— Неплохое.
— В убийстве он не сознается, говорит, в квартире был кто-то другой. Он, мол, и убийца. Мне надо описание квартиры, чтобы его подловить.
— Неплохое? — Тайлер забрал у нее бокал. — Это марочное «пино нуар». Только варвар назовет это вино «неплохим».
— Все они не убийцы, когда попадаются, — хмыкнул Манухин. — Описание — не мастер я описывать. Если бы у меня дело сохранилось, я бы фотографии тебе показал. Там есть на что посмотреть, на самом деле.
Мэдди улыбнулась, на этот раз очаровательной улыбкой, потому что поняла: он попался.
— В квартире сколько комнат?
— Вы как-нибудь покажете мне ваши бочки и машины?
— Три. Но там такие комнаты, на автомобиле ездить можно, не то что на велосипеде. Когда входишь, попадаешь в переднюю, но она размером… ну, знаю… с четыре моих кабинета. Потом гостиная. Общего коридора нет, из комнаты в комнату идешь через высокие двойные двери. После гостиной спальня. За спальней его лаборатория, где он занимался своими снимками.
— Обязательно.
— Мебель в гостиной и спальне какая?
— Красное дерево везде. Люстра — если во дворце Советов будет такая, дворцу очень повезет. Ты мне вот что скажи: это же ограбление, да?
— София, ты, как всегда, неотразима.
— Ты был совершенно прав, — объявил Опалин и рассказал, как гардеробщику «Националя» пришла в голову мысль поправить свое благосостояние за счет фотографа ТАСС. — Доманина убили в спальне? — вернулся он к делу.
— Угу.
— Мне нужно точно знать, там какая обстановка. Попытаюсь выудить у Терехова признание.
Манухин, морща лоб, кое-как перечислил предметы мебели, ковры, картины и прочие элементы декора, и Иван вернулся в свой кабинет, более или менее чувствуя почву под ногами. Однако в ходе дальнейшего допроса все его попытки вынудить Терехова признаться в убийстве Доманина потерпели крах. Гардеробщик стоял на своем: да, хотел ограбить, но в спальню не заходил и не убивал.
— Врет он все, — усомнился Петрович после того, как Терехова увел конвойный.
— Нет, для простака он слишком уж ловко защищается. А если правду говорит?
— С чего ты взял, что он простак? — вопросом на вопрос ответил Петрович. — Я знаю, ты не любишь Манухина, но если уж он не сумел вычислить гардеробщика… Не так уж Терехов прост, получается.
На столе Опалина зазвонил телефон.
— Да, Николай Леонтьевич… Хорошо, я сейчас зайду.
— С праздником, Джерри. — Она поцеловала его в обе щеки. — Как идут дела?
— Ну, рассказывай, — велел Твердовский, как только Опалин переступил порог его кабинета.
И Иван поведал, как был схвачен гардеробщик и как он совершенно неожиданно признал свою вину в ограблении фотографа Доманина, но не в его убийстве.
— У «Ле Кёр» выдался рекордный год. Надеемся, и следующий будет не хуже. Одна маленькая птичка мне нащебетала, ты готовишь блестящую рекламную кампанию.
— Вот что, Ваня, — вздохнул Николай Леонтьевич, — это дело у нас забрали. Занимается им с недавних пор следователь по важнейшим делам Соколов — твой, кажется, хороший знакомый. — Опалин не стал отвечать. — Так вот, ты отдашь ему бумаги, Терехова и… короче, всё. Делом Доманина больше интересоваться не будешь… Времена нынче сложные, и черт его знает, что из этого дела раздуют. Не лезь на рожон, Ваня, — промолвил Твердовский многозначительно. — Не нужно. У тебя и так положение сложное. Шофер-то до сих пор не найден, а без обвиняемого — как нам закрыть дела?
— Эти птички слишком много щебечут, тебе не кажется? Я вот, например, слышала, что вы запускаете новую марку в расчете на американский рынок.
— Может быть, он все-таки умер, — сказал Опалин. — Новых нападений, после того, как Ирина Пряничникова ударила его отверткой, не было.
— Этих птичек точно пора отстреливать. Тебе должно быть стыдно, София, за наше несостоявшееся свидание в Нью-Йорке. Я так ждал этой встречи.
— Но, получается, дела ты не закрыл, все зависло, шофер то ли умер, то ли нет. Слишком много предположений, Ваня. А по Доманину — я уже позвонил Соколову, пусть забирает все.
