Хозяин поглядел на того, которого считал сумасшедшим. Вася смотрелся сейчас настолько здравомыслящим, что всякий нормальный человек рядом с ним почувствовал бы себя потенциальным клиентом «Белых Столбов». Бывший медленно повернулся к шуту спиной и пошел прочь.
— У тебя многое хорошо получается, ангел! Но только не ложь!
– Погоди, – окликнул Вася.
— Гейб, ничто не может понравиться мне больше, чем твоя выставка. Вот в чем правда.
– Что? – обернулся хозяин.
— Но?
– А у моего сына… моих детей и жены есть могила?
— Ничего. Господи! Я совсем забыла о своих обязанностях! Пора купать Майкла!
Хозяин опустил взгляд и молча покачал головой.
— Он немного подождет. — Гейб удержал ее. — Я знаю, у тебя напряженные отношения с Мэрион. Я уже говорил, что нас с ней не связывает ничего, кроме бизнеса!
– Так куда же мне идти из моей коробки?
— Понимаю. Я тебе как-то сказала, что бы сделала, если бы думала иначе!
Бывший не ответил. Он молча вышел, тихо притворив за собой дверь. Когда шаги стихли где-то в конце коридора, Вася выматерился и потянулся к гитаре.
— Да, говорила. — Она бы собрала вещи и направилась к двери, но не прошла бы и пяти футов. — Так в чем проблема?
— Проблемы нет.
25
— Я бы предпочел не обращаться с устройством выставки к Мэрион.
Мамед шел уверенно, будто по собственному дому. Казалось, араб знает здесь каждый уголок, точно знает, куда идти. А возможно так оно и было на самом деле. Вопрос только, когда успел изучить так досконально особенности местной топографии?
— Я тоже. — Она вскинула подбородок. — Не торопи события, Гейб. И не дави на меня.
Роскошные коридоры остались где-то в стороне. Несколько неприметных дверей вывели сначала к служебным лифтам, затем в крохотный закуток. Здесь было пыльно, по всему видно, что этим помещением давно никто не пользовался. Мамед склонился к замку и принялся ковырять личинку шпильками. Пальцы араба работали четко, уверенно, словно выполняя некую привычную работу. На автомате. Первая шпилька замерла, оставшись торчать из замка, в руках у взломщика появилась вторая.
— Хорошо, хорошо. — Он положил руки ей на плечи и кивнул. — У тебя редко бывает такой взгляд. Что бы ты ни делала, в глубине моей души всегда есть желание повалить тебя на пол и дать волю своим чувствам и желаниям! — Когда краска залила ее лицо, он засмеялся и крепче прижал ее.
– Что там, за дверью? – спросил хозяин.
– Лестница для служебного пользования и запасной выход. Ими давно никто не пользуется. Зачем, если лифт есть? – отозвался Мамед.
— Не смейся надо мной! — Лора хотела вырваться, но его хватка была твердой.
– А лифт что, не ломается? – удивилась Эл.
— Прости! Я не совсем владею собой. — Он подумал, что, вероятно, тут требуется деликатность, но потом отверг эту идею. — Хочешь побороться?
– Последний раз очень давно.
— Не сейчас.
Вторая шпилька застыла в замке, торча под другим углом. Араб взял в руки третью. Замок щелкнул, дверь распахнулась.
— Если ты не умеешь лгать, тебе незачем играть с нами в покер, — пробормотал он и заметил, как похолодел ее взгляд. — Я слышал твой разговор с Мэрион в галерее!
– Спустишься вниз, налево дверь. Тяжелая черная металлическая дверь, – объяснил араб. – Она будет открыта, только толкни посильнее. Дальше сами. Прощай, хозяин.
— Тогда тебе, очевидно, ничего не надо объяснять. Она считает, что я тебя сдерживаю, мешаю полностью раскрыть твой потенциал, и решила устранить меня. Я понимаю, Иглтоны через несколько дней все равно разыскали бы нас, но я не прощу ей, что она им позвонила! А то, что ты имеешь отношение к ее галерее, означает, что я должна быть вежливой с ней на людях, но не более!
– Уходишь? – старик поглядел на араба с укором.
Он сжал ее плечи.
– Жизнь за жизнь. Я свой долг оплатил. Теперь у меня своя дорога, у тебя – своя. Прощай.
— Так говоришь, Мэрион позвонила Иглтонам?
Хозяин протянул руку, араб молча, коротко пожал ее и быстро, словно тень, скользнул за дверь, через которую они вошли. Дверь с торчащими из замка шпильками тихонько скрипнула. Хозяин поморщился, но промолчал.
— Ты же сам сказал, что слышал наш разговор, так что…
Эл держала за руку. Вцепилась крепко, словно боялась потерять эту руку, отца, который был, казалось, последней опорой. А он шел вниз. Вот спустится, выйдет наружу, уведет ее отсюда… Куда уведет? Куда идти? В мире сейчас нет безопасного места. И уж тем более рядом с ним безопасно не будет никогда, а Леночка этого не понимает. Дуреха, с таким опытом и такая дуреха. А с другой стороны, чего стоит ее опыт в этой ситуации?
— Я слышал не все. — Гейб неспешно отпустил ее руки и отступил. — Почему ты не рассказала мне об этом раньше? Я бы уже давно послал ее подальше!
