Нора Робертс
Обратный билет из Ада
Дэну и Стейси В ковер ваших жизней вплетены розовые нити любви, темно-красные нити страсти, голубые нити понимания и удовлетворения и яркие серебряные нити юмора.
ЧАСТЬ I
Прядение
Мы начинаем сети ткать, Когда решаемся солгать.
Сэр Вальтер Скотт
ГЛАВА 1
7 мая 1915 года
Генри У. Уайли, к счастью, не ведавший, что жить ему осталось ровно двадцать три минуты, представил себе, что щиплет за круглую попку оказавшуюся поблизости молоденькую блондинку. Фантазия была совершенно безвредная и не могла рассердить ни блондинку, ни жену Генри, а самому Генри она доставляла живейшее удовольствие.
Запахнувшись в просторный халат, обтягивавший изрядное брюшко, набитое поздним роскошным ленчем, он сидел на палубе рядом с женой Эдит (чей зад, прости господи, был плоским, как блин) и наслаждался морским воздухом, лицезрением соблазнительных форм блондинки и чашкой чая «Эрл Грей». Генри, тучный мужчина, обладавший зычным смехом и любовью к представительницам прекрасного пола, не торопился присоединиться к другим пассажирам, стоявшим у перил и любовавшимся побережьем Ирландии. Он уже видел эти берега и был уверен, что при желании увидит их еще не раз.
Почему люди как зачарованные смотрят на какие-то скалы и траву? Генри был убежденным горожанином и предпочитал асфальт, сталь и бетон. В данный момент его интересовало чудесное шоколадное печенье, принесенное вместе с чаем, а не красивые виды. За исключением вида молодой блондинки.
Хотя Эдит призывала мужа не быть свиньей, он сунул в рот сразу три печенья. Эдит есть Эдит. Увы, она до последних минут будет отказывать себе в маленьких удовольствиях и умрет так же, как и жила, переживая из-за лишнего веса мужа и отряхивая с его рубашки крошки печенья.
Однако Генри считал, что может побаловать себя. Действительно, какой смысл тогда быть богатым? Когда-то он был беден и голоден. Быть богатым и сытым гораздо приятнее. Он никогда не был красив, но, если у мужчины есть деньги, его называют не толстым, а солидным. Не уродом, а интересным. Эти различия были абсурдны, но они ему нравились.
Стоял великолепный майский день, почти три часа пополудни. Ветер развевал остатки его угольно-черных волос и покрывал здоровым румянцем его пухлые щеки. В кармане Генри лежали золотые часы, в галстуке сверкала рубиновая булавка. Его Эдит, тощая как цыпленок, вышла на палубу в платье от лучшего парижского портного. Генри стоил почти три миллиона. Конечно, не так много, как Альфред Вандербилт, который тоже пересекал Атлантику, но Генри хватало и этого. Вполне достаточно, чтобы заплатить за каюту первого класса в этом плавучем дворце, с гордостью думал он, решая, не взять ли четвертое печенье. Вполне достаточно, чтобы платить за учебу детей в первоклассных школах. И внуков тоже.
Он вполуха слушал жену, что-то щебетавшую о том, чем они займутся, когда прибудут в Англию. Да, они будут наносить визиты и принимать гостей. Но он не собирался все свое время тратить на коллег и людей, нужных для его бизнеса.
Как всегда, он согласно кивал Эдит. А поскольку после сорока лет брака Генри продолжал любить жену, то он собирался позаботиться, чтобы во время заграничного путешествия Эдит не скучала. Но у него были свои планы, которые являлись главной целью этого весеннего путешествия через океан.
Если его сведения верны, то вскоре он получит вторую Судьбу. Эта маленькая серебряная статуэтка была его личной прихотью. Генри гонялся за ней с тех самых пор, как приобрел первую фигурку из знаменитой троицы. К третьей Судьбе у него тоже есть подход. Он займется ею, когда вторая станет его собственностью. Если все три статуэтки соберутся вместе – что ж, это действительно будет первоклассная вещь.
Фирма «Уайли Антикс» никогда не будет второклассной.
Это принесет мне личное и профессиональное удовлетворение, думал он. Каждая из маленьких серебряных леди в отдельности стоит немалых денег. Сколько же они будут стоить, если соберутся вместе? Возможно, он на время даст их взаймы музею «Метрополитен». Да, эта мысль ему нравится. «ТРИ СУДЬБЫ. РЕДКИЙ ЭКСПОНАТ, ПОЛУЧЕННЫЙ НА ВРЕМЯ ИЗ ЧАСТНОЙ КОЛЛЕКЦИИ ГЕНРИ У. УАЙЛИ».
У Эдит будут новые шляпки, званые обеды, приемы и дневные прогулки, думал он. А у меня – приз, которому нет цены.
Генри довольно вздохнул, откинулся на спинку кресла и насладился своей последней в жизни чашкой «Эрл Грея».
Феликс Гринфилд был вором. Он не стыдился своей профессии и не гордился ею. Он принимал ее как данность. Он хорошо знал свое дело. Не блестяще – Феликс первым готов был признать это, – но достаточно для того, чтобы сводить концы с концами. Вполне достаточно, чтобы купить билет третьего класса и вернуться в Англию, думал он, быстро идя по коридорам первого класса в украденной форме стюарда. В Нью-Йорке его дела сложились не самым лучшим образом. После неудачной кражи со взломом копы дышали ему в затылок. Честно говоря, это была не совсем его вина. Единственная вина Феликса заключалась в том, что он нарушил свое первое правило и взял напарника.
Он сделал плохой выбор, потому что напарник нарушил его второе незыблемое правило: никогда не красть то, что хорошо лежит. Алчность ослепила старого Две Пинты, вздохнул Феликс, входя в каюту Уайли. О чем думал этот человек, схватив жирными лапами ожерелье из бриллиантов и сапфиров? А потом выпил свои всегдашние две пинты светлого пива и начал хвастаться добычей направо и налево?
Ну что ж, теперь пусть хвастается в тюрьме. Хотя там не будет светлого пива, заставившего этого идиота распустить язык. Тем более что этот поганый ублюдок распелся как канарейка и назвал копам имя напарника. В результате Феликсу пришлось отправиться в морское путешествие. А где лучше всего затеряться, как не на пароходе, больше напоминающем огромный город?
Война в Европе и рыскающие по морям немцы могли испортить приятное плавание, но эта угроза казалась Феликсу далекой и туманной. Нью-йоркская полиция и возможность надолго угодить за решетку были куда ближе и конкретнее.
Кроме того, он не верил, что такой большой пароход, как «Лузитания», стал бы пересекать океан, если бы угроза была реальной. Ведь на его борту столько богатых людей. В конце концов, это пассажирское судно. Наверняка у немцев есть более важные дела, чем охота за роскошным лайнером, на котором плывет много граждан Америки.
