– К вам обращаюсь я, – громоподобно возвестил наместник. Капюшон повернулся к стоящим у алтаря чужакам. Отцы Святой Церкви, словно бараны по велению пастушьего хлыста, повернулись к пришельцам и уставились на них, ожидая слова его святейшества.

А в мирном Владимире семья Столетовых с тревогой ожидает его писем, взволнованно следит за событиями в Крыму, нетерпеливо ждет окончания войны.

Юрий украдкой развернул записку, кинул на нее быстрый взгляд и молниеносно скомкал. Вот оно! Свершилось, теперь надо действовать.

В Севастополе во время одного из походов Николай Столетов попал в стрелковое укрепление одиннадцатой артиллерийской бригады, где познакомился с командиром небольшой команды, занимавшей этот временный пост.

«Мы разговорились, — вспоминал Столетов, — пришлось испытать громадное удовольствие от этого знакомства; офицер отнесся дружески, а за самоваром, появившимся в палатке, о чем, о чем не довелось нам переболтать.

22

Свое удивление она выразила лишь тем, что быстро взмахнула кривым ножом. Она не подняла взгляд и не перестала чистить.

Обстановка становилась гнетущей. Монахи в рясах, большей частью с капюшонами, закрывающими лица, двигались как зомбированные. Молча занимали места, словно готовились к какой-то церемонии. Центральную роль, видимо, играл мужик в кресле, а они… уж не назначены ли на роль жертвы во славу Господа? Во всяком случае, то настороженное, уважительное отношение, которое он отметил в свой адрес при первой встрече с монахами, растаяло, словно снег в марте.

Наступило утро, не хотелось уходить; если бы не долг службы, не расстался бы я с этим обаятельным, способным приковать к себе офицером. Дороже всего было то, что у нас оказалась масса воспоминаний о лицах, ставших дорогими по общей нашей альма матер[2] — офицер лишь на несколько лет передо мной окончил курс того же, дорогого мне, московского университета[3]. Он много рассказывал про жизнь в университете, но еще больше занял меня самыми разнообразными рассказами из короткой, но сильно в нем запечатлевшейся боевой севастопольской жизни; он и рассказывал и читал безумолку, а на прощанье подарил мне небольшой, в несколько минут, в шуточном тоне, для меня набросанный рассказ «О ночном пробуждении», которым я его обеспокоил.

— Потому что я никогда там не была.

Слава еще раз пожалел, что отдал оружие. Судя по лицу Жанны, автоматчица думала о том же.

Я был очень рад получить этот маленький знак внимания, взамен простого клочка бумаги, на котором я довольно казенно написал свое звание: старший фейерверкер, имя, отчество и фамилию; меня порадовало оставление мне на память этого рассказа, но собственно подпись, сделанная под ним, тронула меня лишь много, много лет позже; под рассказом значилось: «Лев Николаевич Толстой, поручик артиллерии».

— В данных обстоятельствах не лучше было бы укрыться в каком-нибудь знакомом месте?

Мужики в рясах заполнили все пространство храма, оставив свободным небольшой пятачок, на котором стояли они четверо, утыканный свечами алтарь и болтался на цепях помост с креслом и главным монахом. То, что монах на помосте здесь главный, стало ясно сразу, так же как и то, что ничего хорошего им ждать не стоит. Как-то все очень гнетуще предрешенно выглядело. Так выглядит бойня, на которую тащат корову. Все знают, чем это для коровы закончится, только она не знает, но что-то чувствует. Потому у нее глаза грустные. А люди знают все наперед и завершают последние приготовления. Спокойно заканчивают, словно палач, который ничего личного к жертве не испытывает, просто работа у него такая.

Прощаясь с ним в ту памятную, оставшуюся бессонной и незабвенной ночь под рождество 1854 года, я сказал ему между прочим:

— Нет.

Вячеслав чувствовал себя сейчас коровой. Он не знал, что задумали эти в рясах, но нутром чуял – ничего хорошего они придумать не могли. Движение закончилось. Все замерло, установилась тишина, в которой потрескивали толстые горящие свечи. Потом какой-то толстый мужик рыпнулся к ним, но был резко остановлен главным монахом.

— Пусть же наши воспоминания держатся на том, что нам напоминает: с одной стороны наша альма матер, а с другой — здешняя «Альма» и с нею те впечатления, которые еще не перестала переживать наша славная армия после 8-го сентября».

— Почему вы покинули Даллас? Она положила яблоко и взяла другое.

Что-то заставило Славу напрячься. Главный назвал этого толстого по имени. Юрий. Отец Юрий. Что дернуло его сунуть записку Сэда толстому отцу именно тогда, Слава не смог бы сказать, если бы даже его спросили об этом. Просто отец Юрий, которому обязательно надо было что-то отдать, появился к месту. У Славы возникло смутное ощущение, что этот толстяк может что-то изменить. И он сунул отцу записку. А тот ничего не изменил, просто тут же отступил и растворился в толпе, будто и не было его.

Впоследствии Николай Столетов, ставший прославленным полководцем, и Толстой не раз, встречаясь, вспоминали годы севастопольской обороны.

— Потому что настала пора.

– К вам обращаюсь я, – возвестил капюшон с помоста.

Героизм русских патриотов не в силах был спасти Севастополь. 28 августа 1855 года гарнизон оставил город. Лучшие русские люди с горечью переживали трагедию Севастополя. Все, в ком билось сердце патриота, всей душой были с его защитниками.

— Где отец ребенка, Лора?

– Это чучело у них за главного, что ли? – шепнул Анри в самое ухо. Слава не ответил, лишь повел плечом.

Но передовое русское общество вместе с тем понимало, что на полях сражений в Крыму вершится суд над николаевской Россией.

– Скажите, пришедшие из мира хаоса, осознанно ли вы явились сюда? Желали вы найти Бога, место. Богом освященное, народ, Богом отмеченный, и примкнуть к нему?

— Умер. — В её голосе не прозвучало ни намека на какие-либо эмоции.