Лестница кончилась. Теперь налево. Хозяин толкнул дверь. На улице ярко светило солнце. И он сощурился после сумрака лестницы. Это только в книжках и фильмах, для нагнетания атмосферы, если у героев мысли пасмурные, то и на улице хмурое небо и унылый дождь. В жизни погода живет по своим законам и на настроения человеческие плевала с высокой колокольни.
– Куда дальше? – Эл потянула за руку.
— Я не думала, что ты… — Лора замолчала и уставилась на него. — А ты смог бы это сделать?
– Вперед.
— Черт возьми, Лора, что я должен сделать, чтобы убедить тебя: я полностью предан тебе и Майклу!
Они вышли с обратной стороны здания. Здесь было все совсем не так. Фасадов и показных пейзажей Белого города видно не было. Здание заседаний правительства возвышалось огромной серой махиной. Рядом устремлялось в небо еще одно такое же серое и громадное. Между высотками виднелся узкий – две машины едва разъедутся – проход. Хозяин пошел туда. Быстро, очень быстро. Главное – держаться уверенно, чтобы, если кто ненароком увидит, ничего не заподозрил.
— Но она говорила…
Проход закончился тупиком. Высотки между собой соединялись высоким бетонным забором. По верхнему краю бежала завитая в спираль колючая проволока. В закутке стояли здоровые мусорные баки. Штук шесть или семь, он не стал считать, просто шмыгнул за них и дернул за собой Эл.
— Какая разница, что она говорила? Важно, что говорю я, не так ли?
– Леночка, девочка, слушай меня. Мы здесь сидим до темноты, потом ты уйдешь. Постарайся уйти как можно дальше.
— Да. — Она сложила руки, но не опустила взгляда. Гейб не раз говорил, что любит ее. — Я не хотела вмешиваться в дела, касающиеся твоей работы.
– А ты? – не поняла она.
— А я не потерплю, чтобы Мэрион вмешивалась в мою жизнь! Я с этим разберусь!
– Я останусь. У меня еще есть дела. Но тебе здесь оставаться нельзя.
— Как?
– А он?
Гейб раздраженно подергал себя за волосы.
– Кто?
— То ты говоришь о моих работах так, словно я обязан скорее поделиться ими со всем человечеством, а в следующую минуту оказывается, что мне придется поискать для этого другую галерею!
– Слава.
— Я этого не говорила… Ты решил забрать свои картины из галереи Мэрион?
– Забудь про Славу, дочь. У него тоже много дел. И эти дела не дадут ему спокойно жить, – хозяин замолчал, пытаясь подобрать слова, но все, что приходило в голову, было еще банальнее уже сказанного. – Знаешь, полезай-ка ты внутрь.
Он отвернулся и приподнял крышку крайнего контейнера.
— Боже правый, — пробормотал Гейб и еще рад прошелся по комнате. — Очевидно, нам надо поговорить, или, может быть, это нельзя назвать разговором? — Он шагнул к Лоре и выругался, услышав телефонный звонок. — Подожди меня здесь! — С этими словам Гейб вышел.
– Вот этот, кажется, пустой. Так мне будет спокойнее…
Лора глубоко вздохнула. Он что-то говорил о том, что хочет повалить ее на пол и дать волю своим чувствам? Именно это читалось в его глазах мгновение спустя. А что это может доказать?
26
Она подошла к колыбельке и протянула раскапризничавшемуся Майклу его любимого кролика. Это может доказать только то, что он хочет ее, что она ему нужна. Но в этом она не сомневалась. Удивительно, что ради нее он готов порвать с Мэрион! «А ради меня ли, — думала Лора, наклонившись и уткнувшись носом в младенца. — Скорее ради себя!» Вмешавшись в их жизнь, Мэрион совершила ошибку!
– Что на этот раз? Янки все-таки запустили ядреную бомбу, и она летит к нам в гости? – Юморок у Славы в последнее время пробивался редко и был чернее некуда.
Причины не имеют значения, говорила она себе. Важен результат. Сегодня здесь было достигнуто очень многое. Гейб, наконец, поверил ей свои чувства к брату. Она сумела найти правильные слова, чтобы убедить его выставить свои работы и исключить Мэрион из их жизни.
Видок у ворвавшейся к нему Юлии был «на море и обратно». Гарант конституции была растрепана и взволнована.
— Для одного дня вполне достаточно, — шептала она Майклу. Но на сердце все еще было тревожно.
– Они сбежали.
Нет, лучше не думать об Иглтонах!
– Кто «они»?
— Мы нужны ему, Майкл! — Этого, наверное, достаточно! Вероятно, они заменили ему того, кого он любил и потерял, и он уже бескорыстно полюбил малыша. Он обещал хранить ей верность. Это было больше, о чем она когда-либо мечтала! И все же недостаточно!
– Бывший. И его дочери тоже нет.
— Лора!
Вячеслав поднялся из-за стола, навис, словно идущий на сближение крейсер. Юля сжалась.
Она тревожно обернулась:
– Как такое может быть?
— Что?
– Президентский араб, – пробормотала Юлия.
— Звонил Куортермейн. — Гейб увидел в ее глазах страх, сменившийся твердой решимостью. — Все закончено, — сказал он прежде, чем она успела спросить. — Адвокат Иглтонов связался с ним несколько минут назад.
– Их поймали?
— Закончено? — тихо переспросила Лора, еле удержавшись на подкосившихся ногах.
– Нет.
— Они отступили. Дела об опеке не будет. По крайней мере, сейчас. Они больше не претендуют на ребенка!