— Обстоятельства. Я ничего не могла поделать. В следующий раз.
— Я жду свидетельницу, которую ко мне должны привезти… — начал Опалин.
— Что ж, будем надеяться.
— Нет, Ваня. Я сказал: нет! Чтобы ты на пушечный выстрел не подходил к этому делу, ясно? Свидетельницей пусть занимается Соколов. Всё!
Их с Джерри отношения были дружескими, ни к чему не обязывающими, с легкой примесью флирта. Они хорошо понимают друг друга, подумала София. Между «Джамбелли» и «Ле Кёр» шла яростная конкурентная борьба. И Джереми Деморни не останавливался ни перед чем, чтобы добиться перевеса.
Однако, вернувшись в свой кабинет, Опалин застал там следующую картину: на полу в обмороке лежала веснушчатая светловолосая гражданка лет двадцати, а Петрович прыскал на нее водой.
— Вот, Валентина Изюмова, — объявил он, — подруга Терехова. Юра с Антоном привезли ее, я пробовал завести разговор о том о сем, не была ли она его сообщницей, а она сразу в обморок — хлоп!
Изюмова тихо застонала и открыла глаза.
— Я готова заплатить за ужин, — сказала она. — И за вино «Джамбелли — Макмиллан». Мы же не будем пить что попало.
— Вы меня арестуете? — спросила она с трепетом.
— Это будет решать следователь Соколов, — ответил Опалин. — Я больше вашим делом не занимаюсь.
— Ты жестокая женщина, София.
Он бросил взгляд на наручные часы.
— А ты опасный мужчина, Джерри. Как твои детишки?
— Ладно, Петрович, дождись Александра Владимировича, он уже сюда едет. Передашь ему бумаги, Терехова, если он потребует, объяснишь насчет гражданки Изюмовой… А я на сегодня всё.
— Нормально. Мать увезла их на праздники в Швейцарию.
— Ладно, — согласился Петрович, догадавшись, что по каким-то своим причинам Опалин не хочет видеть Соколова. — Ты не волнуйся, я все сделаю.
— Ты, должно быть, по ним скучаешь.
— Так меня арестуют? — жалобно повторила Изюмова, распялив рот, отчего стала похожей на жабу.
— Конечно.
В этот момент она краем глаза заметила нечто, что ее обеспокоило.
Опалин оделся, спустился вниз, показал пропуск и вышел за проходную. Фонари ровными цепочками горели вдоль улицы, в воздухе крутились редкие снежинки. Повернув голову, Иван увидел Соколова, вылезавшего из только что подъехавшей машины. Сделав вид, что не заметил следователя, Опалин повернулся и сделал несколько шагов к трамвайной остановке.
— Рада была тебя видеть, Джерри. Но, к сожалению, вынуждена тебя покинуть.
— Здорово, Скорохват.
Рене вошла в дамскую комнату сразу следом за Пилар.
От ограды отлепилась фигура, до той поры прятавшаяся в тени. Опалин поднял глаза — и понял, что перед ним стоит Клим Храповицкий, заросший бородой и в рваном дворницком тулупе. Сосредоточенное выражение его черных глаз сразу же не понравилось Ивану, но он упустил доли секунды — может быть, самые важные в его жизни — и сумел только кое-как закрыться левой рукой. Выдернуть из кармана пистолет он уже не успел: Храповицкий трижды выстрелил в него в упор.
— Вижу, ты удачно приземлилась.
— Оставь меня в покое, Рене. Ты получила, что хотела. — С трудом сдерживая дрожь в руках, Пилар открыла сумочку и достала помаду. — Теперь я тебе больше не помеха.
Глава 25. Погоня
— Бывшие жены — всегда помеха. И запомни, я не стану терпеть твоих психопатических звонков.
— Я тебе не звонила.
— Ты врешь. И трусишь. А я добиваюсь своего в открытую. Тебе не удастся выставить его из компании, а если все же попробуешь… подумай, сколько интересной информации он может передать вашим конкурентам.
На следующий раз припаси не фокстрот, а револьвер.
Д. Хармс, записные книжки
— Угрозы в адрес семьи вряд ли помогут Тони. Или тебе.
Соколов видел, как Опалин отвернулся и зашагал в другую сторону, и только усмехнулся: ничего другого он от своего бывшего друга не ждал. Но тут раздались выстрелы, Иван покачнулся и упал.
— Это мы еще посмотрим. Отныне я миссис Авано. Мистер и миссис Авано намерены вместе со всей семьей быть сегодня на вилле.