«Крымская война, — писал В. И. Ленин, — показала гнилость и бессилие крепостной России»[4]. Разъедаемая глубоким внутренним кризисом, феодально-крепостническая система обнаружила свою неспособность противостоять натиску передовых буржуазных государств. Уже в годы Крымской войны стал нарастать общественно-политический подъем. По всей стране прокатилась волна крестьянских восстаний. После войны экономические тяготы, которые несло русское крестьянство, стали особенно гнетущими, классовые противоречия в городе и деревне обострились. Крестьянское движение непрерывно возрастало. Наиболее дальновидные из царских политиков понимали, что по-старому управлять страной нельзя. Поражение в Крымской войне поставило царскую Россию перед необходимостью отменить крепостное право. Выступая перед московскими дворянами, Александр II, сменивший на престоле Николая I, сказал, что лучше отменить крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу.

— Посмотрите на меня!

Слава поймал на себе любопытствующие взгляды, пожал плечами.

* * *

– Мы просто ехали мимо. По своим делам. Ничего конкретного от этого места нам нужно не было. – Он замолчал.

Когда она подняла взгляд, ее руки замерли, и он увидел, что, по крайней мере сейчас, она сказала правду.

В 1856 году Александр Столетов заканчивал Владимирскую гимназию. В последние гимназические годы склонности Саши четко определились. Математика и в особенности физика становятся его любимыми науками.

Снова наступила тишина, снова лишь потрескивали горящие свечи.

— И у вас нет семьи, которая могла бы вам помочь?

Физика! Как величавы и всеобъемлющи ее законы! Сфера действия сил и явлений, изучаемых ею, — весь мир, все мироздание.

– Мы просто ехали мимо, – зачем-то повторил Вячеслав.

— Нет.

– Этим людям не нужен Бог, – прозвучал голос из толпы.

Трепетание маятника карманных часов и колыхание океанских волн, мерцание гнилушки и ослепительное пыланье солнца, круженье колес машин и стремительный бег планет, пение скрипки и грохот взрывов, рождение бисера искр в электрической машине и возникновение гигантских молний, мягкое тепло дыхания и жар плавильных печей, упрямство стрелки компаса, смотрящей всегда на полюсы, и притяжение железного гвоздя к магниту — все, все это подвластно законам, открытым физиками.

Пропавший было отец Юрий снова выступил вперед.

— А у него?

Механика, учение о теплоте, акустика, оптика, учение об электричестве и магнетизме — как поразительно разнообразна физика! Недаром когда-то философией природы называли науку, которая потом стала именоваться физикой. И как нужна людям эта наука, раскрывающая глубочайшие тайны природы, помогающая покорять ее силы на благо человеку!

– Зачем тратить на них время, ваше святейшество?

Она снова вскинула руку и слегка поранила палец лезвием ножа.

Законы, управляющие физическими явлениями и процессами, необходимо знать и астроному, и геологу, и химику, и врачу, и метеорологу. Физику должен знать и инженер. Ведь она основа всех инженерных наук. В разнообразные двигатели, машины, станки и сооружения воплощаются победы, одержанные физиками. И как увлекательна романтика борьбы за открытие тайн природы.

– Остынь, сын мой, – в голосе главного монаха послышалось раздражение. – Возможно, эти люди и не искали Господа, но, попав в обитель Его, нашли то, к чему стремились. Не так ли?

На пальце тотчас же выступила капелька крови, и Гейб бросил этюдник, чтобы заняться ее рукой. Она снова увидела свое лицо, нарисованное плавными угольными линиями.

Саше посчастливилось: полюбившиеся ему науки — математику и физику — он изучал у человека талантливого. Преподаватель Бодров не только хорошо знал свое дело, но и занимался им с увлечением. Он стремился вести свои предметы как можно интересней и живей. На уроках физики он даже показывал опыты, — в тогдашних гимназиях это было редким явлением.

Последний вопрос был обращен к Славе. Что ж они все к нему-то прицепились? Он покосился на спутников, те молчали. Вячеслав покачал головой.

— Сейчас я перевяжу вам палец.

Саша с увлечением занимался у Бодрова. Подросток становится любимым учеником молодого педагога. Но мальчик не ограничивался только учебником и уроками в школе. Запоем читал он книги и статьи по физике, которые ему удавалось разыскать в гимназической библиотеке и у знакомых. Любознательному мальчику книги давал и учитель истории и географии Н. А. Шемякин, у которого Саша также был одним из наиболее способных учеников.

– Нет, мы преследуем иные цели. У нас свой путь. И мы хотели бы продолжить его.

Опыты, которые он увидел на уроке, о которых вычитал в книгах или узнал от Бодрова, Саша пробовал воспроизвести сам.

– Это приспешники дьявола, – громко крикнул отец Юрий. – Они нечисты кровью, они пришли сюда, пошпионили и хотят уйти. Нельзя отпустить их.

— Это всего лишь царапина, — начала она, но он уже вышел. Вернувшись, он промокнул рану антисептиком.

Сколько удивительного можно обнаружить с помощью иной раз самых незатейливых средств!

– Дядька, – подал голос молчавший до того француз. – Ты чего это разошелся?

Лора снова была озадачена его заботой.

Плотно захлопнуты ставни на окнах в детской. Но сквозь крошечную дырочку, проколотую раскаленной спицей в ставне, золотистой кисточкой пробивается свет. Ведь на улице яркий полдень.

– Молчи, – взвизгнул толстяк. – В твоих жилах нечистая кровь. Ты дитя дьявола!

Острая боль пришла и исчезла: его прикосновения были очень нежными.

Толстый отец Юрий даже покраснел от натуги. Скотина, убивать таких.

Кисточка света умеет рисовать. И еще как! Подставить на пути лучей распахнутую тетрадку, и на ней возникнет прелестная картинка, нарисованная яркими, свежими красками. На ней и кусочек улицы, видной из окна столетовского дома, и Рождественский монастырь, вырисовывающийся на ярком ультрамариновом небе. Картина эта удивительная — она живая: по мостовой проезжает крохотная извозчичья пролетка, идут малюсенькие человечки. И пролетка и человечки движутся вверх ногами. Ведь все на этой картинке перевернуто.

Он опустился перед ней на колени, сдвинул брови и принялся разглядывать тонкую царапину на ее пальце.

Вот как просто заставить свет рисовать.

– Чего? – вылупился Анри.

— Если так будет продолжаться, я сочту, что вы просто притягиваете к себе тридцать три несчастья!