Феликсу повезло. Он сумел купить билет и затеряться среди пассажиров, хотя копы были от него буквально в двух шагах. Но удирать пришлось во все лопатки. Да еще и отдать за билет почти все, что у него было;
Похоже, пришло время позолотить пилюлю. Недаром он плыл на таком богатом, роскошном пароходе, битком набитом богатыми, роскошными людьми. Конечно, лучше всего было бы разжиться наличными. Потому что наличные никогда не бывают не того цвета или не того размера.
Оказавшись в каюте, Феликс тихонько присвистнул. «Вот бы и мне путешествовать так», – на мгновение подумал он. О дизайне и архитектуре он знал меньше, чем блоха знает о собачьих галетах. Но развернуться тут было можно. Размеры гостиной превышали размеры всей его каюты третьего класса, а спальня была настоящим чудом.
Тот, кто здесь спал, не имел представления о тесноте, темноте и запахах, царивших в третьем классе. Но осуждать этих людей Феликс не собирался. В конце концов, если бы не было богатых, у кого бы он стал красть?
Впрочем, долго стоять с открытым ртом и мечтать он не собирался тоже. Было уже почти три часа, и, если в семействе Уайли соблюдали режим, к четырем женщина должна была вернуться, чтобы немного вздремнуть.
Феликс работал аккуратно и во время поисков наличных старался не трогать ничего лишнего. Да, конечно, крупные суммы сдаются корабельному казначею, но эти светские леди и джентльмены любят пускать пыль в глаза и иметь под рукой кое-что на мелкие расходы.
Гринфилд нашел конверт с надписью «СТЮАРДУ», улыбнулся, разорвал его, вынул оттуда несколько хрустящих бумажек, предназначенных для щедрых чаевых, и сунул их в карман украденных форменных брюк.
Через десять минут он нашел и присвоил около ста пятидесяти долларов и пару красивых гранатовых серег, беспечно оставленных в вечерней сумочке.
К шкатулкам с драгоценностями он не прикасался – ни с мужскими, ни с женскими. Со всякими побрякушками запросто можно нарваться на неприятности. Но когда Феликс тщательно проверял содержимое чемодана, его пальцы нащупали что-то твердое, завернутое в кусок бархата.
Поддавшись любопытству, он не удержался и развернул ткань.
В искусстве Феликс не разбирался, но отличить чистое серебро от белого металла мог. Эта леди – потому что статуэтка была изображением женщины – была так мала, что помещалась в его ладони. Она держала что-то вроде веретена и была облачена в какое-то просторное одеяние, напоминавшее халат. У нее были красивые лицо и фигура. Очаровательна, мог бы сказать Феликс, но слишком холодна и расчетлива. Лично он предпочитал других женщин. Глуповатых, но веселых.
К статуэтке была прикреплена бумажка с чьим-то именем и адресом, а внизу было от руки приписано: «Контакт для второй Судьбы». Феликс запомнил короткий текст. Вести записи он не привык. Как только он окажется в Лондоне, у него будет другая пожива.
Он хотел завернуть статуэтку и положить на место, но продолжал стоять и вертеть ее в руке. Феликс был вором всю свою жизнь, но никогда не позволял себе завидовать, жадно хотеть чего-то и оставлять украденное. Украденное всегда было для него средством существования, и только. Но Феликс Гринфилд, только что выбравшийся из Адской Кухни и ждавший встречи с лондонскими трущобами и закоулками, стоял в обитой плюшем каюте огромного парохода, в иллюминаторах которой виднелось побережье Ирландии, и не хотел выпускать из рук маленькую серебряную женщину.
Она была такой… милой. И так удобно лежала в его руке. Его ладонь согрела холодный металл. Такая маленькая… Неужели кто-то ее хватится?
«Не будь дураком, – пробормотал он, снова заворачивая статуэтку в бархат. – Бери деньги, приятель, и мотай отсюда».
Но не успел Феликс положить фигурку на место, как раздался шум, похожий на раскат грома, и пароход вдруг накренился. Едва не потеряв равновесие, Гринфилд поспешил к двери. Завернутая в бархат статуэтка так и осталась у него в руках.
Феликс машинально сунул ее в карман брюк, вывалился в коридор, и тут пол ушел у него из-под ног.
Звук повторился, но на сей раз он не напоминал гром. Казалось, что по «Лузитании» ударила сорвавшаяся с небес кувалда.
Феликс бросился бежать. Пора было спасать собственную жизнь.
И тут началось безумие. Передняя часть судна резко нырнула вниз, заставив Феликса покатиться по коридору, как будто он был игральной костью в чашечке. Он слышал крики и грохот бегущих ног. А за секунду до того, как у него потемнело в глазах, ощутил вкус крови во рту.
«Айсберг!» – подумал он, вспомнив гибель «Титаника». Но в разгар весны, при свете дня и у берегов Ирландии это было невозможно.
Он совсем забыл про немцев. И про войну тоже.
Феликс кое-как поднялся, заковылял по темному коридору, держась за стены, спотыкаясь о собственные ноги и ступеньки, и с потоком пассажиров выбрался на палубу. На воду уже спускали спасательные шлюпки; крики ужаса перекрывали громкие приказы пропустить вперед женщин и детей.
«Неужели дело так плохо? – с отчаянием подумал он. – Как это может быть, если до мерцающего зеленого берега подать рукой?» Но пока Феликс пытался успокоить себя, пароход завалился на борт и одна из спущенных на воду шлюпок перевернулась. Ее пассажиры с криками рухнули в воду.
Он видел множество лиц – изуродованных, обожженных и искаженных страхом. Палуба была завалена обломками, под которыми лежали окровавленные, кричавшие пассажиры. Феликс с тупым удивлением заметил, что некоторые уже перестали молить о спасении и звать на помощь.
И тут Гринфилд, стоявший на пассажирской палубе огромного парохода, ощутил запах, который он часто ощущал на Адской Кухне.
Запах смерти.
Женщины, державшие на руках детей, плакали или молились. Мужчины в панике бестолково суетились или отчаянно пытались расчистить палубу, заваленную обломками. Несмотря на хаос, стюарды хладнокровно и быстро раздавали пассажирам спасательные жилеты. «С таким же успехом можно раздавать чайные чашки», – подумал Феликс, но тут один из стюардов крикнул ему:
– Чего встал, малый? Делай свою работу! Приглядывай за пассажирами!
Феликс захлопал глазами и только тут вспомнил, что на нем по-прежнему украденная форма. Но едва он успел что-то понять, как пароход начал тонуть.
«Будь я проклят, – думал он, стоя в толпе кричавших и молившихся. – Мы умираем».
Из воды доносились крики, отчаянные крики людей, звавших на помощь. Феликс пробился к поручням, посмотрел вниз и увидел плававшие трупы и людей, барахтавшихся среди обломков судна.
Он увидел еще одну спущенную на воду шлюпку. Можно было попробовать спрыгнуть в нее и спастись. Следовало подняться повыше и найти какую-нибудь опору. Самое главное – это оставаться на ногах.