Когда следователь, забыв обо всем на свете, добежал до лежащего, он сразу увидел, что под телом Опалина уже собирается лужа крови.
— Ты только поставишь себя в неловкое положение.
— Ко мне! — заорал Соколов. — Муровец ранен! Опалина подстрелили…
— Меня трудно поставить в неловкое положение.
Пилар принялась тщательно красить губы.
От проходной уже спешили люди, на ходу выкрикивая вопросы вперемежку с ругательствами. Первым подбежал Казачинский, увидел выражение лица лежащего — и похолодел. Следом за ним подоспел и Манухин.
— Сколько, по-твоему, пройдет времени, прежде чем Тони начнет тебе изменять?
— Огнестрел, три в упор, — крикнул им Соколов, — «Скорую» сюда, срочно! Нет, пусть сразу звонят в Склиф… его только туда! — Опалин приоткрыл глаза. — Ваня! Ваня, ты меня слышишь?
— Он не посмеет. — Рене улыбнулась, убежденная в своем превосходстве. — А вот тебе, если хочешь, чтоб Каттер не загулял на сторону, лучше уступить его дочери. Она, как мне кажется, умеет развлечь мужчину в постели.
Но раненый не отвечал. Его лицо бледнело на глазах, а Соколов был достаточно опытен и понимал, что это значит.
Прежде чем Пилар успела ответить, дверь открылась и в комнату вошла София.
— Б…, это, должно быть, Храповицкий был! — в отчаянии выпалил Юра.
Он побежал обратно к проходной — вызывать «Скорую». Скривившись, Соколов нащупал-таки место, откуда особенно обильно лилась кровь.
— Беседуете по душам? Ты смелая женщина, Рене. Надеть зеленое с твоим цветом лица не каждая решится.
— Манухин! Он не доживет до приезда «Скорой», истечет кровью… Рану пережми! Вот тут…
— Отвяжись, София.
— Я тебе что, сестра милосердия? — буркнул Манухин, но все же подчинился, и кровь действительно стала литься меньше.
— Мама, нас ждут на вилле. Уверена, Рене нас извинит.
— Так. — Соколов перевел дыхание. — Оставайся здесь до приезда «Скорой», ясно? Это приказ! И следи, чтобы кровь не хлестала…
— Напротив, это я вас оставлю, чтобы ты могла утешить свою мамочку, когда она расплачется. — Уже в дверях Рене обернулась: — С тобой покончено навсегда.
Он похлопал ладонью по карманам Опалина и извлек из правого пистолет.
София внимательно вгляделась в лицо матери.
— Ты куда? — крикнул Манухин.
— Я его поймаю! — заорал следователь. — Он от меня не уйдет!
— Насколько я вижу, ты отнюдь не собираешься заливаться слезами.
«Ни черта ты не поймаешь, жук кабинетный, — подумал Манухин, но тут увидел выражение глаз Соколова — и переменил свое мнение. — А может, и поймает… Но Ваня все равно не жилец. Черт, буквально полчаса назад говорили — и вот…»
Соколов прыгнул на заднее сиденье машины, в которой прибыл на Петровку, крикнул шоферу:
— Нет, плакать я уж точно больше не буду. — Пилар бросила помаду в сумочку. — Твой отец сегодня женился.
— Вперед! Он к Страстному побежал…
— О господи! — София подошла к матери, обняла ее и положила голову ей на плечо. — Чудный подарок он сделал нам к Рождеству.
Не смея перечить, шофер завел мотор. Но Соколову не повезло: в этот час бульвары были забиты толпами народа. К остановкам трамваев тянулись длинные очереди (тогда в трамваи садились строго через заднюю дверь и в порядке очередности). Проклиная все на свете, следователь велел шоферу медленно ехать вдоль тротуара. Другие машины немедленно начали протестующе гудеть.
— Выпусти меня! — рявкнул Соколов.
София выжидала подходящий момент. Она пообщалась с гостями, потанцевала с Тео. Наконец, увидев, что Джерри пригласил на танец Рене, София двинулась в атаку.
Он выскочил в толчею, сжимая в руке пистолет, но тотчас же опомнился и убрал оружие в карман. Спины, спины, спины; лица — молодые, старые, улыбающиеся, хмурые; снова спины; какая-то девушка с собачкой…
Она не удивилась, увидев, что ее отец сидит в углу за столиком и флиртует с Крис Дрейк. Ей было неприятно видеть, как в день свадьбы он расточает обаяние на другую женщину, но это было вполне в его духе. Однако, подойдя ближе, она заметила некоторые признаки, свидетельствующие о том, что они уединились не в первый раз.