А сколько удовольствия может доставить в зимний вечер старый номер газеты! Приложить его к теплой изразцовой печке и пройтись по нему как следует платяной щеткой — и начинаются чудеса: лист прилипает к печке словно приклеенный. На нем появилось таинственное электричество. А стоит начать отдирать газету от печки, как слышится загадочное потрескивание и голубоватые вспышки пробегают волнами между изразцами и листом. К наэлектризованному листу прыгают со стола кусочки бумажек, под ним начинают танцовать маленькие уродцы, вырезанные из сердцевины бузинной палочки. Лист стал заправской электрической машиной.

Истерично хихикнула Жанна. Слава дернулся вперед. Но до святого отца не дотянулся. Стоявший позади них молодчик в рясе довольно грубо дернул за плечо, возвращая на место. Ярость вскипела до предела. Он собрался уже поквитаться и с Юрием, и с тем козлом, что стоял сзади, но толстяк быстро подался вперед и едва слышно, на грани слуха шепнул:

— А я решу, что вы настоящий добрый самаритянин! — Она улыбнулась, когда он поднял взгляд. — И мы оба ошибемся!

Саша с увлечением строил дома самодельные физические приборы. На опыты, устраиваемые им, приходили смотреть, как на представления, не только сестры и младший братишка, но и старший брат Василий и даже сама Александра Васильевна.

– Хотите жить – не выпячивайтесь, – и отступил на шаг.

Гейб просто перевязал ей рану и вернулся на свое место.

К окончанию гимназии Саша уже отчетливо наметил свой жизненный путь. Он будет физиком.

– Отец Юрий! Отойди от них, сын мой, – приказал главный. – И смери горячность в сердце своем. Господь наделил тебя разумом…

— Поверните голову немного влево. — Когда она подчинилась, он взял этюдник и открыл чистый лист. — Почему они хотят отнять у вас ребенка?

Как и Николай, Саша окончил гимназию с золотой медалью. Наконец-то осуществится его мечта — он поедет в Московский университет, поступит на физико-математический факультет, туда же, где учился Николай.

– Господь говорит, что все и всегда обижали русский народ, потому сам Господь выделил русских среди прочих. Вы же сами учили этому, ваше святейшество. Единственные, кто заслуживает Царствия Небесного, – русские. Люди отринули русский народ. Даже само название русские – прилагательное. В то время как любая другая народность – существительное. Англичанин, француз, японец, китаец, американец, грузин, украинец – все существительные. Они существуют сами по себе, а мы к чему-то принадлежим, прилагаемся. Мы, русские…

Она резко дернула головой, но он продолжал рисовать.

И вот уже у Саши на руках свидетельство:

– Чушь собачья, – фыркнул француз. – Это только в русском языке такое различие. В английском, например, есть понятия «инглиш мен» или «рашен мен». Коротко «инглиш» и «рашен». Обе национальности в единой форме. Во французском языке…

— Я бы хотел видеть ваш профиль, Лора! — Его голос звучал мягко, но достаточно требовательно. — Поверните голову и постарайтесь держать подбородок поднятым. Да, вот так. — Он молча нарисовал углем ее глаза. — Семья отца хочет отнять у вас ребенка. Я хочу знать, почему?

«От директора училищ Владимирской губернии дано сие свидетельство окончившему курс во Владимирской гимназии из купцов Александру Столетову, желающему поступить в число студентов Императорского Московского Университета, в том, что он журналом Совета гимназии 16 июня сего года признан окончившим Гимназический курс с предоставлением права на поступление в Университет без вторичного экзамена и с награждением за отличные успехи в науках и благонравие золотой медалью.

– Замолчи, нечестивец, – снова взвился отец Юрий. – Только русский народ отмечен Богом и только русские могут достичь Царствия Небесного, если будут жить праведно. А вы, дьявольское племя, будете гореть в аду.

— Я никогда этого не говорила.

Директор училищ Владимирской губернии статский советник и кавалер Соханский».

– Сын мой, – голос главного был зол и яростен. – Ты позволяешь себе недозволенное.

— Говорили. — Если он хочет запечатлеть вспышку гнева в ее глазах, придется поторопиться. — Давайте не будем заминать этот разговор! Скажите же мне, почему?

В июле 1856 года наступил день отъезда. Последние сборы, последнее прощание, — и вот возок уже бежит по Большой улице. Окончилось детство, уходит, скрывается. Вот еще один удар кнута, еще один мосток, еще один встречный, уступающий дорогу, и уже почти не виден чудесный родной город, в котором так спокойно и хорошо прошли невозвратные годы детства. Вот последний раз сверкнул над рощами шпиль Дмитриевского собора и исчез вдали.

И тогда толстый монах посмотрел на главного. Молча направился к помосту. Шаги его были неспешны и уверенны. «Походка триумфатора», – подумалось Славе. Он поглядел на отца Юрия, тот шел к помосту со злорадной улыбкой на лице.

Она крепко сжала руки, но в ее голосе было столько же страха, сколько гнева.

Впереди Москва, университет, впереди новая жизнь.

23

— Я не должна вам ничего говорить.

Записка придавала уверенности, которой не хватало в последние дни. Он чувствовал силу, он чувствовал, что может распорядиться теми, кого вчера боялся. От такого осознания становилось жарко, и отец Юрий еще сильнее раскраснелся. Завтра придет помощь. А сегодня он станет наместником.

— Не должны. — Проводя углем по бумаге, он ощутил прилив возбуждения и, что самое невероятное, желания. Желание озадачило его. Более того, оно его встревожило. Однако Гейб упорно продолжал вытягивать из нее ответы, — Поскольку я не собираюсь бросать вас на произвол судьбы, вы должны довериться мне.

II. В ДОМЕ ЛОМОНОСОВА

Он шел к помосту, отцы и братья, заполонившие храм, зашушукались. Еще бы, такой фамильярности себе никто никогда не позволял. Юрий ступил на помост.

Так как он умел смотреть и видеть, то уловил тонкую игру эмоций на ее лице. Страх, ярость, разочарование.

– А почему ты, называющий себя наместником Бога, противишься воле Господа в отношении этих слуг дьявола?

В один из сентябрьских дней 1857 года Сретенскую полицейскую часть окружила шумная толпа студентов университета. Юношей собрала сюда весть о возмутительном деле, учиненном полицейскими. Накануне квартальные Сретенской части зверски избили студентов, собравшихся у своего товарища, и арестовали троих из участников собрания. Возмущенные произволом полицейских, студенты ворвались в Сретенскую часть и заставили «блюстителей порядка» освободить арестованных ни за что ни про что товарищей.