Он увидел хорошо одетого мужчину, который стащил с себя спасательный жилет и надел его на плакавшую женщину. «Значит, и богатые бывают героями, – подумал Феликс. – Они могут себе это позволить. А вот он предпочитает жить».
Палуба снова ушла из-под ног Гринфилда, и он вместе со множеством других пассажиров покатился в воду. Феликс успел выставить руку и схватиться за перила. Пальцы намертво сжались, и он повис на одной руке. Вторая рука одновременно сжала спасательный жилет, свалившийся на него откуда-то сверху. Он быстро надел жилет, бормоча благодарственную молитву. «Это знак свыше, – подумал испуганный Феликс, широко открыв глаза. – Знак от господа, что я должен пережить эту катастрофу!»
Когда дрожавшие пальцы Гринфилда справились с застежками, он увидел женщину, зажатую перевернувшимися шезлонгами. И маленького ребенка с ангельским личиком, которого она прижимала к себе. Женщина не кричала и не плакала. Просто качала маленького мальчика, как будто хотела, чтобы он уснул.
– Матерь божья! – Проклиная себя за глупость, Феликс пополз по перекосившейся палубе и начал разбрасывать шезлонги, не дававшие женщине пошевелиться.
– У меня сломана нога. – Женщина продолжала гладить ребенка по голове, и кольца на ее руке сверкали в ярких лучах весеннего солнца. Она говорила спокойно, но в ее широко раскрытых глазах застыли боль и тот самый ужас, от которого сжималось сердце самого Феликса. – Не думаю, что я смогу идти. Вы не возьмете моего ребенка? Пожалуйста, возьмите моего мальчика в шлюпку. И присмотрите за ним.
Для выбора у Феликса была всего одна секунда. Окружавший их мир катился в тартарары. И тут ребенок улыбнулся ему.
– Миссис, наденьте это на себя и крепче держите мальчика.
– Мы наденем жилет на моего сына.
– Он ему слишком велик. Это не поможет.
– Я потеряла мужа. – Глаза, смотревшие на Феликса, который продевал ее руки в рукава жилета, были стеклянными, но говорила она спокойно, почти равнодушно. Наверное, от шока. – Он упал за борт. Боюсь, он мертв.
– Но вы живы, не так ли? И мальчик тоже. – Запах страха и смерти не мешал ему чувствовать запах детского тела – нежный, чистый, невинный. – Как его зовут?
– Стивен. Стивен Эдвард Каннингем Третий.
– А теперь давайте посадим вас и Стивена Эдварда Каннингема Третьего в шлюпку.
– Мы тонем.
– Святая правда. – Он пополз, увлекая женщину за собой по мокрой наклонной палубе, впиваясь в нее ногтями.
– Стивен, крепче держись за маму, – услышал он голос женщины. Она ползла следом и цеплялась за палубу так же отчаянно, как и сам Гринфилд. – Не бойся, – ласково сказала она, хотя ее голос прерывался от усилий. Ее тяжелые юбки намокли, а самоцветы, вправленные в кольца, были испачканы, кровью. – Ты должен быть смелым. Не отпускай маму, что бы ни случилось.
Феликс видел, что мальчик, которому не могло быть больше трех лет, висит на шее у матери, как детеныш обезьяны. С верхней палубы на них сыпались шезлонги, столы и один бог знает что еще. Он подтащил женщину на пару дюймов, а потом одолел целый фут.
– Осталось немного, – выдохнул Гринфилд, понятия не имея, так ли это.
Что-то сильно ударило его в спину, и руки Феликса соскользнули.
– Миссис! – крикнул он, сжал пальцы, но успел ухватить лишь рукав шелкового платья. Рукав оторвался, и Феликс беспомощно уставился на женщину.
– Благослови вас господь, – сказала она, крепко обняла сына и вместе с ним скатилась в воду.
Едва Феликс успел выругаться, как палуба встала дыбом и он полетел следом.
Вода оказалась такой холодной и обжигающей, что у него перехватило дыхание. Ослепший и оглохший, он бешено замолотил руками, цепляясь за воду так же, как перед этим цеплялся за палубу. Когда Феликс вынырнул на поверхность и жадно втянул в себя воздух, то понял, что ад страшнее, чем ему казалось.
Вокруг были одни мертвецы. Он был окружен бледными лицами, которые смотрели в небо ничего не видящими глазами. Рядом слышались крики тонувших. В воде плавали доски, шезлонги, перевернувшиеся шлюпки и ящики. Когда Феликс сумел добраться до разбитого ящика и с трудом вылезти из ледяной воды, его конечности совсем онемели.
И тут ему стало еще хуже. В волнах, безжалостно освещенных солнечными лучами, плавали сотни трупов. Пока желудок извергал воду, которой он наглотался, Феликс пытался догрести до наполненной водой шлюпки. Откуда-то пришедшая зыбь уничтожила остров мертвых, разбросала трупы по всему морю и беспощадно оттащила Феликса от шлюпки.
Огромный пароход, плавучий дворец, тонул у него на глазах. С него свисали спасательные шлюпки, бесполезные, как сломанные игрушки. Почему-то его изумило, что на палубах еще оставались люди. Некоторые стояли на коленях, другие пытались убежать от гнавшейся за ними судьбы.
Потрясенный Феликс следил за тем, как в море сыпались все новые и новые кувыркавшиеся в воздухе куклы. Огромные черные пароходные трубы рухнули в воду неподалеку от того места, где он цеплялся за сломанный ящик.
Когда эти трубы достигли поверхности, в них устремилась вода, засасывая в воронку людей.
«Только не так, – думал он, слабо двигая ногами. – Человек не должен умирать так». Но море тянуло – нет, тащило его вниз. Феликс сопротивлялся, а вода вокруг кипела. Он задыхался, ощущал запах соли, нефти и дыма. Когда его тело ударилось о твердую стенку, Феликс понял, что стоит ему попасть в одну из труб, как он погибнет, словно крыса в засорившемся дымоходе.
Он подумал о женщине и мальчике. Поскольку молиться за себя было бесполезно, Феликс вознес последнюю, как он считал, молитву в жизни за то, чтобы они выжили.
Позже Гринфилду казалось, что его схватили какие-то невидимые руки и оттащили в сторону. Трубы утонули, а его отбросил и унес в сторону поток воды, черной от сажи.
Хотя тело Феликса изнывало от боли, он все же сумел поймать плававшую неподалеку доску, навалился на нее, прижался щекой к дереву, сделал глубокий вдох и беззвучно заплакал.
А потом увидел, как исчезла «Лузитания».
Окружавшая ее вода кипела, бурлила и изрыгала дым. Дым и человеческие тела. Оцепеневший Гринфилд с ужасом следил за этой картиной. Всего несколько секунд назад он был одним из этих людей. Но судьба пощадила его.