Набрав в легкие побольше воздуху, следователь заорал:
— Извини, Крис, что прерываю ваши нежности, но мне нужно поговорить с отцом.
— Я тоже рада тебя видеть. Ты так давно не заглядывала в офис, что я стала забывать, как ты выглядишь.
— Храповицкий!
— Что-то не припомню, чтобы в мои обязанности входило перед тобой отчитываться. Но, если хочешь, я пришлю тебе свою фотографию.
И еще раз:
— Не сердись, принцесса, — начал Тони.
— Храповицкий!
— На твоем месте я бы вела себя скромнее, Крис, — продолжала София. — А сейчас тебе повезло, что я увидела тебя раньше, чем Рене. Еще раз извини, но мне нужно обсудить с отцом семейные дела.
Вертя головой во все стороны, уловил в одном месте подозрительное движение. Нервы у человека в дворницком тулупе не выдержали: он побежал по бульвару.
— С такими руководителями, как ты, у вас скоро только и останутся что семейные дела, а не семейное дело. — Крис скользнула кончиками пальцев по руке Тони и удалилась.
— Вот он, вот он! — крикнул Соколов, бросаясь к своему шоферу. Следователь сел в машину. — За ним, мы его нагоним!
— София, ты все неправильно поняла. Мы с Крис просто дружески беседовали за бокалом вина.
Храповицкий мчался, рассекая толпу, как нож рассекает гладь воды. Но черная машина неумолимо приближалась, и он чуял, что в машине этой его смерть. Откуда-то из боковой улочки вынырнул фургон, развозивший хлеб. Водитель едва успел затормозить.
— Побереги свои оправдания для Рене. Я слишком давно тебя знаю. И пожалуйста, не перебивай, — сказала она, когда Тони попытался протестовать. — Я долго тебя не задержу. Насколько я понимаю, тебя следует поздравить.
— Да ты совсем сдурел? Куда прешь?
— Ну что ты. Я знаю, ты недолюбливаешь Рене…
— Друг! — умоляюще проговорил Храповицкий, бросаясь к шоферу. — Пусти в кабину…
— Попутчиков не беру, — отрезал тот.
— Плевать мне на Рене, да и на тебя тоже.
Это были его последние слова, потому что Храповицкий несколько раз выстрелил в шофера. Забравшись в кабину, бандит спихнул безжизненное тело на свободное сиденье и ударил по газам.
На лице Тони отразились удивление и обида. Наверное, он отрабатывает это выражение, бреясь перед зеркалом, подумала София.
— Скорей, скорей, уйдет! — надрывался Соколов.
— Не может быть, чтобы ты говорила это серьезно. Мне жаль, что ты так расстроилась.
Фургон вылетел на бульвар и понесся по кольцу. Машина следователя не отставала, но и сократить расстояние не удавалось. Свернув на просторную улицу Горького, Храповицкий рванул к Тверской заставе, за которой начиналось Ленинградское шоссе.
— Ничего подобного. Ты огорчен, что я тебя застукала.
— Он уходит из города! — бушевал следователь.
— Принцесса…
— А я что могу сделать? — крикнул в ответ шофер.
— Помолчи. Ты явился на семейный праздник с новой женой и вдобавок еще выставляешь напоказ свою любовницу. Это — раз. Мало того, ты даже не удосужился уведомить маму о предстоящей женитьбе. Это — два.
Ругаясь последними словами, Соколов выбил стекло и высунулся в окно.
Разгорячившись, она говорила слишком громко, в их сторону стали оборачиваться люди.
— Быстрее, ну! Что ты тащишься…
Смутившись, Тони взял ее за руку:
— Александр Владимирович, — уже умолял шофер, — оттепель же! Гололед! Мы перевернемся…
— Я тебе все объясню. Зачем устраивать сцену?
Он кричал еще что-то, но Соколов, не слушая, прицелился и трижды выстрелил — по шинам и по кузову.
— Зачем? Затем, что я не сказала самого главного. Ты сунул эту женщину маме под нос. Ты позволил Рене облить маму желчью, пока сам распускал слюни с этой девицей. Это — уже три, черт тебя возьми. Мое терпение лопнуло. Предупреждаю: держись от мамы подальше и держи подальше от нее свою жену. Иначе, обещаю, ты заплачешь кровавыми слезами.