Чего же она так боится?

Наместник поднялся с кресла.

С триумфом, вместе с освобожденными, студенты вернулись в университет. Дело этим не окончилось.

— Думаете, я выдам им, кем бы они ни были, вас и вашего ребенка? Да поразмыслите же здраво! Зачем мне это делать?

– Сын мой, ты не здоров? Как смеешь…

Весь университет превратился в клокочущий котел. На бурных студенческих сходках выступавшие требовали положить конец произволу полиции. Передовая общественность встала на сторону студентов. Правительство было вынуждено наказать зарвавшихся «блюстителей порядка» — квартальные были разжалованы в солдаты.

Он готов был поклясться, что вот-вот сорвется на крик, но, к их обоюдному удивлению, просто взял ее за руку. Он удивился больше, чем она, почувствовав, как их пальцы переплелись. Когда она посмотрела на него, эмоции, которые он считал для себя недоступными, забурлили в его душе.

– Ведь Господь вложил частичку себя только в души русских, – продолжил, не слыша его святейшество, отец Юрий. – Именно русских избрал своим народом. Так сказано в Писании. Так сказано Господом.

Вся вторая половина пятидесятых годов проходила под знаком бурного роста студенческого движения. Русские университеты, по выражению великого ученого Н. И. Пирогова, оказались в те годы чуткими «барометрами общества».

— Вчера вы попросили меня о помощи.

В голосе его звучали гипнотические нотки.

Россия жила в обстановке нараставшего подъема.

Ее лицо благодарно смягчилось, но голос оставался твердым.

– Возьмите его, – громоподобно рявкнул наместник. – И заприте где-нибудь, пусть поостынет.

В селах все чаще вспыхивают крестьянские волнения. Теперь крестьяне выступают не только против того или иного помещика, они борются против самой крепостнической системы. Они отказываются от крепостных повинностей, от барщины, от платы оброков. В стране складывается революционная ситуация.

— А вы не можете мне ее оказать.

Несколько монахов дернулось выполнять приказание, но Юрий сделал несколько шагов, остановился на вершине помоста и выставил руки вперед.

Широкое общественное движение охватывает и русскую интеллигенцию.

– Стойте! – голос его теперь тоже был подобен грому.

— Может быть, не могу, а может быть, и не буду. — Но, как бы это ни противоречило всем его жизненным принципам, он очень хотел ей помочь. — Я не самаритянин, Лора, добрый или какой бы то ни было еще, и не люблю лишних проблем. Мне хватает и своих! Но факт остается фактом: вы здесь, а я не люблю играть втемную!

Даже умеренно либеральные круги осознают необходимость отмены крепостного права.

Каким хитрым образом выстроена акустика в этом зале, Юрий не знал, но расчет на то, что дело именно в ней, оказался верным.

В обществе начинают ходить рукописные листки со всевозможными проектами. Авторы их говорят о конституции, резко обличают злоупотребления чиновников, выдвигают планы социально-политических преобразований.

Она устала. Устала бегать, устала прятаться, устала рассчитывать только на себя. Ей нужен был кто-то, кому она могла довериться.

– Братья мои! Голос мой окреп, потому что моими устами говорит сам Бог. Он, Господь наш, повелел блюсти чистоту крови. Русской крови. Он, Господь наш, повелел нам, живущим в его чертогах земных, не пускать в свои чертоги земные нечистых кровью, как не пускает их он сам в свои чертоги небесные. А буде вторгнутся слуги Диавола в Царствие Небесное на земле, изничтожать их до единого.

Огромным влиянием пользуется издаваемый Герценом в «Вольной русской типографии» «Колокол». К «Колоколу» прислушиваются и в правительственных кругах. «„Колокол“ — власть», — это говорили Герцену «Тургенев, и Аксаков, и Самарин, и Кавелин, генералы из либералов, либералы из статских советников, придворные дамы с жаждой прогресса и флигель-адъютанты с литературой»[5].

Когда его рука лежала на ее руке, а глаза спокойно и неотрывно смотрели в ее глаза, она почти верила, что ей нужен именно он.

– Молчать! – заорал наместник.

Со страниц «Современника» начинают греметь голоса великих революционных демократов Чернышевского и Добролюбова, клеймивших самодержавие, несмотря на все цензурные препоны, ратовавших за переустройство всей русской жизни, звавших народ к революции. Вся Россия зачитывается обличительными стихами Некрасова. Все резче начинает звучать гневный смех Салтыкова-Щедрина. Появляются первые статьи Писарева, одного из властителей дум поколения шестидесятников. В русскую литературу в эти годы входит новый гений, участник героической обороны Севастополя, Лев Толстой. Блестящего расцвета достигает талант Тургенева. Русская литература делает своими героями людей из народа, ведет страстную пропаганду за отмену крепостнических порядков.

— Отец ребенка умер, — начала она, осторожно нащупывая путь. Она расскажет ему, чтобы удовлетворить его, но не все. — Его родители хотят отобрать у меня ребенка. Они хотят… я не знаю… заменить, вернуть то, что они потеряли, чтобы продолжить род. Мне их жаль, но ребенок им не принадлежит! — Снова этот взгляд. Неистовый, полный желания защитить. Тигрица, охраняющая своего тигренка! — Это мой ребенок!

Крик его был столь могуч и яростен, что, казалось, стены храма рухнут немедля, осыпавшись прахом. Но храм устоял. Наместник бросился к Юрию, но тот был готов к этому. Он выкинул руку вперед и что есть силы отпихнул его святейшество. Наместник отлетел в кресло.

Испуганное ростом революционного движения и ослабленное неудачами в Крымской войне, правительство вынуждено отступать. Оно отменяет многие запрещения Николая I, ослабляет цензуру, разрешает новые периодические издания; не имеет возможности оно действовать по-старому и в области просвещения.

— Никто с этим не спорит. Почему вам приходится скрываться?

– Знаете ли вы, братья, почему этот человек столь ревностно заступается за тех, кого должно сжечь на костре, как поступала с нечестивцами Святая Инквизиция?

Празднование столетнего юбилея Московского университета, происходившее еще в январе 1855 года, превратилось в своеобразную общественную демонстрацию. На юбилее громко прозвучало обращенное к царскому правительству требование изменить политику в области просвещения. Недаром Чернышевский назвал 12 января 1855 года «днем блестящей победы науки над холодностью или неприязнью».