Он старался не слышать воплей, чтобы не сойти с ума. Тем временем вода успокоилась, и наступил полный штиль. Напрягая последние силы, Феликс забрался на доску. Он слышал хриплые крики чаек, молитвы и плач тех, кто барахтался в воде.
«Наверное, я замерзну насмерть, – думал он, когда ненадолго приходил в себя. – И все же это лучше, чем утонуть».
Именно холод заставил его очнуться. Тело окоченело, и даже слабый ветерок становился настоящей пыткой. Едва двигаясь, Феликс начал стаскивать с себя рваный китель стюарда. Его пронзила острая боль, от которой свело желудок. Он провел дрожавшей рукой по лицу и увидел на ладони не воду, а кровь.
И рассмеялся безумным смехом. Что лучше, замерзнуть или истечь кровью? Наверное, лучше всего было утонуть. Тогда все было бы уже кончено. Феликс медленно стянул китель, рассеянно подумав, что у него что-то с плечом, и стер кровь с лица.
Криков о помощи почти не было слышно. Кое-кто из уцелевших еще слабо стонал и молился, но большинство пассажиров, оказавшихся в воде, уже умолкло навеки.
Гринфилд уставился на тело, проплывавшее мимо. Ему понадобилось время, чтобы узнать это лицо, белое как мел и покрытое бескровными порезами.
Уайли…
Впервые за все время этого кошмара Феликс почувствовал тяжесть в кармане. Там лежало украденное у человека, безжизненно смотревшего в небо бледно-голубыми глазами.
– Тебе уже все равно, – стуча зубами, сказал Феликс, – но клянусь господом, если бы я знал, то не стал бы красть у тебя в последние минуты твоей жизни. Это похоже на осквернение могилы.
Давно забытое религиозное воспитание заставило его молитвенно сложить руки.
– Если я сегодня умру и окажусь у Небесных Врат рядом с тобой, то попрошу прощения у господа за этот грех. А если выживу, то постараюсь исправиться…
Потом он снова потерял сознание и очнулся от шума мотора. Сбитый с толку, окоченевший, Феликс поднял голову. В глазах мутилось, но он увидел какое-то судно и сквозь звон в ушах услышал голоса людей.
Он попытался крикнуть, но вместо этого хрипло закашлялся.
– Я жив… – Его шепот подхватил ветер и отнес в сторону. – Я еще жив…
Гринфилд не чувствовал прикосновения рук, вытащивших его на палубу рыболовецкого траулера, который назывался «Дэн О\'Коннелл». Когда его укутывали одеялом и лили в горло горячий чай, он бредил. И не запомнил ни обстоятельств своего спасения, ни имен людей, которые пришли к нему на выручку.
Феликс очнулся почти через двадцать четыре часа после того, как торпеда ударила в лайнер. Он лежал на узкой койке в маленькой комнате. В окно врывались яркие солнечные лучи.
И на всю жизнь запомнил первое, что увидел, когда у него прояснилось зрение.
Она была молода и хороша собой. У нее были туманно-голубые глаза и россыпь веснушек на маленьком носике и круглых щеках. Светлые волосы были собраны на макушке в тяжелый узел, грозивший рассыпаться в любую минуту. Она сидела и штопала носки. Посмотрев на Феликса, она улыбнулась и встала со стула.
– Слава богу! Я уже начинала сомневаться, что вы выживете. Он слышал певучий ирландский акцент, чувствовал прикосновение мягкой руки ко лбу. И ощущал запах лаванды.
Нора Робертс
Подарок на Рождество
Глава 1
Так много может измениться за десять лет. Он был готов к этому. В течение всего перелета из Лондона и долгой, извилистой дороги на север из Бостона в Квайет Вэлли, Нью-Хэмпшир, население которого составляло триста двадцать шесть человек, — по крайней мере, так было десять лет назад, когда Джейсон был здесь последний раз, — он думал о том, как все изменится. Десять лет изменят даже такой Богом забытый городок в Новой Англии. Люди рождались и умирали. Менялись владельцы домов и магазинов. Кто-то вообще уехал.
Не впервые с тех пор, как Джейсон решил посетить свой родной городок, он почувствовал себя глупо. В конце концов, вполне возможно, что его даже не узнают. Он уезжал худым, дерзким парнем в потрепанных джинсах. А возвращался человеком, который научился, как превратить дерзость в высокомерие и как добиться успеха. Его тело все еще было худым, но одежда, пошитая на заказ на Сэйвил Роу и Седьмой Авеню, сидела на нем, как влитая. Десять лет превратили его из отчаянного мальчишки, намеревающегося оставить свой след в жизни, в самодовольного внешне мужчину, который добился известности. Чего эти десять лет не смогли изменить, так это того, что было внутри. Он все еще искал место, где смог бы пустить корни. Вот почему он возвращался в Квайет Вэлли.
Дорога извивалась и петляла между деревьями, вверх в горку и снова вниз, как тогда, когда он в обратном направлении ехал в Грейхаунд. Дорога, то ровная, то ухабистая, когда он поднимался в горку, была скрыта под снегом. Деревья, покрытые снегом, искрились в лучах солнечного света. Соскучился ли он по этому? Одну зиму он провел в Андах, по пояс утопая в снегу. Другую изнемогал от жары в Африке. Годы накладывались один на другой, но, как ни странно, Джейсон мог вспомнить каждое место, где проводил Рождество в последние десять лет, хотя он никогда его не праздновал. Дорога сузилась, и впереди показался широкий поворот. Он мог видеть покрытые снегом горы, на которых росли сосны. Да, он соскучился по этому.
Солнце отражалось от сугробов. Он поправил солнцезащитные очки и притормозил, затем, повинуясь импульсу, остановился. Когда он вышел из машины, от его дыхания образовались клубы пара. Кожу покалывало от холода, но он не стал застегивать пальто или доставать из карманов перчатки. Ему необходимо было почувствовать это. Дышать разреженным, ледяным воздухом было все равно, что вдыхать тысячи крошечных иголок. Джейсон поднялся на небольшой холм и посмотрел вниз на Квайет Вэлли.
Он родился и вырос здесь. Здесь он узнал, что такое горе, и здесь влюбился. Даже с такого расстояния он мог видеть ее дом; дом ее родителей, напомнил себе Джейсон, и почувствовал старый, знакомый укол злости. Она живет сейчас со своим мужем и детьми.
Обнаружив, что его руки крепко сжаты в кулаки, он осторожно расслабил их. За последние десять лет он превратил умение управлять эмоциями в искусство. Если он мог делать это в своей работе, рассказывая о голоде, войне, и страданиях, он мог это сделать и для себя. Его чувства к Фэйт были чувствами мальчишки. Теперь он мужчина, а она, как и Квайет Вэлли, — лишь часть его детства. Он проехал более пяти тысяч миль, чтобы доказать это. Повернувшись, Джейсон вернулся в машину и поехал вниз по дороге.