– А этого… Магомеда… Махмуда? Или как его?
— О господи! — Она закрыла лицо руками. Из глаз у нее полились слезы, но она их не стыдилась, даже тогда, когда Гейб сгреб ее в крепкие объятия. — Это точно? А вдруг они передумают…
– Тоже нет.
— Адвокат уверен. Послушай меня! — Он немного отодвинул ее.
Слава почувствовал, как в голове бьется, разрастаясь в размерах, дикая злоба. Он медленно вышел из-за стола, медленно обогнул его. Очень медленно подхватил женщину за грудки, одной рукой поднял, оторвав от пола. Затрещала ткань.
Ему еще предстояло сказать Лоре кое-что, и он не знал, как она к этому отнесется.
– Как ты могла это допустить?!
— Они собираются оформлять документы, подтверждающие, что Тони не является биологическим отцом Майкла! Так они хотят преградить ему в будущем доступ к наследству Иглтонов!
– Я не могу следить за всем. – Юля попыталась вырваться.
— Но Лорейн же не верит в это!
Вячеслав спохватился и отпустил блузку, женщина не удержала равновесия и упала на пол. Блузка порвалась на груди, обвисла жалкими лохмотьями. Вячеслав смотрел на сидящую у ног тетку и зло скрежетал зубами.
— Но очень хочет верить!
– Ты должна была следить за ними, – процедил он сквозь зубы.
Лора закрыла глаза, чувствуя одновременно и облегчение, и сожаление.
– Я не могу следить за всем. Если я не нужна тебе, то позволь напомнить про твое обещание.
— А я-то хотела быть справедливой и позволить им видеться с Майклом!
– Что?! – от подобной наглости Слава рявкнул так, что заложило уши.
— Он лишится своего наследства.
– Ты обещал отпустить меня.
— Денег? — Когда она открыла глаза, они были темны и влажны. — Не думаю, что это будет иметь для него значение. Лично для меня не имеет. А что касается семьи, то она у него уже есть! Я не знаю, как благодарить тебя, Гейб!
– Обещал? Обещал?! – заорал Вячеслав. – Ну я тебя отпущу. Совсем. Эй, кто там есть! Охрана!!!
— Так не благодари. Это же ты сумела противостоять ей!
27
— Сумела. — Лора вытерла слезы, засмеялась и обвила его руками. — Да, сумела! Никто никогда у нас его не отнимет! Это надо отпраздновать. Устроить вечеринку с шампанским и танцами! — Она снова засмеялась и крепко обняла Гейба. — Но сначала я недельку отосплюсь!
Лейтенант Юра Дружинин стоял у помойного контейнера и смотрел на оплетающую кусок неба колючую проволоку. Зачем они здесь, он мог только догадываться, но догадки эти его не радовали. Политические игры не кончаются ничем хорошим, это он для себя решил давно. А эти двое игрунов, что она – президент Белого города, – что он – человек без имени, которому подчинялось сейчас все вокруг, – именно играли. И игра была жестокой.
— Договорились! — Он нашел ее губы и удерживал их, пока она таяла в его объятиях. Еще одно начало, подумал он, и на этот раз они сделают первый шаг верно. — Нужно позвонить родителям и сообщить им новость!
Он вывел ее к помойке. Он поставил ее к стене. Мерзкая такая бетонная перегородка с клочьями колючей проволоки по верхнему краю. Она стояла и смотрела на небо. А вокруг толпились мусорные баки.
— Да, сейчас же! — Она еще некоторое время прижималась к нему. — Я пойду искупаю Майкла, а потом мы спустимся!
В детстве Юра с дворовыми приятелями играли в чеченов. Разделялись на команды и бегали друг за другом. Пойманного чечена ставили так же к стенке и расстреливали из игрушечного автомата. Парень, изображавший расстрелянного, страшно кричал и падал. Лежал несколько минут, а потом поднимался с правом снова вступить в игру. Русским было играть престижнее, потому что кто-то в свое время сказал, мол, русские это свои, а чечены – враги. Зато играть за чеченов было интереснее. Когда чечены ловили русского, по правилам игры ему отрезали уши или голову.
Она спустилась почти через час, принеся с собой довольного Майкла. Только что выкупанный малыш был бодр и готов к развлечениям.
Лейтенант вспомнил, очень отчетливо вспомнил эту игру. И в голове родилась не мысль даже, а понимание того, что сейчас будет расстрел из автомата. Только не из детского. И стрелять его заставят в женщину. И не просто в женщину, а в президента, которому он клялся служить верой и правдой. Правда, приказ отдаст человек, которому он позднее тоже присягал на верность, человек, который заботится о стране в целом, а не о городе в частности… Бред какой. И что ему делать?
Поскольку ее джинсы вымокли, она переоделась в светло-лиловую рубашку и слаксы. По плечам струились волосы, и от них обоих пахло мылом и мягким тальком. Гейб встретил ее у подножия лестницы.
Она оторвала взгляд от неба и посмотрела на него.
— Позволь мне взять его. — Гейб взял ребенка и пощекотал ему животик. — Похоже, ты не прочь пойти с ним прилечь?
– Отпускаешь, значит? Свободу даришь?
— Ты тоже! — Завидуя, Лора подавила зевок. — Ты спал не больше меня! Удивляюсь, как ты выдерживаешь это?
– Ото всего, – зло прорычал он. – Тотальная свобода.