— У них много денег и много власти.

Монашеская толпа роптала уже в голос, кто-то подался вперед, но на помост ни один взойти не решился. Боятся. Это табу, а они в этом плане как дети малые. Этим надо пользоваться. Именно сейчас.

Правительство возвращает университетам многие из льгот, отнятых у них при Николае I. Университетам разрешают посылать за границу студентов, оставленных для подготовки к профессуре. Правительство упраздняет существовавшую ранее подопечность университетов генерал-губернаторам. Попечителями учебных округов назначаются люди прогрессивного направления. Попечителем был в этот период и такой выдающийся деятель русской культуры, как Н. И. Пирогов.

Юрий ступил к массивному креслу наместника и сдернул капюшон, обнажая лицо, которое никто никогда не видел. Святое братство выдохнуло как один и отшатнулось. На троне наместника сидел молодой, лет тридцати пяти – тридцати семи, негр.

— Ну и что?

В 1857 году правительство открыло доступ в университеты лицам, вышедшим из низших сословий. Приток в университет этих людей способствовал усилению студенческого движения.

– Сука, – тихо сказал наместник, но голос его разнесся по всему залу, залезая в самые укромные закутки. – Надо было тебя раньше успокоить.

Габриела могла только предполагать, надеясь на интуицию. Или все-таки действительно помнила?

— Ну и что? — Снова придя в ярость, она отодвинулась. Контакт, столь утешительный для них обоих, был нарушен. — Вам легко говорить, когда вы принадлежите тому же миру. И всегда принадлежали. У таких людей, как вы, Гейб, ничего не отнимают. Не осмеливаются. Вы не знаете, что это значит, когда ваша жизнь зависит от чужих капризов!

В университетах разгорается упорная борьба. Студенты выступают против реакционной профессуры, против произвола начальства, засилья формализма и казенщины, борются за свое право на самоуправление, за свободу студенческих корпораций.

– Господь явился мне и остался со мной, потому что назвавший себя его наместником был слугой диявола. – Теперь отец Юрий говорил тише, но голос все так же мощно громыхал над головами монахов. – Возьмите этих дьявольских приспешников и их главу, заприте их. И завтра мы решим, каким образом предать их смерти. Брат Борис, – обратился он к стоящему за спинами «приспешников дьявола» бугаю в рясе. – За охрану нечестивцев отвечаешь ты.

Что она это знает, было ясно до боли.

– Нет, ничего, – ответила она на его немой вопрос. Слезы подступили совсем близко, но она была дочь своего отца и сдержала их. Помолчав, чтобы справиться с волнением, Габриела продолжила уже спокойнее: – Вы можете такое вообразить? Проснуться и ничего не помнить? Моя жизнь – пустые страницы. И теперь остается ждать, когда другие заполнят их для меня. Что со мной случилось?

Не дожидаясь соизволения свыше, студенты организуют кассы взаимопомощи, создают свои собственные библиотеки. Возникают многочисленные кружки самообразования, в которых студенты изучают материалистическую литературу. Начинают издаваться студенческие журналы и газеты. Многие студенты вступают в тайные революционные организации.

— Если у вас есть деньги, это не значит, что вы можете получить все, что хотите.

Студенты в эти годы становятся, как говорил в своих воспоминаниях Б. Н. Чичерин, «хозяевами университета».

24

– Ваше высочество…

— Не значит? — Она повернулась и холодно посмотрела на него. — Вы захотели иметь дом, где могли бы писать, где бы вы могли быть в одиночестве. А вам пришлось дважды подумать прежде, чем получить его? Вам пришлось строить планы, копить деньги, идти на компромиссы или вы просто выписали чек и переехали?

Инициаторами многих выступлений и начинаний студенчества были казеннокоштные студенты, пенсионеры университета.

Слава не сопротивлялся. Во-первых, против такой толпы это было бесполезно, во-вторых, в голове сидела фраза, оброненная отцом Юрием: «Хотите жить, не выпячивайтесь».

– Вы обязательно должны так ко мне обращаться?

Прищурившись, он встал и подошел к ней.

Казеннокоштные составляли особую прослойку студенчества. Это были дети бедных родителей, выходцы из демократических слоев населения.

Записку он, судя по всему, отдал кому надо, а значит, рано или поздно их должны освободить, хотя бы в знак благодарности. В комнату, куда их привели, он вошел первым. Остальных впихнули следом, захлопнулась металлическая дверь. Вячеслав огляделся.

Вспышка нетерпения, прозвучавшая в ее голосе, позабавила его, но он сдержал улыбку.

— Купить домик и отнять ребенка у матери — далеко не одно и то же!

Небольшая комнатушка в полуподвальном помещении. Голые грубо оштукатуренные стены кое-где покрыты плесенью. В других местах штукатурка осыпалась, и сквозь ее лохмотья торчали кирпичи. Наверху, под потолком, на стене против двери небольшое окошко.

Казеннокоштные дружной, шумной и веселой семьей жили в самом университете, в казенных номерах, помещавшихся на четвертом этаже библиотечного корпуса. Там же жил все свои студенческие годы и Александр Столетов — студент математического отделения физико-математического факультета. Он очень недолго находился на частной квартире. Приехав в Москву, жил он вначале в прославленных «Челышах» — дешевых меблированных комнатах Челышевского подворья на Театральной площади. Но вскоре же после поступления в университет Столетов стал его пансионером и переехал в студенческое общежитие, если говорить по-современному.

– Нет, не обязательно, – просто ответил он и устроился поудобнее на краешке кровати, – а как вы хотите, чтобы я называл вас?

— Не для всех! Собственность, в конце концов, есть собственность!

– Милая атмосфера домашнего тепла и уюта, – саркастически заметил Анри. – Чудо.

Казеннокоштные студенты отличались любовью к труду, к науке, своим горячим желанием служить родине. Несмотря на то, что казеннокоштные жили «бедно и голодно», вспоминал один воспитанник университета, они «работали серьезно и приготовлялись к полезной обществу жизни». Они были хорошими товарищами, «от них можно было пользоваться книжками и записками лекций».

– По имени. – Она нетерпеливо взглянула на повязку на запястье и капельницу. Это уже ни к чему. – Мне сказали, что меня зовут Габриела.

— Вы несете чепуху!