— Промазал! — рявкнул он в бешенстве, валясь на сиденье.
Она ушла, прежде чем он успел опомниться. По пути кто-то схватил ее за руку и увлек в гущу толпы.
— Горит! — закричал шофер. — Он горит…
— Глупая затея, — вполголоса сказал Тайлер, — отстреливать сотрудников компании на рождественском празднике. Пока что зрителями были только несколько человек, но, боюсь, если тебя не остановить, ты устроишь грандиозный спектакль. Давай-ка лучше пойдем на виллу.
Соколов высунулся в окно и действительно увидел над кузовом угнанной машины языки огня. Фургон завилял на дороге — Храповицкий явно не мог справиться с управлением.
А в следующее мгновение следователь увидел летящий по встречной полосе троллейбус первого маршрута — прекрасный двухэтажный троллейбус, сверкающий огнями.
Сады виллы Джамбелли были расцвечены десятками китайских фонариков. Столики на обогреваемых верандах звали гостей выйти на воздух и насладиться звездным небом под музыку, льющуюся из дверей и окон танцевального зала.
Фургон развернуло на скользкой дороге и швырнуло в троллейбус, прямо в центр салона. Заскрежетал металл, с хрустом вылетели из рам стекла, токоприемники сорвались с линий. От удара троллейбус отлетел на несколько метров и, нелепо закрутившись, остановился. Фургон, из которого валил черный дым, тоже не двигался. Улица вокруг взорвалась истошными криками.
— Улыбнись, Макмиллан.
— Остановись! — приказал Соколов шоферу. — Стой, стой!
— Зачем?
— А затем, что сейчас ты будешь со мной танцевать.
Машина затормозила прямо посреди улицы, и следователь, держа наготове пистолет Опалина, бросился к фургону. Поразительно, но Храповицкий не погиб при столкновении и даже ухитрился вылезти из кабины. Окровавленный бандит уже успел выбраться на асфальт, когда подбежавший Соколов в упор разрядил в него все патроны, остававшиеся в обойме. Храповицкий покачнулся и упал бесформенной грудой. Взгляд его застыл, изо рта его показалась струйка крови.
Она взяла его за руку. У него из груди вырвался утомленный вздох:
К месту происшествия, отчаянно свистя, от ближайшего поста бежал милиционер. Переложив пистолет в левую руку, правой Соколов залез в карман и достал удостоверение. Милиционер, совсем еще молодой мальчик, с опаской косился на его форменную шинель, на оружие, на перекошенное лицо. Свою фуражку следователь потерял во время погони и даже не заметил этого.
— Прости. Я слишком долго разговаривал с Мэдди Каттер. Девчонка засыпала меня вопросами.
— Соколов, следователь по важнейшим делам, — проговорил Александр скороговоркой. — Преследовал опасного преступника, застрелившего сотрудника МУРа. Вызовите… вызовите «Скорую»… скорее… в фургоне водитель, он ранен или убит… в троллейбусе… в троллейбусе люди…
— Я смотрю, вы хорошо поладили. Не бойся до меня дотронуться, а то как мы будем танцевать?
Тайлер положил руку ей на талию.
И он побрел к троллейбусу, мысленно приготовившись к тому, что его ждет. Час пик — полный салон — многочисленные человеческие жертвы, изуродованные женщины, рыдающие дети. Дым, который все еще валил от фургона, мешал ему разглядеть все хорошенько и, услышав чей-то стон, он остановился.
— Ты видела моего деда?
— Какое-то время назад. А что?
— С ума сошли, — пробормотал мужской голос. — Разве ж можно так водить? О-ох…
— Думаю, мне надо подойти к нему и Синьоре. Тогда я смогу счесть свой долг выполненным и отправиться домой.
— Да, тебя только на вечеринки приглашать. Встряхнись, Тайлер. Рождество бывает раз в году.
Подойдя поближе, Соколов увидел зажатого между покореженными стенками кабины водителя троллейбуса, немолодого мужчину с седыми усами.
— Ты как, отец? — спросил следователь.
— Оно еще не наступило. До Рождества надо успеть многое сделать, и сейчас я хотел просмотреть кое-какие графики. Что тут смешного? — недовольно спросил он, когда она фыркнула.
— Какой я тебе отец, — проворчал водитель. — Ногу я сломал, кажется…
— Я просто подумала, каким бы ты был, если б тебе удалось расслабиться.
