд они мерялись взглядами, ни один из них не желал уступить ни на дюйм. Хуан знал ее силу, постиг ее разум, а теперь был свидетелем и ее страсти. Если бы ему удалось выбросить из головы усиливающуюся к ней тягу, он бы пригласил ее вступить в «Корпорацию» прямо сейчас.
Но у полицаев есть еще пистолеты, гранаты. Броситься к двери — ничего не получится, успеют выстрелить. Есть надежда убежать, когда будут выводить из хаты, воспользоваться теснотой. «Что делать, как лучше?.. Решать немедленно!» Вдруг взгляд Макса остановился на окне, выходившем в огород. За ним росли яблони. А дальше, за огородом, начинался лес.
— Просто к вашему сведению, — проговорил он негромким, интимным голосом, — гарантировать вашу безопасность я не смогу.
— Запевай последнюю, будем собираться, — сказал старший конвоир.
Тори ощутила, как переменились его интонации, и гнев ее сменился чем-то более мягким и кротким. Губы их по-прежнему разделяли какие-то дюймы, но для них обоих это расстояние стало непреодолимым.
Макс запел свою любимую:
— А я и не прошу. Я только хочу быть там, когда вы положите этому конец раз и навсегда. — Проговорив это, она неохотно выпрямилась.
За золото счастья не купыш,
А сэрденько можно згубыть…
В горле у Кабрильо вдруг пересохло, и он опорожнил бутылку одним духом.
Пел и поглядывал на окно, лихорадочно взвешивал, может быть, единственную и последнюю возможность уйти от мук и смерти. На глаз смерил расстояние. «А что, если сразу броситься, телом вышибить раму, — недаром же я был спортсменом. Но надо без сапог, чтобы легче бежать».
— По рукам.
— Одевайся, пойдем! — приказал полицай.
— Разрешите переобуться, а то ноги отекли.
ГЛАВА 23
— Переобувайся, только побыстрее. — Два полицая забрали винтовки и вышли из хаты. Остальные одевались.
Макс снял сапоги, пальто, остался в шерстяных носках, свитере и ушанке.
Уж в чем-чем, а в эффективности им не откажешь, подумал Эдди Сэн. Вулкан, возвышающийся над участком, прозванным Берегом Смерти, продолжал рокотать, изрыгая пепел, сеявшийся на прииск удушающим черным снегопадом. Землетрясения происходили практически ежечасно, а море обратилось в бурлящую свинцовую массу. Но надсмотрщики не позволяли сбавить темп работ ни на секунду, попутно выполняя свой план эвакуации. Печи в обогатительном цехе не угасали, чтобы до отъезда извлечь все драгоценное золото до последнего грамма. Охранники дубинками и кнутами убеждали рабочих поторопиться, курсируя по склону вверх-вниз, подгоняя тычками людей, нагруженных ведрами золотоносной руды. А на ночь рабов запирали в стоящие на берегу круизные корабли, и те с ужасом ждали утренней побудки, чтобы снова идти на работу.
Стремительный бросок. Звон стекла, треск рамы — и Макс на воле! Казалось, он не упал на снег, а лишь слегка коснулся его, выпрямился, как стальная пружина, и стремглав побежал к лесу по мягкому мартовскому снегу.
В бухте экипажу буксирного катера удалось заполнить циклопический сухой док балластом так, что находившийся внутри корабль выплыл наружу. Из-за бурного моря эта хитроумная операция затянулась, и потому эвакуация шла медленнее, чем Эдди предвидел. Он видел, как молодой сикх в тюрбане спорил с тем русским — Савичем, и заключил, что сикх отказывается пожертвовать дорогостоящим сухим доком, когда наконец начнется извержение вулкана. А выгрузив корабль, они избавятся от инкриминирующих улик, когда уйдут от берега.
Конвоиры в первое мгновение растерялись, даже не поняли, что произошло. Потом бросились к окну, выскочили во двор, кричали, стреляли.
Как и прочие корабли, уже усеявшие пляж, новое судно, доставленное на Камчатку, оказалось круизным лайнером — не слишком большим, около четырехсот футов в длину, но с изящными обводами, классической кормой в виде бокала для шампанского и балкончиками чуть ли не при каждой каюте. В лучшие времена он заполнял рыночную нишу, обслуживая лишь самых богатых пассажиров, готовых выложить сколько угодно за возможность посетить Галапагосские острова или поглядеть на ледяную антарктическую пустыню.