С расстояния Квайет Вэлли выглядел, как на картине Керриэра и Айвза, — все белое и уютное на фоне гор и леса. Когда он подъехал ближе, панорама стала менее идиллической и более подходящей. Поблекшие рисунки виднелись то тут, то там на расположенных на окраине домах. Заборы покосились под снегом. Он увидел несколько новых домов, на месте которых когда-то было несколько полей, и напомнил себе, что ожидал этого.
Из труб клубился дым. Собаки и дети играли в снегу. Сверившись с часами, Джейсон увидел, что была половина четвертого. Занятия в школе закончились, а у него путешествие отняло пятнадцать часов. Мудрее всего было бы проверить, работает ли еще гостиница Вэлли, и снять комнату. На его губах заиграла улыбка, когда он подумал о том, владеет ли ей все еще старый мистер Бинтри. Он со счета сбился, сколько раз Бинтри повторял, что ничего, кроме неприятностей, от него ждать не придется. Джейсон получил Пулитцеровскую премию и награду зарубежных пресс, чтобы доказать обратное.
Дома стояли близко друг к другу, и он узнавал их. Вот дом Бедфордов, этот — Тима Хокинса, а тот — вдовы Мэрчант. Он притормозил, проезжая аккуратный голубой заборчик. Она не изменила его цвет, заметил он, и почувствовал себя странно довольным. Старая ель перед двором была уже украшена яркими красными лентами. Вдова была добра к нему. Джейсон не забыл, как она варила горячий шоколад и часами слушала его, когда он рассказывал о путешествиях, которые хотел бы совершить, о местах, которые мечтал увидеть. Ей шел седьмой десяток, когда он уехал, но она была слеплена из прочного материала жителей Новой Англии. Он подумал, что все еще мог найти ее на кухне, терпеливо разжигающую дровяную печь и слушающую своего Рахманинова.
Улицы города были чистыми и опрятными. Жители Новой Англии были практичными людьми, и, считал Джейсон, такими же стойкими. Город изменился не так сильно, как он предполагал. Рейлингз Хардвор все еще находился на углу Мэйн Стрит, а почта располагалась в кирпичном здании, размером не больше гаража. Все та же красная гирлянда была натянута от одного фонарного столба к другому, как это было в годы его юности каждое Рождество. Дети лепили снежную бабу перед домом Литнеров. Но чьи дети, подумал Джейсон? Он пристально смотрел на детей в теплых красных варежках и ярких сапогах, зная, что любой из них мог быть ребенком Фэйт. Злость вернулась, и он отвернулся.
Вывеска на гостинице Вэлли была отрисована заново, но больше с этим трехэтажным квадратным каменным зданием не произошло никаких изменений. Дорожка, ведущая к двери, была очищена от снега, а из обеих труб вился дымок. Он обнаружил, что проезжает мимо гостиницы. Было кое-что еще, что следовало сделать в первую очередь. Он знал, что ему придется это сделать. Он мог повернуть за угол, проехать один квартал и увидеть дом, где вырос. Но он этого не сделал.
На углу Мэйн Стрит будет стоять красивый белый дом, больше, чем многие другие, с двумя большими передними окнами и широким крыльцом. Сюда Том Монро привел свою невесту. Репортер такого калибра, каким был Джейсон, знал, как разнюхать подобную информацию. Возможно, Фэйт повесила на окна кружевные занавеси, как всегда хотела. Том купил ей прелестный китайский чайный сервиз, о котором она мечтала. Он дал ей как раз то, что она хотела. Джейсон дал бы ей лишь чемодан и комнату в мотеле в бесчисленных городах. Она сделала свой выбор.
Даже спустя десять лет ему было нелегко принять этот выбор. И все же он заставил себя успокоиться, припарковавшись у бордюра. Они с Фэйт однажды были друзьями и очень короткое время — возлюбленными. С тех пор у него были другие любовницы, а у нее муж. Но он все еще помнил, какой она была в восемнадцать лет: красивая, нежная, восторженная. Она хотела поехать с ним, но он не позволил. Она обещала ждать, но не стала. Он глубоко вздохнул, выбираясь из машины.
Дом выглядел очень мило. В большом окне, которое выходило на улицу, виднелась рождественская елка, нарядная и зеленая в дневном свете. Ночью она будет волшебно сиять. Он был в этом уверен, потому что Фэйт всегда так сильно верила в магию.
Стоя на тротуаре, он боролся со страхом. Он рассказывал о войнах и брал интервью у террористов, но никогда не чувствовал такого страха, от которого судорогой сводило желудок, как сейчас, когда он стоял на узком, покрытом снегом тротуаре, разглядывая чистый белый дом с еловыми ветками на двери. Он мог уйти, напомнил он себе. Поехать обратно в гостиницу или просто уехать из города.
Не было необходимости снова видеться с ней. Она ушла из его жизни. Затем он увидел кружевные занавеси на окнах, и в душе шевельнулось застарелое чувство обиды, такое же сильное, как страх.
Когда он двинулся вниз по дорожке, из-за угла дома выбежала девочка, уворачиваясь от хорошо нацеленного снежка. Она упала, откатилась и избежала попадания снежком. Через мгновение она снова была на ногах, лепя свой снежок.
— Джимми Хардинг, ты мазила! — Взвизгнув, она повернулась, чтобы убежать, и налетела на Джейсона. — Извините. — С головы до ног покрытая снегом, она посмотрела снизу вверх и улыбнулась. И Джейсон почувствовал, как почва уходит у него из-под ног.
Она была копией своей матери. Черные гладкие волосы выбивались из-под шапки и небрежно спадали на плечи. На маленьком, треугольной формы личике преобладали большие синие глаза, которые искрились смехом. Но именно от ее улыбки, которая, казалось, говорила: “ну разве это не весело?”, у него перехватило дыхание. Вздрогнув, он отступил на шаг назад, пока девочка отряхивалась от снега, внимательно изучая его.
— Я вас раньше не видела.
Он засунул руки в карманы. \"Но я видел тебя\", — подумал он.
— Не видела. Ты здесь живешь?
— Да, но магазин с другой стороны дома. — С тихим хлопком снежок приземлился у ее ног. Она страдальчески приподняла бровь. — Это Джимми, — тоном женщины, уставшей от надоедливого ухажера, пояснила она. — Он мазила. Магазин с другой стороны, — повторила она, нагнувшись, чтобы взять побольше снега. — Просто заходите.
Она убежала, держа по снежку в каждой руке. Джейсон подумал, что Джимми ждет большой сюрприз.
Дочь Фэйт. Он не спросил, как ее зовут, и почти решился позвать ее назад. Впрочем, это не важно, сказал он себе. Он пробудет в городе всего несколько дней, прежде чем отправится на следующее задание. Просто проездом. Лишь избавится от старых обязательств.