— Три десятилетия здоровой жизни и привычка к ночным играм в покер!
Дружинин смотрел на них непонимающе. Сейчас будет приказ. Сейчас ему прикажут стрелять. И что ему делать? Застрелиться?
— Твой отец и сейчас не прочь поиграть! Может быть, Майкл похож на него?
– Лейтенант, – сказал он. – Не спи. Постановлением военно-полевого суда Новой России, эта барышня приговорена к смертной казни через расстрел. Ты отвечаешь за исполнение. Готовьсь.
— Может быть! — Гейб коснулся пальцем ее подбородка. — Ты действительно не валишься с ног?
Дружинин медленно поднял автомат.
— Никогда в жизни я не чувствовала себя лучше, чем сейчас!
– Цельсь.
— Да у тебя же слипаются глаза!
Юра опустил автомат и растерянно посмотрел на Юлию Владимировну.
— Даже пять часов сна подряд мне не помогут!
– Исполняй приказ, лейтенант, – тихо, но твердо сказала она и посмотрела на небо.
— Я должен тебе кое-что показать. А потом ты поднимешься к себе и немного вздремнешь. Мы с Майклом развлечемся и без тебя!
Глубокое синее небо, блестящее отражение этой синевы в стеклянных боках высоток, солнце…
Он провел большим пальцем по ее подбородку. До Лоры он понятия не имел, что запах пудры и мыла может так возбуждать.
Выстрел… нет, очередь! Боль.
Бетон, небо, колючая проволока…
— Когда ты отдохнешь, мы устроим интимный ужин!
Он говорит: «Но мы еще не поняли вполне, почему и как начинается процесс. Почему те или другие частицы отделяются от поверхности электрода, почему действие униполярно, почему оно стимулируется лишь лучами известной категории и стоит в тесной связи с поглощением этих лучей поверхностью катода? Эти-то пункты и составляют главный нерв загадки. Опыты относительно «распыления» составляют важный шаг вперед, но, в свою очередь, вызывают целый ряд вопросов».
Темнота.
— Я сейчас же ухожу!
28
Гейб засмеялся и поймал ее за руку прежде, чем она начала подниматься.
Никому в мире еще не известно решение загадки фотоэффекта. Не знает его и сам первооткрыватель. Но он делает все, чтобы найти это решение. Он идет по пути к нему.
Новый, не использованный еще мусорный бак сохранил запах заводской краски. Металл контейнера был твердым и холодным, как промерзшая земля. Эл сидела в стылой темноте мусорного бака и прислушивалась к тому, что происходит снаружи.
— Пойдем сначала посмотрим.
Замечательно, что в том же году, когда Столетов вел свои исследования, иное взаимодействие света и вещества, внутренний фотоэффект, изучает другой русский исследователь, В. А. Ульянин (1863–1931), будущий ассистент Столетова, а затем и профессор в Казани.
— Хорошо, у меня нет сил спорить.
Иногда мысли сбивались, терялись, оставляя голову пустой. Тогда в этой пустой голове возникало страшное: «А вдруг… Где я? Что со мной? А вдруг я уже умерла, умерла и лежу сейчас закопанной в промерзшую землю. А выше этой земли плита с фотографией и двумя датами, снег и бесцветное небо».
Ульянин исследует металл селен. У этого металла чудесные свойства. Когда селеновая пластинка освещается, ее сопротивление сразу же уменьшается. Внутри селена происходит что-то, отчего он начинает лучше проводить ток. Сила тока в цепи, в которую включена пластинка, возрастает, как только на селен падает луч света.
— Я учту это. — Одной рукой держа младенца, а другой обнимая Лору, он вошел в гостиную.
Она ощутила это почти физически, попыталась отогнать наваждение. Но мысли о склепе упорно стремились заполнить опустевшую голову. И так продолжалось долго, бесконечно долго, пока снаружи не послышались шаги и голоса.
Изучая воздействие света на селен, Ульянин сделал выдающееся открытие. Нанеся на селеновую пластинку тончайший слой другого металла, сделав как бы «бутерброд», Ульянин получает замечательный прибор, превращающийся под действием света в электрический элемент. Как только на поверхность нанесенного на селен слоя падает свет, в проводах, соединяющих этот слой с селеном, возникает ток! Прибор Ульянина сам, без участия какой-либо батареи, превращал свет в электрический ток! Так в 1888 году Ульянин построил первый в мире фотоэлемент с запирающим слоем, более чем на 30 лет опередив немецкого физика Ланге, претендующего на первенство в создании фотоэлементов с запирающим слоем.
Лора и раньше видела эту картину, от первого мазка до последнего. И все же сейчас, над камином, она выглядела иначе. В галерее это было лишь прекрасное произведение искусства, которое следует изучать и студентам, и знатокам, комментировать и обсуждать, разбирать и критиковать. Здесь, в гостиной, при свете заходящего солнца, это было проявлением чего-то личного, частью их троих.
Эл сидела тихо, стараясь не проронить ни звука. Голоса, что доносились снаружи, звучали приглушенно. С металлическим отзвуком. Но, несмотря на эту глухость, она слышала каждое слово.
* * *
Она не понимала, насколько ей не хотелось видеть эту картину в галерее Мэрион. Не знала она также что, увидав ее здесь, она, как никогда раньше, испытает чувство возвращения домой.