Казеннокоштные издавна отличались смелостью своих убеждений.

Он прошел вперед и сел под окном. Женщины держались рядом. Вячеслав привалился к двери, покосился на свергнутого главного монаха. Тот едва стоял на ногах. По дороге к месту заключения несколько добрых Святых отцов выместили на низложенном наместнике злость, отоварив негра порцией пинков и оплеух. Теперь на монаха было жалко смотреть. Ряса помята, изгваздана и разорвана в нескольких местах. Половина лица опухло, правый глаз налился кровью от лопнувших сосудов. Кровь струилась и из носа. Его святейшество утирал кровавые сопли оторванным капюшоном.

– Чаще вас звали Бри.

— А вы наивны.

Вот что писал Н. И. Пирогов, учившийся в университете еще в двадцатых годах XIX века. «В 10-м нумере (общежития казеннокоштных. — В. Б.), — вспоминал Пирогов, — я наслышался таких вещей о попах, богослужении, обрядах, таинствах и вообще о религии, что меня, на первых порах, с непривычки, мороз по коже пробирал… Все запрещенные стихи, вроде «Оды на вольность», «К современнику» Рылеева, «Где те, братцы, острова» и т. п., ходили по рукам, читались с жадностью, переписывались и перечитывались сообща и при каждом удобном случае».

Француз тоже обратил внимание на негра.

– Что ж, очень хорошо. А теперь расскажите, что произошло со мной.

Он испытывал нечто среднее между раздражением и удивлением.

На четвертом этаже университета жил когда-то и казеннокоштный студент Виссарион Белинский. Здесь, в тесной комнате, окруженный с восторгом внимавшими ему слушателями, он читал свою пьесу «Дмитрий Калинин» — гневный протест против крепостнического рабства. Здесь далеко за полночь, собравшись в кружок, засиживались молодые горячие патриоты, здесь раздавались пылкие речи о свободе, о служении народу, о необходимости борьбы за его освобождение.

– Садись, дядька, – Анри хлопнул ладонью по голому полу рядом с собой. – Садись, в ногах правды нет.

– Но мы сами не знаем подробностей.

* * *

Наместник тяжело опустился на пол рядом с французом. Поморщился. Следившая за мужчинами Эл тоже решила сесть.

– Не может быть, – сухо заметила Габриела, внимательно изучая лицо Рива, – если не все, то что-то вам известно.

— Во-первых, сядьте, Лора! Мне действует на нервы ваше постоянное хождение взад-вперед!

Молодежь много и жадно читала.

– А ты не сиди на холодном, – вяло отчитал проститутку Анри. – Застудишь там себе все.

Он тоже смотрел на нее и думал, что, несмотря на внешнюю слабость и хрупкость в ней чувствуется сильная воля.

— Ничего со мной не случится, — пробормотала она, но все же опустилась в кресло. — Я сильная и могу сама позаботиться о себе. Незадолго до того, как уехать из Далласа, я прошла обследование. И ребенок, и я в порядке. Более чем в порядке. Через несколько недель я лягу в больницу в Денвере и там рожу. А потом мы исчезнем!

– Что с нами будет? – Эл пристально посмотрела на негра.

«Студенческая библиотека, существовавшая при университете, не могла удовлетворить нашей умственной жажды, — вспоминал студент, учившийся в одно время со Столетовым. — Мы стали искать себе образования и развития вне стен своего университета, на Никольской улице, в лавочках букинистов. Там мы рылись в разном книжном хламе, покупали журналы за старые годы, вырезывали из них статьи Белинского, Чаадаева, Искандера (Герцена. — В. Б.), Салтыкова, переплетали все это в отдельные книжечки, которые и истрепывались в студенческих руках. В каждом студенческом кружке была своя маленькая библиотека из таких книжек, которые наиболее удовлетворяли потребностям, накипавшим в юных головах. Статьи в стихах или в прозе, в которых затрагивался крестьянский вопрос, собирались всеми с особенным старанием».

– В прошлое воскресенье, после обеда, вы отправились на автомобильную прогулку по окрестностям. На следующий день ваш автомобиль нашли пустым. За это время были звонки. О выкупе. Вас похитили и удерживали где-то. – Рив не стал говорить об угрозах и о том, что похитители обещали сделать с принцессой, если выкуп не будет выплачен. – К непомерно высокой сумме выкупа добавлялось требование освободить некоторых узников.

Он думал об этом. Он почти верил, что женщина, сидящая напротив него, может это осуществить, но потом вспомнил, какой растерянной и испуганной она была вчера вечером. Бесполезно говорить о напряжении, в котором она пребывала, и последствиях, которыми оно может для нее обернуться. Но теперь он знал, на какую кнопку нажимать.

Наместник пожал плечами:

Во времена Столетова Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев становятся властителями дум молодого поколения.

– Похитили… – Габриела схватила его за руку, потому что перед ней возникли смутные образы, звуки, маленькая темная комната и запах… керосина и пыли. Вспомнилась дурнота и головная боль. Страх вернулся. – Я помню кое-что, но очень плохо, – тихо сказала она. – Как сквозь дымку, которая никак не прояснится.

— Вы считаете справедливым по отношению к ребенку продолжать свое бегство?

– Убьют. Каким-нибудь изощренным способом во славу Господа.

Их освободительные идеи, их горячий призыв к борьбе против рабских порядков и невежества, ведущаяся ими страстная пропаганда могущества науки и необходимости широкого разлива знаний, их пламенный патриотизм волнуют душу молодежи, рождают желание отдать все свои силы на благо народа. «Содействовать славе не преходящей, а вечной своего отечества и благу человечества, — что может быть выше и вожделеннее этого» — эти вдохновенные слова Чернышевского становятся жизненным девизом молодежи.

– Я не доктор, – Рив был потрясен тем, как отозвалось в нем ее усилие обрести себя, – но все же понимаю, что вам не стоит спешить. Все вернется, память восстановится, когда придет время. Не старайтесь слишком сильно.

— Нет, это ужасно, ужасно несправедливо! Но гораздо хуже позволить им забрать его!

– Тогда застудиться не страшно, – победно сообщила Эл сутенеру.

Студенты не желали мириться с проявлениями произвола, реакционности и невежества и в своем доме — в университете. Университетские кафедры то и дело становятся трибунами горячих сходок. Юноши организованно и смело выступают против реакционных и бездарных профессоров.