Джейсон обошел дом, чтобы подойти к нему с другой стороны. Хотя он не представлял, каким магазином владеет Том, но все же подумал, что будет лучше, если сначала он встретится с ним. Он почти хотел этой встречи.
Маленький магазинчик, который он ожидал увидеть, не имел ничего общего с мини-копией викторианского коттеджа. Перед входной дверью стояли сани, в которых сидели две куклы размером с реального ребенка, одетые в капор, шляпки, пальто и сапожки. Над дверью висела причудливая вывеска, гласящая “Кукольный Домик”. Когда Джейсон толкнул дверь, звякнули колокольчики.
— Я сейчас подойду.
Услышать вновь ее голос было, как если бы он шагнул назад, и под ногами не оказалось опоры. Но он справится с этим, сказал себе Джейсон. Он справится, потому что должен. Сняв очки, он заснул их в карман и огляделся.
Мебель для детей была расставлена в магазине, имитируя гостиную. Куклы различных видов и размеров сидели на стульях, креслах, полках и шкафчиках. Перед маленьким камином, в котором весело плясало пламя, в кресле-качалке сидела кукла-бабушка в кружевном чепце и фартуке. Иллюзия была такой реальной, что Джейсон почти ожидал, что она вот-вот начнет раскачиваться.
— Извините, что заставила вас ждать. — Фэйт вышла из другой комнаты, неся в одной руке китайскую куклу, а в другой — фату невесты. — Я как раз…
Фата выскользнула у нее из рук, когда она резко остановилась, и бесшумно упала на пол. Кровь отлила от лица Фэйт, от чего синие глаза стали казаться почти фиолетовыми. Словно защищаясь, она прижала куклу к груди.
Глава 2
Стоящая в дверном проёме, окружённая скудным зимним светом, струящимся через небольшие окошки, она была еще красивее, чем он помнил. Он надеялся, что это будет не так. Он надеялся, что его фантазии о ней были преувеличены, как бывает со многими воспоминаниями. Но она стояла здесь, из плоти и крови, и была так красива, что у него перехватило дыхание. Возможно, поэтому его улыбка была циничной, а голос — прохладным.
— Привет, Фэйт.
Она не могла двинуться с места. Он завораживал ее, как и много лет назад. Он не знал этого тогда, и она не могла позволить ему узнать об этом сейчас. Чувства, так долго бывшие взаперти и хранящиеся в секрете, сейчас, помимо ее воли, пытались вырваться наружу, а она отчаянно их сдерживала.
— Как ты? — с трудом выговорила она, сжимая в руках куклу, как в тисках.
— Хорошо. — Он подошел к ней. Господи, как ему нравилось видеть волнение в ее глазах. Господи, как больно было узнать, что она пахла все так же. Нежностью, юностью, невинностью. — Ты отлично выглядишь. — Небрежно, слегка лениво, заметил он.
— Ты — последний человек, которого я ожидала увидеть, входящим в эту дверь. — Тот, кого она научилась не ждать. Преисполненная решимости контролировать себя, Фэйт ослабила хватку, с которой держала куклу. — Надолго приехал?
— Всего на несколько дней. Поддался порыву.
Она рассмеялась, надеясь, что смех не прозвучал истерически.
— Ты всегда так делал. Мы много читали о тебе. Ты увидел все места, которые ты всегда хотел посмотреть.
— И даже больше.
Она отвернулась, на мгновение прикрыв глаза, чтобы совладать с эмоциями.
— Когда ты получил Пулитцеровскую премию, об этом сообщали на первой полосе. Мистер Бинтри ходил с таким важным видом, как будто лично тебя учил. “Отличный малый, этот Джейсон Ло”, — говорил он. — “Всегда знал, что он добьется чего-то в жизни”.
— Я видел твою дочь.
Это было её самым большим страхом и самой большой надеждой, мечтой, которую она похоронила много лет назад. Она небрежно наклонилась, чтобы поднять фату.
— Клару?
— На улице. Она собиралась поколотить какого-то мальчика по имени Джимми.
— Да, это Клара.
Быстрая улыбка мелькнула на её лице и была такой же потрясающей, как у ее ребёнка.
— Она опасный соперник, — проговорила Фэйт и хотела добавить: \"как ее отец\", но не решилась.
Так много хотелось сказать, и столько сказать было нельзя. Если бы он мог загадать всего одно желание сейчас, то это было бы протянуть руку и коснуться ее. Просто прикоснуться к ней один раз и вспомнить, как это было.
— Вижу, у тебя есть кружевные занавеси.
Чувство печали захлестнуло ее. Она променяла бы эти занавеси на пустые окна и стены.
— Да, у меня есть мои кружевные занавеси, а у тебя — твои путешествия.
— И этот магазин. — Он снова огляделся. — Когда вы его открыли?
Она справится с этим, пообещала она себе, с этим ненавистным пустым разговором.
— Я открыла его почти восемь лет назад.
Он взял тряпичную куклу из корзины.
— Так ты продаешь кукол. Хобби?
Что-то еще появилось в ее глазах. Твердость.
— Нет, это мой бизнес. Я продаю, чиню и даже делаю их.
— Бизнес? — Он положил куклу и улыбнулся ей без намека на веселье. — Мне трудно представить, что Том одобряет то, что его жена занимается бизнесом.
— Неужели? — Было больно, но она поставила китайскую куклу на полку и стала поправлять ей фату. — Ты всегда был проницательным, Джейсон, но тебя долго не было. — Она оглянулась, и в ее глазах больше не было волнения или твердости. Они были просто холодны. — Слишком долго. Мы с Томом развелись восемь лет назад. Последнее, что я о нем слышала, — он живет в Лос-Анджелесе. Видишь ли, ему тоже не нравятся маленькие провинциальные городки. Как и девушки из этих городков.
Он не мог точно сказать, какие чувства шевельнулись в его душе, поэтому отмел их прочь. Горечь была проще.
— Видимо, ты сделала неправильный выбор, Фэйт.
Она снова рассмеялась, но ее пальцы скомкали вуаль.
— Видимо.
— Ты не дождалась. — Джейсон произнес эти слова, прежде чем сумел остановиться. Он ненавидел себя за это. И ее тоже.
— Ты уехал. — Она медленно повернулась и скрестила руки на груди.
— Я сказал, что вернусь. Я сказал, что пошлю за тобой, как только смогу.
— Ты ни разу не позвонил и не написал. Три месяца я…
— Три месяца? — Разозлившись, он схватил ее за руки. — После всего, о чем мы говорили и на что надеялись, три месяца — это все, что ты могла мне дать?
Она бы отдала ему всю жизнь, но у нее не было выбора. Стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, она посмотрела ему в глаза. Его взгляд был все таким же: напряженным, нетерпеливым.
— Я не знала, где ты был. Даже об этом ты не дал мне знать. — Она отошла от него, потому что притяжение было таким же сильным, как всегда. — Мне было восемнадцать, а ты уехал.