Слова, пришедшие извне, откладывалось оттиском в сознании. Один за другим, словно кто-то отметив страшную пустоту, решил проштамповать каждую клетку ее мозга, шлепая одну за другой печати. Вот только от этого не становилось легче. То, что доносилось снаружи, не успокаивало, лишь пугало еще больше.
За опытами Столетова внимательно следят ученые всего мира.
— Она прекрасна, — промолвила Лора.
Там были женщина и мужчина. И Эл знала их обоих. Были еще какие-то люди. И было что-то непоправимое. Происходило что-то такое, чего быть не должно. Они там, снаружи, говорили не то и не так. Они делали непоправимое. Эл слушала, боясь пропустить хоть слово. И вместе с тем ей хотелось закричать, вырваться наружу из тесного помойного бака, похожего на склеп, броситься к ним, просить, умолять их, чтобы вспомнили, что они люди. Люди, которых кто-то любит и которые тоже кого-то любят. Ведь любят же! Должны любить…
С гордостью за отечественную науку читают известия о его опытах русские ученые.
Гейб понял. Это не тщеславие и не самолюбование.
Страшно треснула автоматная очередь. Эл поняла, что женщины, которую она знала, больше нет. Ее убили, а Эл могла помочь, могла спасти, но вместо этого давилась собственным страхом в помойном баке.
«Я читал вашу статью и очень радовался. Желательно по возможности всесторонне далее исследовать явления», — пишет Столетову в мае 1888 года из Берлина его ученик, выдающийся физик В. А. Михельсон. «Желаю вам поскорее развязаться с экзаменами и погрузиться в ультрафиолетовый эфир», — шлет Михельсон пожелание своему учителю.
— Никогда раньше я не написал ничего, что могло бы сравниться с этим. И сомневаюсь, что напишу ещё. Пожалуйста, присядь.
Мысли спутались окончательно, и бывшая проститутка потеряла сознание.
«Удивительно, какая обширная область исследований открывается этими новыми явлениями, — прозорливо пишет Столетову Михельсон в другом письме (13 июля 1888 года). — Мне все кажется, что вместе с электродинамическими исследованиями Герца они должны пролить некоторый свет на самую механику электрических и магнитных явлений».
Что-то в его взгляде заставило ее взглянуть на него прежде, чем устроиться на кушетке.
Русские ученые понимают, как сейчас дорого время для ученого, ведущего борьбу за раскрытие одной из глубочайших тайн природы. Бережно стараются оградить ученого его соратники и друзья-от дополнительных занятий.
29
— Я не предполагала, что ты собирался привезти ее домой. Я знаю, у тебя были выгодные предложения.
Зачем он шел сюда, Сергеев не знал. Видно, хотел удостовериться. Убедиться в том, что пьяный Юрка говорил правду. Или убедиться в том, что вопли о том, как лейтенант убил президента, просто пьяный бред.
Но времени все же нехватает. Лекции, экзамены — все это отнимает немало часов. А Столетов не считает себя вправе оставить и многие другие дела. Весной 1888 года заканчивает свою магистерскую диссертацию его ученик Дмитрий Александрович Гольдгаммер. Может ли Столетов остаться безучастным к работе своего ученика, исследующего к тому же весьма удивительное явление: Гольдгаммер, как мы уже знаем, изучает влияние магнитного поля на электропроводность металлов. Он, как и многие другие ученики Столетова, также работает в области электрических явлений, исследованию которых отдает столько сил и таланта сам глава школы русских физиков. Столетов руководит Гольдгаммером. Он помогает молодому физику отшлифовать диссертацию и принимает деятельное участие в ее обсуждении на диспуте.
— Я никогда не собирался продавать ее. Мне всегда хотелось, чтобы она была здесь.
Никакого трупа у мусорных баков не было. Все ясно, нализался лейтенант до чертей. Сергеев собрался уже было развернуться и пойти обратно, когда взгляд зацепился за темное пятно у стены. Разлили что-то? Капитан присел рядом с засохшей лужей, пригляделся…
Сердце ученого радуется. Еще одна победа на счету русской науки, еще одним воином пополнились ряды русских физиков.
Посадив малыша на бедро, он подошел к портрету. — Сколько здесь ни живу, я не написал ничего и не нашел ничего, что мне хотелось бы повесить на этом месте. Опять судьба! Если бы я не был в Колорадо, если бы не шел снег, если бы ты не сбежала! Чтобы мы встретились, должно было случиться то, что случилось с тобой, и то, что случилось со мной. Понимаешь? — Он с полуулыбкой повернулся к ним. — Интересно, что же ты понимаешь, ангел? Мне только недавно стало ясно, что ты не представляешь, какие чувства я испытываю к тебе!
Кровь!
Немало времени отнимает и составление, конспекта по магнетизму и электричеству. В годы работы над фотоэффектом Столетов успевает создать учебник, просто и ясно излагающий самые последние достижения этих молодых отделов физики.
— Я знаю, что мы нужны тебе, я и Майкл. После того, что произошло с нами со всеми, мы способны изменить жизнь к лучшему!
– Ты кто такой?
Столетов не может целиком посвятить себя научным исследованиям. Но, занятый многими обязанностями, Столетов всеми своими помыслами там, у себя в лаборатории. Ведь столько еще хочется исследовать! Новые мысли, новые планы все рождаются…
— И мы ее изменили? — Гейб задавал себе вопрос, не давит ли он слишком сильно, но подумал, что, если не надавит, сейчас, дальше может быть слишком поздно. — Ты сказала, что любишь меня. Я понимаю, тут значительную роль играет благодарность, но мне хочется знать, есть ли в твоих чувствах нечто большее?