Следователь заглянул в салон. Месиво поломанных скамеек, битого стекла, кусков железа. И никого.
— С чего ты взяла, что я никогда не расслабляюсь? — пробормотал он.
— Пустой, — пробормотал Соколов. — Пустой.
— Расскажи мне что-нибудь. — София пробежала пальцами по его шее. — Что-нибудь, не связанное с вином и работой.
И расплакался, не стыдясь своих слез.
— А что еще есть?
— Он, вишь ты, то поедет, то станет, — объяснил водитель. — То поедет, то станет… Мне и велели его на базу пригнать, чтоб его, значит, осмотрели. Где-то там ток неправильно идет…
— Много чего. Искусство, литература, забавные происшествия, фантазии, мечты.
Он завозился и боком, боком осторожно выбрался из помятой кабины.
— В настоящий момент я мечтаю поскорее отсюда смыться.
— Ты же говорил, у тебя нога сломана, — проворчал Соколов, вытирая лицо.
— Не то. Попробуй еще раз. Скажи первое, что придет в голову.
— Ошибся я, — просто ответил водитель. — Покурить у тебя не найдется?
— Хочу стянуть с тебя это платье. — Тайлер замолчал, ожидая ее реакции.
— Держи. — И следователь, не глядя, отдал ему целую пачку.
Откинув голову, София молча изучала его лицо.
…В десятом часу вечера хирург наконец вышел из операционной. В коридоре ему навстречу поднялся Юра Казачинский.
— Может, пойдем к тебе?
— Доктор, скажите, как он?
— Для тебя это так просто?
— Вы его родственник?
— Иногда.
— Нет. Коллега. Он будет жить?
— Спасибо, но для меня — нет. Я ухожу домой, а ты здесь без труда найдешь кого-нибудь другого, если тебе захочется любви на одну ночь.
— Мы сделали все, что могли, — устало ответил врач. — Но при таких ранах… Там не только артерия, там легкое пробито. — И закончил: — Я бы сказал, это вопрос нескольких часов.
С этими словами Тайлер направился к выходу.
— Но надежда есть? Хоть какая-нибудь?
Ей понадобилось почти десять секунд, чтобы прийти в себя, а спустя еще три в ней вспыхнула ярость.
— Надежда всегда есть, — отозвался врач. Впрочем, не уточнив, что в этом конкретном случае считает ее совершенно напрасной.
— Нет, так просто ты не уйдешь, — прошипела София.
Догнав Тайлера, она завела его в малую гостиную и сомкнула раздвижные двери.
Внизу в холле Казачинского ждали приехавшие в больницу друзья и коллеги Опалина — Антон, Лиза, Петрович, Николай Леонтьевич, Нина. Приехал даже Терентий Иванович, который был известен своей нелюбовью к больницам и старался всегда их избегать.
— Я был груб и прошу извинения, — тихо сказал он.
— Доктор говорит, положение серьезное, — сказал Юра. И, помявшись, добавил: — Очень.
— Ты считаешь меня потаскухой только за то, что я отношусь к сексу, как большинство мужчин. По-твоему, моя искренность делает меня дешевкой.
Нина тихо заплакала. Антон стал ее утешать. «Она влюблена в Ваню?» — удивилась Лиза. Но в том состоянии безнадежности и гранитного ощущения собственного бессилия, в котором она находилась, даже не могла как следует приревновать.
— Нет. Мне не следовало говорить то, что я сказал. Слушай, ты красива, взбалмошна, и я тебя не понимаю. До сих пор мне удавалось держаться от тебя на расстоянии, и я намерен делать это и дальше.
Что касается Соколова, то в больницу он не поехал, а ограничился тем, что позвонил по телефону, чтобы узнать о состоянии Опалина. Дело было не в бессердечии и не в эгоизме следователя; куда попали пули, он видел и вполне представлял себе последствия, поэтому врач ничего нового ему не сообщил.
— Значит, я заставляю тебя нервничать? И в отместку ты даешь мне пощечину.
— Я уже попросил прощения.
Глава 26. Свидетельство доктора
— Этого мало.
Прежде чем он успел сообразить, она впилась в него губами, прижалась к нему всем телом. Ее губы были горячими, мягкими и умелыми, ее тело — соблазнительным и зовущим. У Тайлера помутилось в голове. Не в силах сопротивляться проснувшемуся желанию, он крепко обнял Софию. Однако блаженство длилось недолго. Через минуту она решительно высвободилась из его объятий.
— А теперь делай что хочешь, — сказала София и раскрыла двери.