— А Том был рядом.
Она вздернула подбородок.
— А Том был рядом. Прошло десять лет, Джейсон, ты ни разу даже не написал. Почему сейчас?
— Я спрашиваю себя о том же, — пробормотал он и ушел, оставив ее одну.
Ее мечты всегда были слишком причудливыми. Будучи ребенком, Фэйт рисовала в своем воображении белых коней и стеклянные туфельки. Живя в бедной семье, где гордость могла быть лишь в мечтах, она ежедневно сталкивалась с реальностью, поэтому мечтала не только ночью, но и днем.
Она влюбилась в Джейсона, когда ей было восемь, а ему десять, и она храбро сражалась с тремя мальчишками, которые закидывали ее снежками. Досталось всем троим. Фэйт все еще вспоминала об этом с чувством удовлетворения. Но именно Джейсон пришел, чтобы спасти ее. Она хорошо помнила, как мальчишки бросились врассыпную. Он был худеньким, а его куртка была ему велика и протерта на локтях. Она помнила его глаза темно-карего цвета под раздраженно нахмуренными бровями, когда он посмотрел на нее. Его светлые волосы покрылись снегом, а лицо раскраснелось. Она посмотрела ему в глаза и влюбилась. Ворча на нее, он рывком помог ей подняться на ноги и отругал за то, что она вечно попадает в неприятности. Затем величавой походкой удалился, засунув руки без перчаток в карманы своей слишком большой куртки.
Все детство и юность она не смотрела ни на одного другого мальчика. Конечно, порой она притворялась, что ее кто-то интересует, надеясь, что это заставит Джейсона Ло заметить ее.
Когда ей исполнилось шестнадцать, и мать сшила ей платье для весенних танцев в городском клубе, он ее заметил. Как и несколько других парней, и Фэйт отчаянно флиртовала, имея в голове лишь одну цель: Джейсон Ло. Мрачный и дерзкий, он наблюдал, как она танцует с одним парнем за другим. Она была уверена в этом. И, удостоверившись в этом, она бросила прямой взгляд в его направлении, прежде чем выйти на улицу. Он пошел за ней, как она и надеялась. Фэйт притворилась искушенной в любовных делах. Он был резок с ней. И проводил ее домой при свете полной луны.
После этого у них были и другие прогулки: весной, летом, осенью, зимой. Они любили друг друга, как умеют любить только в юности, — безрассудно, беззаботно, невинно. Она рассказывала ему, что хочет иметь дом и детей, кружевные занавеси и китайский чайный сервиз. Он говорил ей о своей страсти к путешествиям, чтобы увидеть мир и описать его. Она знала, что в маленьком городе он чувствовал себя, как в ловушке, связанный отцом, который не давал ему любви и вселял мало надежды. Он знал, что она мечтала о тихом доме, где в комнатах будут стоять цветы в хрустальных вазах. Но их тянуло друг к другу, и эти желания сливались в одну общую мечту.
И однажды летней ночью, когда воздух был напоен сладким ароматом зелени, они перестали быть детьми и потеряли невинность.
— Мама, ты опять замечталась.
— Что? — Фэйт повернулась, ее руки были по локоть в мыльной воде. Дочь стояла в дверях кухни, под самый подбородок закутанная во фланелевый халатик. С только что причесанными волосами и отмытым до блеска лицом она была похожа на ангела. Но Фэйт знала, каким чертенком она может быть. — Да, наверное, замечталась. Ты сделала домашнее задание?
— Да. Зачем делать домашку, когда вот-вот начнутся каникулы.
— Не начинай.
— Ты сердишься, — заявила Клара, покосившись на вазочку с печеньем. — Тебе надо пойти на одну из твоих прогулок.
— Только одно, — разрешила Фэйт, легко разгадав намерения дочери. — И не забудь почистить зубы. — Она подождала, пока Клара копалась в вазочке. — Ты видела мужчину сегодня днем? Высокого мужчину со светлыми волосами?
— Угу. — С набитым печеньем ртом Клара повернулась к матери. — Он шел к нашему дому, и я направила его в магазин.
— Он… сказал тебе что-нибудь?
— Неа. Сначала он посмотрел на меня как-то странно, как будто уже видел меня раньше. Ты знаешь его?
Ее сердце снова забилось в нормальном ритме, пока она вытирала руки.
— Да. Раньше он жил в нашем городе.
— Джимми понравилась его машина. — Она гадала, сможет ли заболтать маму, чтобы стащить еще одно печенье.
— Пожалуй, я и правда пойду прогуляюсь, Клара, но хочу, чтобы ты отправлялась в постель.
Услышав этот тон, девочка поняла, что печенья не получит.
— А можно я посчитаю подарки под елкой?
— Ты уже десять раз их считала.
— А вдруг там новый появился.
Смеясь, Фэйт обняла ее.
— Вряд ли. — Она ухмыльнулась и повела Клару в зал. — Но, если ты еще раз пересчитаешь их, хуже не станет.
Воздух был морозным, когда она вышла на улицу, и вот-вот должен был пойти снег. Не надо было запирать двери в городе, где она всех знала. Плотнее закутавшись в свою куртку, она оглянулась на окно второго этажа, где спала ее дочь. Благодаря Кларе в доме не было холодно, а в жизни — пусто, хотя и то, и другое было вполне возможно.
Она оставила гирлянду на елке включенной, и огоньки бросали на двери радужные отблески. \"Четыре дня до Рождества, — подумала она, — и магия этого праздника снова придет в дом\". Оттуда, где она стояла, город выглядел красивым, как на почтовой открытке: мерцание огней, украшенная звездочками елка на городской площади, включенные уличные фонари. Она чувствовала запах дыма из труб и аромат хвои.
Кто-то мог бы найти это слишком консервативным, другие — скучным. Но Фэйт сделала этот город домом для себя и своей дочери. Она подстроила жизнь под себя и была довольна ею.
Никаких сожалений, пообещала она себе, бросив последний взгляд на окно спальни дочери. Она абсолютно ни о чем не жалеет.
Пока она шла, поднялся ветер. На Рождество будет снег. Она чувствовала это. Она с нетерпением ждала праздника, больше не оглядываясь на прошлое.
— Все еще любишь прогуляться?
Глава 3
Знала ли она, что он найдет ее? Возможно. Может быть, именно это ей было нужно.
— Некоторые вещи остаются неизменными, — просто сказала она, когда Джейсон подошел к ней.
— Я понял это сегодня днем. — Он подумал о городе, который так мало изменился. И о чувствах к женщине, которая стояла рядом с ним. — Где твоя дочь?
— Она спит.
Он был спокойнее, чем днем, и твердо намерен таким и оставаться.
— Я не спросил, есть ли у тебя еще дети.
— Нет. — Он услышал отголосок сожаления в ее голосе. — Только Клара.
— Почему ты так назвала ее?
Фэйт улыбнулась. Это было так похоже на него — задавать вопросы, о которых никто другой даже не подумал бы.