– Вам легко говорить. – Она выпустила его руку. – Кто-то украл мою жизнь, мистер Макги. А какое место вы занимали в моей жизни? – прозвучал неожиданный вопрос. – Мы были любовниками?

— Почему вы так уверены, что они его заберут?

Француз фыркнул, но не ответил.

В 1858 году во время лекции невежественного и грубого профессора славянских наречий Майкова все студенты один за другим демонстративно покинули аудиторию. Декан историко-филологического факультета С. М. Соловьев попробовал убедить студентов продолжать слушать лекции Майкова, но студенты держались стойко. Они добились того, что Соловьев сам стал ходатайствовать об устранении Майкова. И Майков вынужден был подать в отставку. Вскоре студенты добились устранения и реакционного профессора Орнатского, в лекциях которого раздавалась «самая бесшабашная хула всему человеческому, всему научному».

Рив удивленно приподнял бровь. А она, кажется, не собирается ходить вокруг да около. Ее вопрос развеселил его. Потом пришло сомнение: что, если она в ужасе от такого предположения?

— Потому что они сами мне об этом сказали! Они объяснили, что считают такой вариант лучшим для меня и для ребенка, и предложили мне деньги.

– Ну, нас-то скоро выпустят, так что на холодном все-таки сидеть не стоит, – вставил Слава.

В том же году произошла и так называемая «варнековская история».

– Нет. Я уже говорил, вам было шестнадцать, когда мы виделись в первый и последний раз. Наши отцы – старые друзья. Они вряд ли были бы в восторге, если бы я вдруг вас соблазнил.

Однажды сквозь массивные двери аудитории медицинского факультета в коридор донесся оглушительный свист, шикание и топот. Дверь распахнулась, и из аудитории выскочил бледный и растерявшийся профессор Варнек.

– Откуда такая уверенность, дядька?

В ее голосе послышалась злость, черная и горькая.

– Понимаю. Тогда почему вы здесь?

Студенты возненавидели его за то, что он постоянно оскорблял и их достоинство и их национальную гордость.

– Сэд, – непонятно объяснил Вячеслав, но Анри ответом, похоже, удовлетворился.

— Они предложили мне деньги за ребенка, а если я откажусь, угрожали просто отнять его — Лоре не хотелось вспоминать эту ужасную сцену. Она усилием воли выбросила ее из памяти.

– Ваш отец просил меня приехать. Он беспокоится о вашей безопасности.

Глумясь над патриотическими чувствами студентов, Варнек устраивал на своих лекциях настоящие шутовские комедии. Однажды он целый час ломался перед слушателями, изображая медведя и говоря, что такими же он представляет себе русских людей. В другой раз Варнек, объявив, что он устроит репетицию экзаменов, вслед за этим добавил: «Всех спросить, не успею, поэтому кто с «о» (циничный намек на слово осел), может итти домой».

Слава подсел к негру с другой стороны. Покосился на него вроде как невзначай и рискнул заговорить:

Он почувствовал мимолетную и темную неприязнь к людям, которых даже не знал. Тряхнув головой, он отбросил это чувство и попытался урезонить ее.

Габриела взглянула на кольцо на своем пальце. Очень изысканное и дорогое, странно, что оно все еще на месте. Такое великолепие и такие неухоженные руки. Она нахмурилась, что-то снова мелькнуло в памяти, словно проблеск в тумане. Она сжала кулаки, пытаясь вспомнить. Ничего.

Наконец терпение студентов лопнуло, и они решили выгнать Варнека из аудитории. Освистывать его явились не только медики, но и многие студенты с других факультетов. Деятельное участие в изгнании Варнека приняли казеннокоштные студенты, и, кто знает, быть может, среди них был и юный Столетов.

– А ты здесь, выходит, главный?

— Лора, чего бы они ни хотели и что бы ни намеревались сделать, они не могут просто так взять то, что им не принадлежит. Ни один суд не отнимет ребенка у матери без веской причины!

– Отец хочет позаботиться о моей безопасности, – сказала она, не замечая, что Рив не сводит с нее пристального взгляда, как будто изучает. – Это мне понятно. Но в чем ваш интерес?

Начальство устроило следствие по поводу «варнековской истории».

– Был, – охотно отозвался негр.

– Я работал в службах безопасности и имею опыт в подобных делах. Князь Арманд просил меня проследить, чтобы с вами не случилось ничего подобного в будущем.

— Я не смогу победить их самостоятельно. — Она на мгновение закрыла глаза, потому что ей нестерпимо хотелось положить голову на его плечо и выплакать все свои страхи и тревоги. — Я не могу бороться с ними по их правилам, Гейб! Я не могу подвергнуть своего ребенка ужасу преследования органов опеки, судебным баталиям, сплетням и спекуляциям! Ребенку нужен дом, любовь и безопасность. Я постараюсь позаботиться о том, чтобы у моего ребенка все это было, чего бы мне это ни стоило, куда бы мне ни пришлось уехать!

Объявив о временном закрытии первого курса медицинского факультета, оно стало вызывать в Правление университета студентов, с тем чтобы заставить их дать подписку о согласии слушать лекции Варнека. Но на следующей лекции студенты опять выгнали ненавистного профессора. Все меры начальства не сломили упорства студентов. Несмотря на то, что за участие в «варнековской истории» 17 человек были исключены из университета, студенты добились отставки Варнека.

– Как тебя вообще угораздило стать главным у этих религиозных нацистов? – поинтересовалась молчавшая до сих пор Жанна.

Габриела слегка нахмурилась, не догадываясь, что всегда так делала, когда размышляла о чем-либо.

— Я не буду спорить относительно того, как будет правильнее поступить для вас и ребенка, но рано или поздно вам придется столкнуться со всем этим.

Участники «варнековской истории» ставили себе более широкие цели, чем изгнание ненавистного профессора. «Разве мы из-за одного Варнека затеяли такую историю? — писала студенческая газета «Искра». — В этом случае игра не стоила бы свеч». Изгоняя Варнека, студенты требовали изменения всей обстановки университетской жизни.

Негр фыркнул в лоскут, который еще недавно был капюшоном, утер кровь.

– Телохранитель? Но мне это абсолютно не нравится.

— Столкнусь, когда придет время.

– Очень просто, я сам их создал.