— Не так быстро. — Тайлер задержал ее за руку.
В Нью-Йорке убит «некоронованный король» уголовного мира Шульц, под контролем которого находились чуть ли не все тайные игорные притоны Нью-Йорка. Полицейские власти считали Шульца «общественным врагом номер один».
«Правда», 1 ноября 1935 г.
Она обернулась, и ее лицо исказил ужас.
На следующее утро Соколов по вызову явился к прокурору, и, увидев выражение лица Яшина, сразу же понял: начальник настроился выесть ему весь мозг, а потом закусить печенью. Мысленно следователь взмолился, чтобы ему хватило терпения — и везения, ведь от исхода разговора с прокурором зависели не только карьера Соколова, но и все дальнейшее существование.
— О боже! Мадонна! Кто мог такое сделать? — крикнула она, бросаясь к столу.
— Что это вы вчера устроили? — напустился на него Яшин. — Гонялись за преступником по всей Москве, разбили стекло в машине… Машина, между прочим, не ваша, а государственная! И вообще, какого черта, Соколов? Чтобы бегать за преступниками, существуют муровцы… пусть они этим и занимаются! А в машину теперь придется новое стекло вставлять… Вы знаете, Соколов, что стекла на деревьях не растут и на дороге не валяются? Да что там машина, когда из-за вас… целый троллейбус, между прочим, всмятку! И еще повезло, никого в нем не было…
И тогда он увидел, что ее так ужаснуло — ангелы Джамбелли. Их лица были залиты кроваво-красной краской. На груди у них было написано:
СУКА № 1. СУКА № 2. СУКА № 3.
Соколов молчал, лицом старательно изображая усердного дурака, который и сам понял, как переборщил и сильно в том раскаивается. Возражать прокурору не имело смысла — следователь отлично знал, что Яшин ненавидел, когда ему перечили.
Когда Тони вошел в квартиру, было уже очень поздно. Интересно, подумал он, знает ли кто-нибудь, что у него все еще есть ключ.
— А водитель фургона? — воскликнул прокурор. — Кандидат в члены партии, примерный семьянин… отличные характеристики… И погиб! Из-за вашего дурацкого геройства…
Он принес с собой бутылку вина из своего личного погреба. Отличное «бароло» придаст предстоящему разговору более цивилизованный вид. Деловые переговоры — слово «шантаж» даже не приходило ему в голову — всегда лучше вести в цивилизованной обстановке.
Тут у следователя все-таки кончилось терпение.
Пройдя на кухню, он откупорил бутылку, оставил вино на столе «подышать», а сам тем временем выбрал бокалы. Затем заглянул в холодильник и с огорчением не обнаружил там свежих фруктов. Придется обойтись сыром «бри».
— Смею напомнить, Павел Николаевич, водителя все-таки Храповицкий застрелил, а не я, — едко напомнил он.
— Да, но застрелил, уходя от погони, а гнались-то вы! Нет, я-то, конечно, так не думаю, но… могут найтись другие люди, которые подумают именно так. Вы подвели меня, Александр Владимирович. Очень подвели!
Джамбелли вознамерились от него избавиться. Теперь он в этом почти не сомневался. Но у него есть в запасе кое-какие варианты.
— Виноват, — сказал Соколов; но актерского таланта, чтобы выглядеть действительно убедительно, Соколову не хватило.
Услышав стук в дверь, Тони довольно улыбнулся.
Яшин внимательно посмотрел на подчиненного и покачал головой.
— Саша, я все понимаю, он твой друг. — Соколов слегка напрягся, перемена тона и неожиданное обращение на «ты» могли означать что угодно. — Его убили у тебя на глазах, и ты разозлился. Но войди и ты в мое положение: на одной чаше весов застреленный тобой бандит Храповицкий, а на другой — раскуроченный троллейбус, вожатый с ушибами и сотрясением мозга, выбитое в казенной машине стекло, убитый шофер фургона… и, кстати, сам фургон, который не подлежит восстановлению. — Говоря, прокурор загибал пальцы. — Я не говорю, что у тебя нет шансов. Но тебе надо как-то, понимаешь, загладить впечатление. Я решил, раз Опалин выбыл из строя, ты возьмешь его дело о ночном убийце. Как хочешь, но закрой в кратчайшие сроки, чтобы я мог доложить наверх. Поищи среди пациентов психушек, бывших белогвардейцев… в общем, на твое усмотрение. Это, плюс раскрытое убийство Доманина, и, я уверен, тебя оставят в покое.