— Это из \"Щелкунчика\". Я хотела, чтобы она была способна мечтать. — Как умела она сама. Засунув руки в карманы, Фэйт сказала себе, что они были просто старыми друзьями, прогуливающимися вдоль сонного города. — Ты остановился в гостинице?
— Да. — Джейсон потер подбородок, выглядя удивленным. — Бинтри сам занес мой багаж.
— Местные парни многого добиваются. — Она повернулась посмотреть на него. Почему-то так идти было легче. Странно, поняла она, когда она увидела его сегодня в первый раз, она смотрела на мальчика. Сейчас она видела мужчину. Его волосы немного потемнели, но все еще были очень светлыми. Теперь они не были растрепанными, а аккуратно подстрижены так, что челка немного падала на глаза. Лицо было по-прежнему худым, с ямочками на щеках, что всегда приводило ее в восхищение. А губы были такими же полными, но в их очертании появилась твердость, которой не было раньше. — Ты ведь действительно многого добился, правда? Ты сделал все, чего хотел.
— Практически все. — Когда его глаза встретились с ее, она почувствовала, что старые чувства возвращаются. — А как насчет тебя, Фэйт?
Она покачала головой, глядя в небо.
— Я никогда не хотела так много, как ты, Джейсон.
— Ты счастлива?
— Если кто-то несчастен, в этом виноват только он сам.
— Это слишком просто.
— Я не видела того, что видел ты. Мне не приходилось делать то, что делал ты. Я простой человек, Джейсон. В этом была вся проблема, не так ли?
— Нет. — Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и взял ее лицо в свои ладони. Он был без перчаток, и его теплые пальцы касались ее кожи. — Боже, ты не изменилась. — Пока она неподвижно стояла, он пропустил пальцы сквозь ее спадающие до плеч волосы. — Я несметное количество раз думал о том, как ты выглядишь в лунном свете. Оказалось, именно так, как я представлял.
— Я изменилась, Джейсон. — Слегка задыхающимся голосом проговорила она. — Как и ты.
— Некоторые вещи не меняются, — напомнил он и сделал то, чего хотел.
Когда его губы коснулись ее, он понял, что оказался дома. Все, что он помнил, все, что считал потерянным, снова принадлежало ему. Она была нежной и пахла весной, несмотря на то, что земля вокруг них была покрыта снегом. Ее рот был манящим, как тогда, когда он поцеловал ее в первый раз. Он не мог объяснить даже самому себе, почему каждая женщина, которую он обнимал, была лишь тенью его воспоминаний о Фэйт. Сейчас она была реальной, обнимающая его и дающая ему все то, что он уже не надеялся получить.
Только один раз, пообещала она себе, прильнув к нему. Еще всего один раз. Откуда ей было знать, что в ее жизни существует такая пустота? Она пыталась закрыть дверь в ту часть ее жизни, где был Джейсон, хотя знала, что это невозможно. Она пыталась убедить себя, что это была всего лишь юношеская влюбленность и девчоночьи мечты, но знала, что это ложь. Других мужчин не существовало, были лишь воспоминания о нем одном и желания, полузабытые мечты.
Но сейчас она держалась не за воспоминания, а за Джейсона, такого же настоящего и нетерпеливого, каким он был всегда. Все в нем было таким знакомым: вкус его губ на ее губах, ощущение его волос между ее пальцев, запах — терпкий и мужской, которым он обладал всегда, даже будучи мальчишкой. Он прошептал ее имя и притянул ближе к себе, как будто годы вновь пытались разлучить их.
Она обвила руки вокруг него, так же страстно желая его и настолько же влюбленная в него, как в последний раз, когда он обнимал ее. Ветер хлестнул ее по ногам, поднимая горсти снега, а лунный свет заставлял их не разжимать объятий.
Но это было не вчера, напомнила она себе, отступая назад. И этого не будет завтра. Это происходило сегодня, и с этим сегодня придется считаться. Она больше не была девчонкой без обязательств и не имела права любить так, что это затмило бы все остальное. Она была женщиной с ребенком, которого нужно растить, и домом, за которым надо ухаживать. Он был странником. Он никогда не притворялся кем-то другим.
— Между нами все кончено, Джейсон. — Но она еще на мгновение задержала его руку в своей. — Все кончено уже давным-давно.
— Нет. — Он поймал ее, прежде чем она успела отвернуться. — Не кончено. Я говорил себе, что все закончилось, и приехал, чтобы получить доказательства этому. Ты не давала мне покоя половину моей жизни, Фэйт. Этому никогда не будет конца.
— Ты бросил меня. — Слезы, которые она обещала себе сдерживать, все же пролились… — Ты разбил мое сердце. И я долго залечивала раны, Джейсон. Ты не разобьешь его снова.
— Ты знаешь, что мне пришлось уехать. Если бы ты дождалась…
— Это уже не важно. — Она отошла от него, качая головой. Она бы никогда не смогла объяснить ему, почему ждать было нельзя. — Не важно, потому что через несколько дней ты снова уедешь. Я не позволю тебе врываться в мою жизнь, а потом исчезать, оставив меня в смятении. Мы оба сделали наш выбор, Джейсон.
— Проклятье, я соскучился по тебе.
Фэйт закрыла глаза. Когда она снова их открыла, они были сухи.
— А мне пришлось перестать скучать по тебе. Пожалуйста, Джейсон, оставь меня в покое. Если я и думала, что мы можем быть друзьями…
— Мы всегда ими были.
— Это всегда в прошлом. — Вопреки своим словам, она взяла его за руки. — О, Джейсон, ты был моим лучшим другом, но я не могу радоваться твоему возвращению домой, потому что ты чертовски меня пугаешь.
— Фэйт. — Он переплел свои пальцы с ее. — Нам нужно больше времени, чтобы поговорить обо всем.
Она тяжело вздохнула, глядя на него.
— Ты знаешь, где найти меня, Джейсон. Всегда знал.
— Позволь проводить тебя до дома.
— Нет. — Успокоившись, она улыбнулась. — Не в этот раз.
Из окна своей комнаты Джейсон мог видеть большую часть Мэйн Стрит. Если бы захотел, он мог увидеть оживленное движение на дороге или людей, снующих туда-сюда по городской площади. Слишком часто он обнаруживал, что его взгляд прикован к белому дому в конце улицы. Поскольку он не спал, из окна он видел, как Фэйт выходит из дома с Кларой, чтобы проводить ее в школу с группой других детей. Он смотрел, как она поправляет воротник куртки дочери. И наблюдал, как она стоит без шапки, спиной к нему, глядя вслед детям, которые шли на занятия. Она долго стояла так, и ветер развевал ее волосы, а он ждал, пока она повернется, чтобы взглянуть на гостиницу, давая таким образом понять, что знает о его присутствии там. Но она обошла дом и пошла в свой магазин, не оглянувшись.