«Варнековская история» получила широкую огласку. В своем «Колоколе» Герцен поместил несколько статей о студенческих волнениях в Московском университете.

Быстрое и уверенное заявление. Он бросил все, примчался за тысячи миль и был сходу отвергнут.

Пленники в удивлении вылупились на своего сокамерника, но тот, казалось, этого не заметил. Спокойно запрокинул голову, прижимая к разбитому носу кусок тряпки, заговорил, слегка подгнусавливая:

Пытаясь заглушить растущее студенческое движение, правительство в конце пятидесятых годов вводит «охранительные меры». Студентам запрещают «публичное изъявление знаков порицания или одобрения» в стенах университета. Затем их обязывают повиноваться полицейскому надзору вне стен университета. В последующем разъяснении говорилось, что полицейский надзор должен быть дополнен надзором со стороны университетского начальства. Вслед за этим последовало новое ущемление — для поступающих в университеты был повышен возрастной ценз.

– Вы скоро поймете, ваше высочество, что принцесса не всегда вольна выбирать и делать только вещи ей приятные, придется привыкать.

Он встал, подошел к камину и закурил еще одну сигарету.

А в 1860 году совет университета выработал правила, которые Герцен назвал «подлой иезуитской полицейской мерзостью». Студентам запрещалось устраивать собрания, организовывать корпорации, произносить публичные речи, распространять «злонамеренные сочинения». Студентам запрещалось курить, носить усы, бороду, длинные волосы. Правила требовали от студентов ежегодного говенья и причащенья.

– Я приехал сюда с отцом. Он был дипломатом. Еще мальчишкой приехал. Учился в школе в Москве, потом поступил в институт Патриса Лумумбы. Социология. Закончил институт, начал кандидатскую писать. Тут ваш президент решил пошутить и объявил, что власти нет. Диссертация стала не актуальна. Какая уж там диссертация, когда вокруг такое творится… Ну, я и подумал, почему бы не защитить ее на практике. Взял Библию, немного подкорректировал. Добавил национальную идею. Классическое сочетание: национализм и религиозный фанатизм. Люди любят слушать о том, чем им приятно казаться. Любому приятно считать, что он выше остальных. Еще более приятно думать, что ты выше, если для этого ничего не надо делать. Так сказать, высшая каста по факту рождения. Родился русским – можешь попасть в рай, родился кем-то еще – гореть тебе в аду. Ну и раз остальные национальности от дьявола, стало быть, с ними надо бороться. Это удобно уже с точки зрения управления. Когда есть какой-то внешний враг, пусть даже из пальца высосанный, внутренние разборки не актуальны. Зачем? Объединимся и побьем всех прочих. Благо нас и так мало, а их, скотов, – много.

Она взглянула на него пристально и поняла, что характер подводит ее, надо знать чувство меры и сдерживаться.

Надо бы, конечно, все бросить, оставить ее в покое и предоставить идти своим путем. Его это не касается. Это не его проблема. Он выругался, потому что, когда она взяла его за руку, чтобы дойти до дома, он почему-то почувствовал, что ее проблемы стали и его проблемами.

На новое наступление на университеты студенчество отвечало еще более тесным сплочением своих рядов — студенческое движение непрерывно разгоралось.

– Думаю, вы правы, мистер Макги. Но не думаю, что смогу вынести постоянное присутствие рядом постороннего человека, когда вернусь домой… – Она замолчала, потому что понятия не имела, что из себя представляет ее дом. Но повторила: – Когда я вернусь домой, то найду способ выйти из этого положения, а пока скажите отцу, что я отклоняю ваше любезное предложение.

— У вас есть деньги?

– Сволочь, – выдала, ни к кому не обращаясь, Жанна.

Так жил университет в годы, когда здесь учился Александр Столетов. Среда товарищей была для него хорошей школой. В этой школе воспитывался Столетов-гражданин, крепли его передовые убеждения. Неукротимый бунтарский характер Столетова складывался в обстановке горячей общественной борьбы.

– Предложение поступило не от вас, а от вашего отца.

— Кое-какие есть. Достаточно, чтобы оплатить услуги врача, и немного еще.

Поступив в университет, Столетов с первых же недель с головой ушел в занятия наукой. Случались дни, когда он никуда не выходил из университета, в котором учился и жил.

Негр опустил голову, отнял от лица окровавленный капюшон и удивленно поглядел на автоматчицу. Потом улыбнулся и кивнул:

Рив встал, и Габриела отметила его внушительный рост и гибкость движений натренированного тела, чего не могла скрыть модная небрежность костюма. Если такой захочет остановить кого-то – он сделает это, кто бы ни встал на его пути. В этом нет никакого сомнения.

Он знал, что нарывается на неприятности. Но впервые почти за год почувствовал, что дело действительно жизненно важное. Он сел на край стула, выпустил струйку дыма и начал внимательно разглядывать ее.

Несмотря на то, что с деньгами у юноши постоянно было туго, жить приходилось бедно, он избегал частных уроков, переводов — всего, что могло нарушить его занятия. Лишь однажды по настоянию профессора С. А. Рачинского, дружба с которым у Столетова зародилась уже в ранние студенческие годы, будущий физик, чтобы поправить свои материальные дела, взялся за перевод книги Дарвина «Путешествие на корабле „Бигль“».

– Мое почтение. Так вот, религия, плюс национальная идея и плюс немного харизматичности, чтобы завести толпу. Правда, пришлось облачиться в рясу и навсегда скрыть капюшоном лицо. Оно-то у меня в национальную идею никак не вписывается. Так и строил Святую Церковь пятнадцать лет. Потихоньку создали братство, установились свои порядки, законы, традиции. Потом подмяли под себя соседей, которые на электростанции сидели. Так и набрали силу. А через какое-то время заявился незнакомый дядька, вызвал меня на аудиенцию и предложил плясать под чужую дудочку. Дескать, чего это я себе позволяю, хрена это я государство в государстве строю. Я ему: мол, анархия у нас, а он мне: «Дурак, никакой анархии нет. Все это для лохов. Есть власть, есть законы. Подчиняйся, или хуже будет»

Она испытала неожиданное чувство неловкости и смущение, хотя не до конца поняла его причину. Но инстинкт подсказывал, что совершенно ни к чему, чтобы этот мужчина постоянно находился рядом. Ее жизнь и так достаточно осложнена, и Рив Макги только усилит смятение.