Капитан вздрогнул. Секунды ушли на осознание того, что за спиной стоит кто-то и говорит именно с ним.
В начале лета 1888 года Столетов задумывает новые опыты.
— И что ты хочешь от меня услышать?
– Я человек, – зачем ответил именно так? Время потянуть хотел? И вообще, откуда это чувство, что он делает что-то неправильное и застигнут врасплох на месте преступления? Он ведь ничего дурного не делал.
Во всех прежних сетку и диск конденсатора разделял воздух.
— Я хочу, чтобы ты внимательно посмотрела. — Он протянул руку. Лора не шевельнулась. Тогда он подошел к ней и поднял на ноги. — Посмотри на портрет и скажи, что ты видишь?
Сергеев обернулся. Рядом с ним стоял старик. В чертах лица его было что-то смутно знакомое, виденное когда-то очень давно. Может, десять лет назад, а может, раньше.
Теперь же он задался целью изучить эффект в различных газах и при различных давлениях.
— Себя.
– Я вижу, что не обезьяна. Подробнее.
Был построен новый прибор. Вот как описал его сам Столетов:
Кажется, сегодня день признаний, подумал Гейб.
Руки старика покоились в карманах, причем держал он их там с тем видом, с каким держали руки в карманах плащей актеры, игравшие гангстеров. Словно он играл роль, и по роли было известно, что в нужный момент он выдернет руки из карманов и разрядит пару обойм пары пистолетов. А потом кто-то крикнет: «Стоп! Снято». Только капитан этого уже не увидит.
«Этот прибор представляет собой цилиндрическую коробку, высотой в 46 мм, диаметром в 87 мм. Стенки цилиндра стеклянные, покрытые лаком; основание с одной стороны состояло из металлического кольца, на которое накладывалась прозрачная кварцевая пластинка (69 мм диаметром и 5 мм толщиной), с другой стороны основанием цилиндра служил кусок металла, в котором вращался микрометрический винт (шаг = 0,36 мм.) с разделенным барабаном. На внутреннем конце винта помещался выверенный плоский диск, состоящий из посеребренной латуни, почти такого же диаметра, как и у кварцевой пластинки, это — отрицательная арматура конденсатора. Внутренняя поверхность кварца посеребрена; на серебряном слое проведены черточки наподобие диффракционной решетки — это положительная арматура.
Он быстро отнес спящего Майкла наверх в детскую и положил его в колыбельку. Вернувшись к Лоре, он взял ее за плечи и, держа перед собой, поставил лицом к портрету.
– Я, – Сергеев сглотнул. – Я капитан патрульной службы Белого города.
Так как мы пользовались кварцевой пластинкой, то мы вынуждены были уменьшить поверхность арматур; но зато мы получаем выигрыш, так как таким путем можно получить более совершенные сетки и можно приближать друг к другу арматуры на очень короткие расстояния, которые возможно точно измерять. Через посредство двух отверстий, сделанных в коробке, можно было пополнять ее каким угодно газом при желаемом давлении.
— Скажи, что ты видишь?
– А звать как?
Газы перед тем, как направляться в прибор, подсушивались. Давление их можно было менять с помощью газового насоса».
— Я вижу себя такой, какой ты тогда видел меня. — Почему ее сердце так бешено бьется? — Я, кажется, слишком уязвима, слишком печальна.
– Сергеев.
Свет проникал в прибор сквозь тонкую кварцевую пластинку.
Он нетерпеливо потряс ее.
– То клички собачьи, то прозвища, то фамилии, – брезгливо поморщился старик. – Интересно, хоть у кого-то в этой стране свое настоящее имя еще осталось? Чего расселся? Вставай, капитан.
— Ты не все видишь!
Как и все, что делал Усагин, эта установка была выполнена тщательно. «Изоляция была сделана весьма старательно, — писал Столетов, — и обыкновенные электрические потери (при спущенной заслонке) были незначительны даже при самых больших разряжениях». Чтобы избежать ошибок, вносимых капризами электрической дуги, «был установлен перед той же лампой контрольный конденсатор (диск и сетка в воздухе); батареи гальванометра попеременно соединялись с новым аппаратом и с контрольным конденсатором; измерения с новым аппаратом приводились к показанию контрольного конденсатора».
Сергеев поднялся.
— Я хочу видеть силу! — выпалила Лора. — И кажется, вижу ее! Передо мной одинокая женщина, готовая защищать то, что принадлежит ей!
Столетов наполнял прибор сухим воздухом, влажным воздухом, водородом. Заслуживающих внимания различий в силе тока для всех этих случаев он не нашел.
– Здесь произошло убийство, – тихо сказал он.
— Посмотри в ее глаза! Посмотри, Лора, и скажи, что ты видишь?
– Расстрел, – поправил старик. – По закону военного времени… Господи, ты бы слышал, сколько пафосной дури и бессмыслицы здесь было сказано.
Однако, когда прибор был наполнен углекислотой, сила тока возросла в два раза. Ученый убедился, что для фотоэффекта не безразличен состав газа, находящегося между обкладками конденсатора. Но самые разительные результаты получил Столетов, когда он начал менять давление внутри прибора. Эти опыты проводились с сухим воздухом и с сухой углекислотой.