Макс не оглядывался. Он слышал крики, выстрелы и бежал… И вот уже он в лесу.
Бежать здесь труднее, зато безопаснее. Долго гнались за Максом полицаи, а потом крики и стрельба прекратились: преследователи отстали. Около восьми километров пробежал Макс.
Но теперь это лишь очередная развалина, его некогда блистательный корпус измазан испражнениями бедолаг, перенесших на нем нелегкое путешествие в Россию. Сотни китайских мигрантов толпились у перил лайнера, брошенного дрейфовать в заливе. Из-за отсутствия демонтированных двигателей и балласта судно держалось настолько высоко, что выше ватерлинии виднелась широкая полоса краски против обрастания, и даже небольшое волнение заставляло его опасно раскачиваться. Эдди слышал крики людей, оказавшихся в безвыходном положении на борту судна, когда большая волна укладывала его чуть ли не набок.
На одном хуторе его обули, одели и помогли добраться до польской колонии Конинск.
К счастью, начался прилив, подгоняющий корабль все ближе и ближе к берегу. Ветер в ледяном заливе разбушевался, предвещая надвигающийся шторм. Эдди лишь уповал, что судно выбросит на берег до его начала, иначе дрейф снесет его обратно в море. А если это случится, лишенный тяги и руля лайнер повернется к ветру боком и опрокинется кверху килем, как только высота волн превысит десять футов. Спасательных шлюпок на нем нет.
Тут к Максу присоединились три антифашиста. Гитлеровцы расстреляли их родственников за то, что они дали поесть советским воинам, выходившим из окружения. Потом в группу вступили Булик, Николай Конищук из села Грива… Так стал складываться новый партизанский отряд в Маневичском районе под командованием Макса. Позднее его отряд, как и другие партизанские отряды, действовавшие тогда на Волыни и Ровенщине, присоединился к нам. Он продолжал командовать отрядом и был моим заместителем по работе среди польского населения.
Эдди переключил внимание с дрейфующего лайнера обратно на сухой док. Его огромные носовые ворота снова закрылись, и вода хлестала из сливных отверстий по всей длине корпуса. Пройдет не один час, прежде чем трюм будет осушен от морской воды, док станет достаточно легким, чтобы один из буксиров утащил его прочь. Второй из двух буксиров, притащивших сухой док на север, занял позицию в сотне ярдов от обогатительного цеха.
Макс был неутомим. Он выступал перед народом, призывая к еще более активной и смелой борьбе против фашизма, писал листовки, создавал антифашистские группы, встречался с подпольщиками, ходил на боевые операции, пускал под откос поезда. Партизаны наносили удары фашистам в Ковеле, Луцке, Пинске, Бресте. Молва о смельчаках Макса распространилась далеко за пределы Волыни.
Вскоре Собесяку присвоили звание капитана.
Как Эдди уже заметил, обогатительный цех устроили на плоскодонной барже, доставленной в залив на буксире. Дальше ее затащили на сушу выше линии прилива с помощью тяжелой строительной техники. Теперь же рабочие под бдительным присмотром вооруженной охраны убирали мусор и камни, выброшенные морем на пляж позади баржи, чтобы буксирный катер мог утащить ее обратно в море. Рядом стояли бочки машинного масла, чтобы полить каменистый берег и тем облегчить движение баржи к воде. Южноафриканский управляющий Паулюс приказал, чтобы все излишки ртути вылили прямо рядом с цехом. Лужи мерцающей жидкости мало-помалу стекали в море; прибой уже унес сотни галлонов ядовитого металла.
В начале 1944 года на Волыни была сформирована польская партизанская бригада для действий в Польше. Макса назначили ее командиром. Он вел партизанскую борьбу на польской земле до ее освобождения от гитлеровских захватчиков.
Это опасное дело поручили китайским рабочим, уже подвергшимся воздействию фатальных доз ртутных паров, работая в цехе. Кумулятивный эффект отравления ртутью подверг необратимому разрушению большинство рабов. Одни двигались как зомби, других трясло так, что они едва удерживались на ногах. Даже если они каким-то чудом переживут ближайшие пару дней, то уже никогда не оправятся от последствий отравления. Но даже если бы и оправились, полученные ими дозы настолько велики, что их потомки на протяжении многих поколений будут страдать от чудовищных врожденных пороков.
Многое можно было бы о нем рассказать, но я остановлюсь лишь на некоторых случаях из нашей совместной работы.