— Сколько у меня есть времени? — мрачно спросил следователь.
— Сутки. Больше я тебе дать не могу. Ну, ты человек талантливый, справишься. Да, и вот что еще: убеди вдову Иванова, что ты отомстил за ее мужа, чтобы она не вздумала писать на тебя жалобы. В твоем положении любое лишнее слово против может погубить.
— Кто такой Иванов?
— Водитель, которого убил Храповицкий.
— А-а. Ладно, я побеседую со вдовой.
Вернувшись в свой кабинет, Соколов задумался. По делу Доманина есть Терехов и его подружка, этих он дожмет легко. А с ночным убийцей Яшин ловко его подставил: допустим, представит следователь кандидатуру какого-нибудь ненормального, его расстреляют, а потом убийства опять возобновятся. И кого сожрут за халатное ведение следствия? Да его же, Соколова, и даже костей не оставят.
Приняв решение, он снял трубку.
— Мне нужны личные вещи шофера Иванова. Да, погибшего. И доставьте ко мне его жену. Только ни в коем случае не надо ее пугать, объясните, что убийца ее мужа был уничтожен, ее горю очень сочувствуют, отдадут ей вещи, она может о чем-нибудь попросить…
Второй звонок Соколов сделал в МУР и спросил, кто сейчас в опербригаде Опалина исполняет его обязанности.
— Логинов? Отлично, дайте мне его… Карп Петрович, везите мне все, что у вас есть по ночному убийце. Теперь надзор по этому делу осуществляю я. Нет, завтра не пойдет, мне все нужно немедленно. — Соколов помедлил и все же спросил: — Скажите, а Ваня…
— Там же.
— В таком же положении?
Часть вторая
— Доктора только сегодня признались: одну пулю извлечь не смогли. А ты молодец, Александр Владимирович, — неожиданно добавил Петрович. — Достал-таки гада.
Лоза идет в рост
— Да какой там молодец… Ладно. Дело вези.
— Не понимаю, зачем было сюда возвращаться.
Повесив трубку, он достал папиросы и стал курить их одну за другой, почти механически, не чувствуя вкуса. Что из того, что Храповицкий мертв — Опалину это все равно не поможет…
— Потому что мне кое-что нужно прихватить.
Она вылезла из машины, захлопнула дверцу, сунула ключи в портфель.
Всех, кто попадался на его жизненном пути, следователь привык делить на две категории. В первой, представителей которой можно было пересчитать по пальцам одной руки, были настоящие люди, в другой, куда более многочисленной, — все остальные. Когда Соколова начинало тошнить от окружающих его приспособленцев, холуев, мелочных узколобых насекомых и попросту сволочей, он напоминал себе, что не все такие, есть еще и Опалин, который жил по совести и полностью выкладывался на работе. Следователь мог не пересекаться с Иваном целыми месяцами, мог даже находиться с ним в ссоре, но Опалин в его личной человеческой иерархии стоял особняком, и ничто не могло поколебать отношения к нему Соколова.
— В чем дело? Ты все еще расстроена из-за этих ангелов?
— Нет. Я их отмыла. Красный лак для ногтей легко снимается. Хочешь знать, в чем дело? Я ненавижу вставать до зари, ходить на холоде по винограднику, а потом, когда уже нет сил, заниматься тем, чему меня учили и что я умею делать. А еще моя ближайшая помощница не только спит с моим отцом, но и вот-вот поднимет бунт.
В дверь постучали, и через несколько секунд вошел один из сотрудников, неся довольно объемистый газетный сверток.
— Так уволь ее, — предложил Тайлер.
— Это вещи Пантелеймона Иванова, которые вы заказывали, товарищ следователь.
— Чудесная мысль. — Ее голос был полон презрения. — В довершение всего я нигде не могу найти отца. Он уже два дня не появлялся у себя в офисе, а мне срочно надо обсудить с ним один важный заказ.
— Заказывал… — Соколов нахмурился. — Мы тут что, в ресторане, что ли? Положи их на стол. Свободен!
Они вошли в лифт.
Когда служащий ушел, следователь развернул сверток. Отлично, просто замечательно. Штаны, шапка-финка, утепленное пальто, пиджак, рубашка, причем последние три предмета заляпаны побуревшими пятнами крови. От души матюкнувшись, Соколов погасил сигарету.
— Попробуй обойтись без него.
«Очень весело будет вдове на все это смотреть… Идиоты!»