– Но убили президента, – осторожно сказал Сергеев. Старик по всему видно, что-то знал.
— Женщину, которая влюбляется. — Она закрыла глаза. — Ты, наверное, уже понимал это?
– Президента? Хотя теперь кто хочет может себя президентом назвать… Да, отмучалась Юлька. Повезло. Но речь не об этом. Ты мне нужен капитан. Ты поможешь?
Стоило Усагину включить насос и начать выкачивать газ, как ток в цепи начинал расти. И чем меньше оставалось газа, тем больше и больше возрастал ток. Когда давление в приборе падало до трех миллиметров ртутного столба, то-есть становилось в 250 раз меньше атмосферного, сила тока возрастала в 4–6 раз по сравнению с силой тока, при обычном давлении.
— Нет. — Он не повернул ее к себе. Вместо этого он поднял ее, и они оба продолжали смотреть на портрет. — Нет, я не понимал, потому что уговаривал себя, что хочу написать только картину, в которой выразил бы свои чувства.
30
Насос продолжал работать. Давление в приборе все падало. Но ток продолжал итти, хотя теперь его сила и начинала уменьшаться. Ток не исчезал и тогда, когда давление достигало минимального значения, когда большего разрежения насос уже не мог создать. Для этого рожденного светом тока почти безвоздушное пространство не было преградой. Пораженный этим явлением, Столетов писал: «Даже при самых крайних разрежениях, которых я мог достигнуть, актинический ток был далеко не равен нулю». И продолжал: «Я не смогу сказать сейчас, зависит ли это от недостаточного вакуума или от чувствительности моего прибора».
Ее сердце подскочило чуть ли не до горла и где-то там застряло.
С тех пор как старик и проститутка, которую он назвал дочерью, ушли, минуло около четырех часов. Сергеев пришел в назначенное время и уже больше часа сидел за баком в ожидании.
В этой фразе он весь: требовательный, тщательный, не терпящий досужих домыслов!
Что бы он ни чувствовал, но он снова начал писать! И все это благодаря ей!
Время тянулось безмерно медленно. Словно застыло, или умерло, или переклинило тот механизм, что отвечает за его течение. Ожидание становилось невыносимым. Зачем он доверился этому старику, ведь он солдат. Он привык служить. Служить президенту, служить Белому городу. Теперь президента нет, но ведь обещал служить тому, кто встал у власти. И, в конце концов, это не служение человеку, это служение Родине.
21 июня 1888 года Столетов и Усагин закончили свои опыты. В университете было тихо, пустынно. Давно уже начались вакации. Разъехались студенты, профессора. Пора было отдохнуть и им. Столетов пишет свое последнее сообщение о последней серии опытов — об опытах с разреженными газами. Это сообщение 9 июля опубликовывается. Свою работу Александр Григорьевич не считал завершенной. Сообщение от 9 июля он заключил фразой: «Я предполагаю продолжить мои исследования».
— И какие же чувства ты выразил этой картиной?
И они были продолжены. Правда, не скоро.
А родина, подсказало что-то сидящее глубоко внутри, родина – это, в первую очередь, твой дом и твоя семья. За них и нужно рисковать жизнью, а не за беспредельщика, пристрелившего у помойки бабу.
— А ты не видишь?
Вернувшись из Владимира, где он провел лето, Столетов долгое время не мог заняться работой в лаборатории. Множество дел обрушилось на него. В аудитории и лаборатории пришли новые студенты — первокурсники. Занятия с ними он считал самыми ответственными. Ведь эти люди только переступали порог двери, ведущей в мир науки. Их, воспитанных на гимназической зубрежке, надо было приучить думать, глубоко осмысливать научные данные, надо было пробудить в них любовь к науке, желание творчески работать в ней. С особой тщательностью готовился он к лекциям для новичков. Вел он с ними и практические занятия в физическом практикуме, хотя это и не входило в его обязанности — практические занятия должны были вести ассистенты. Заботливо учил профессор впервые севших за лабораторные столы людей умению обращаться с приборами, искусству ставить опыты и анализировать их результаты. Великий мастер эксперимента с первых же шагов ставил будущих физиков на правильный путь, показывал им, как учитывать ошибки, возникающие вследствие побочных влияний, как за многообразием данных опыта разглядеть главное, понять тайное тайных исследуемого процесса.
Хорошенькое оправдание. Только дом ему не спасти, а жену… Жена невесть где. И чертов старик где-то в том же районе. Возможно, вообще навешал ему лапши на уши и ушел. Совсем. Хотя зачем ему врать, разве что чтобы уйти беспрепятственно… Но ведь Сергеев был безоружен, а старик вооружен. Он так и так мог беспрепятственно уйти. Или он не был вооружен…
— Я не хочу этого видеть! — Она повернулась и схватила его за рубашку. — Я хочу это слышать!
Осенью в университет, как всегда, съехалось много ученых из разных городов, чтобы поработать в его уже прославленной физической лаборатории. Гостей тоже надо было встретить хорошо. Отвести им рабочее место в лаборатории, снабдить приборами, помочь советом… Просили советов и те иногородние ученые, которые остались у себя. Множество писем от них он нашел у себя на столе, вернувшись домой. И он отвечал всем. Он давал советы по устройству лаборатории, по организации работ в практикуме, он разбирался в сложных теоретических трудах, присланных к нему на суд, и подсказывал далеким своим ученикам проблемы, над которыми необходимо поработать. Много времени отнимала и работа в Обществе любителей естествознания и в Политехническом музее. Он всем был нужен.
Гейб не был уверен, что найдет нужные слова, ему всегда было труднее говорить, чем выражать свои чувства действиями. Он легко выражал свое настроение рисунком или криком, но спокойно произнести слова признания было выше его сил.
Капитан вспомнил оттопыренные карманы плаща. Да, он только предположил, что старик вооружен, а оружия так и не видел. Быть может, его и не было, оружия этого. Может, это всего лишь фиглярство. А нужно оно было для того, чтобы старик мог спокойно уйти. И выходит, что его маленькое предательство не имело смысла, потому что никто никакой сделки не заключал, никто не просил спасти дочь, потому что никто не собирался спасать его жену. Ирка!
И он не считал себя вправе отказать кому-нибудь в помощи. Помогать русской физике крепнуть, становиться на ноги, творить, — он считал своим святым долгом. Радостным долгом, не менее важным, чем его собственные научные исследования.
Он коснулся ее лица, волос, потом схватил за руки.
Сергеев до крови закусил губу. Так, спокойно. Спокойнее. Никто никого не предавал. Он просто служил родине. Потому что родина – это его семья. А государство, которое призраком, словно поднявшийся из пепла феникс, зависло над родиной, – всего лишь очередная игра в конструктор «сделай сам», которую затеяли дорвавшиеся до власти люди. Далеко не лучшие люди.
Всю осень он никак не мог выкроить время для себя. И только поздней зимой он снова приступил к исследованию актино-электрических явлений.
— Почти с самого начала ты притягивала меня так, как никто раньше не притягивал! Мне казалось, я схожу с ума. Ты была беременна, полностью зависела от меня и поминутно благодарила меня за помощь.
Толку от этих рассусоливаний! Тот, на кого он понадеялся, ушел и не вернулся, хотя должен был вернуться уже… Сергеев посмотрел на часы. Стрелки и циферблат светились в темноте фосфоресцирующей краской. В стороне послышались легкие шаги.
Исследователи хорошо подготовились к возобновлению работы. Месяцы, когда Столетов был вынужден оторваться от нее, Иван Филиппович посвятил усовершенствованию воздушного насоса. Переконструированный им насос стал работать очень быстро. Появилась возможность получить значительно более высокие разрежения, чем раньше. Насос он снабдил очень точным манометром, который мог мерить самое незначительное давление.
— Я действительно была благодарна. И всегда буду благодарна тебе!
Сергеев быстро одернул рукав, спрятав светящийся циферблат, и вытащил пистолет. Дорога к помойке с того места, которое он занял, просматривалась отлично, самого офицера ПС Белого города видно от дороги не было.
Исследователи несколько усовершенствовали и самую установку, сконструировали более надежный контрольный конденсатор.
Гейб тихо чертыхнулся и отвернулся.
Лица с такого расстояния было не разглядеть. Но фигура показалась знакомой. Шаги приближались. Капитан щелкнул предохранителем и метнулся за соседний бак.
Снова начались измерения.
— Мне очень жаль, что ты так к этому относишься! — Сейчас от нее исходило спокойствие, полное, прекрасное спокойствие. Она всегда будет помнить его таким: с взъерошенными волосами, в серой рубашке с закатанными до локтей рукавами и лицом полным нетерпения. — Как ты не поймешь: ведь я буду благодарна тебе до конца моих дней! Но эта благодарность не имеет никакого отношения к моей любви к тебе!
Снова Столетов замечает, как ток, вначале вырастая, с уменьшением давления, при некотором критическом давлении, достигает наибольшего значения, а потом начинает спадать.
31
— Я хочу быть в этом уверенным.
Но, как и прежде, он никогда не спадает до нуля, хотя теперь удается выкачивать воздух из прибора куда основательнее, чем раньше.
Сергеев стоял напротив старика и держал пистолет на чуть выставленной вперед руке. Дуло пистолета смотрело в живот бывшего президента. «Чего это он в гражданское переоделся?» – некстати пришло в голову. Хозяин погнал мысль прочь. Что за бред лезет в башку под дулом пистолета.
— Будь уверен. Ты написал не какую-то фантазию, потому что никогда не делаешь этого. Ты всегда пишешь только правду! — Она сделала шаг навстречу ему, самый важный шаг в ее жизни. — Я говорю тебе правду, Гейб! Теперь прошу у тебя того же. Твои чувства ко мне, вложенные в портрет, в этот образ, вызваны любовью к Майклу или они относятся только ко мне?
Насос Усагина доводит разрежение до 0,002 мм ртутного столба — давление становится в миллион раз слабее атмосферного! В коробке прибора практически уже совсем не остается воздуха, а ток все же идет.
– Не стреляй, – попросил хозяин.
— Да. — Гейб поймал ее руки. — Я влюблен в женщину, которую написал, в мать моего ребенка, в тебя! Мы могли бы встретиться где угодно, при каких угодно обстоятельствах, и я бы все равно влюбился в тебя! Возможно, это произошло бы не так быстро, может быть, это не было бы так сложно, но это бы произошло! — Она попробовала освободиться от объятий, но он удержал ее. — Когда я женился на тебе, мною двигали чисто эгоистические соображения, Я не делал тебе никакого одолжения.
Новое, удивительное явление предстает перед Столетовым. И тем обиднее, что он не может уделить достаточно времени опытам.