Все равно думается туго. Не идет работа, хоть тресни.

Пони фыркает и нетерпеливо бьет копытами, ему не меньше, чем мне, хочется поскорее подняться в воздух.

На вопрос, зачем и почему он нахамил Владиславе, отвечать не хотелось. Ответ, лежащий на поверхности, был не ответом, а ехидным дознавателем, к которому Артем попал в ловушку.

* * *

Нахамил, потому что разозлился.

А разозлился почему?

Поместье Локка осталось точно таким же, каким я его помню – высокие шпили башен, замшелая черепица, густо увитые жимолостью и плющом стены. Во дворе сложным узором извивается лабиринт живой изгороди. В целом поместье выглядит словно сошедшее со страниц сказки, этакое выдуманное место, где царят покой и любовь и где никогда не знают боли.

Потому что приревновал.

Шах и мат в три хода.

«По ночам мир людей выглядит так, словно он полон упавших звезд», – неожиданно вспоминаются мне слова, сказанные Локком, когда мы с ним вдвоем стояли на вершине самой высокой башни.

С какой стати ты, придурок, ревностью занедужил, да еще столь яростно? И к кому? К этому вяленому налиму? Отчего тебя вдруг так пробрало, что взбесился, увидев «налима», подкатившего к клубу на своей крутой тачке? Какая тебе, блин, разница, что за отношения у них?

Заставляю наколдованного из крестовника пони спуститься, спрыгиваю с его спины и оставляю рыть копытом землю, а сама направляюсь к внушительным входным дверям дома. При моем приближении их створки разъезжаются в стороны. Сразу за ними стоит пара слуг с голубоватой, как поганки, кожей, такой прозрачной, что сквозь нее хорошо просматриваются все вены. Это делает слуг похожими на старинные мраморные статуи со свисающими у них за спиной маленькими, припорошенными мучнистым налетом крылышками. Они следят за моим приближением своими холодными, похожими на капельки туши глазами, заставляя меня моментально вспомнить о нечеловеческой природе всего народа фейри.

Какая разница тебе, скажи, что Владька опрометью кинулась здороваться с папашкой пропавшего пацана?

Какая тебе разница, что про пацана этого пропавшего она не переставая говорит, а значит, постоянно о нем думает? Неужели и к нему ревнуешь?

Я глубоко втягиваю воздух, распрямляюсь во весь свой рост и прохожу внутрь.

Ну да. Ревную.

Аллес капут.

– С возвращением, миледи, – говорит служанка-женщина. Тарин рассказала мне, что в доме служат люди – брат и сестра. Нера и Нив. Они были должниками отца Локка, но и после смерти хозяина остались в поместье, чтобы остаток своих дней заботиться о его сыне. Раньше слуги предпочитали держаться тайком, не попадаясь на глаза, но Тарин, вскоре после переезда сюда, запретила им это делать.

Или полный трындец по-нашему.

В мире смертных я в подобных ситуациях привыкла говорить спасибо, но сейчас вовремя сдерживаюсь и вместо этого холодно говорю, проходя мимо них в холл:

У Артема были очень хорошие папа и мама. Собственно, почему – были? Они есть. Сейчас в Питере. Открыли там студию, пишут свои полотна, проводят вернисажи и что-то даже продают. Два года как из Москвы перебрались в северную столицу, насытившись московским духом и возжелав петербургского. Творческая интеллигенция, что с них возьмешь. Очаровательна и изменчива, как море. Мамино выражение, а значит, и отца.

– Хорошо снова оказаться дома.

Коттедж, в котором проживает нынче Темка, их недвижимость. Мама сказала: «Ты его продай, что ли. Или как хочешь. Не обижайся, сонни. Ну, не в кассу он нам».

«Не в кассу» – это уже Артемов сленг. Хотя было обидно, а потом он подумал: «Да ладно… Они такие…»

Здесь очень многое изменилось с тех пор, когда я в последний раз приходила сюда. Раньше комнаты в основном были пустыми, а в остальных стояла немногочисленная старинная тяжелая мебель с выцветшей от времени обивкой. Голый длинный обеденный стол и такие же голые полы. Теперь все стало иначе.

Он никогда не будет живописцем. Талант есть, да, но живописцем не будет. Кичлива и чванлива богемная тусовка, Артему это претит.

Подушечки, коврики, кубки, подносы, наполовину наполненные жидкостью хрустальные графины. И повсюду буйство красок – алая и умбра, индиго и бутылочно-зеленая, золотистая и сливовая. Покрывало на кушетке усыпано тонкой золотистой пыльцой, оставшейся, вероятно, от сидевшей здесь недавно гостьи. Я слишком долго хмурюсь, и мое лицо отражается, как в зеркале, на стенке полированной серебряной урны.

Он никогда не женится. А если женится, то очень нескоро, и ни в коем случае не по любви. Только по здравому расчету. Более жалкого зрелища, чем заневоленный подкаблучник, он не наблюдал.

Отец не просто любил жену, а был по любви ее пленником. На унижения и самые дикие моральные жертвы готов был идти, лишь бы ее не прогневать, а тем более – не потерять. Нехорошее состояние, больное.

За мной наблюдают слуги, так что мне ни к чему так внимательно изучать комнаты, с которыми, как предполагается, я хорошо знакома. Поэтому принимаю безразличный вид, скрывая замешательство, в которое меня приводят некоторые подробности личной жизни Тарин, которые всегда оставались для меня за кадром.

Артем наблюдал не единожды, как у отца, сильного и умного мужика, дрожали губы и от волнения бледнело лицо, если мама недовольно поводила бровью. Одной только бровью! И было не важно, по серьезной причине ей что-то не нравилось, или по капризу, или она была не в духе оттого, что неудачно сделала маникюр. Отец постоянно лебезил и заискивал перед женой, купируя ее возможную резкость, и вечно улыбался неуверенной улыбкой.

В том, что этот дом заново обставляла сама Тарин, я нисколько не сомневаюсь. Если вспомнить, то и в имении Мадока ее кровать тоже была постоянно завалена грудой ярких разноцветных подушек. Моя сестра любит красивые вещи. И еще я, разумеется, не могу не заметить, что весь этот дом приспособлен для пьяных оргий, для разврата. Ну да, Тарин говорила о затяжных, порой до месяца, вакханалиях Локка, но только теперь я живо представляю ее раскинувшейся на подушках, пьющей вино, смеющейся, целующей гостей. А может быть, и не только целующей.

Потому и ушел Темка из родительского дома. Пусть живут, как привыкли, не он им учитель, а тем более не он им судья. Но смотреть на это безобразие желания не было.

Урок, однако, усвоил: ни в коем случае не терять себя, не тонуть в другом человеке. Голову нельзя терять, а тем более волю. При первых признаках привязанности все обрывать.

Моя сестра-близнец всегда была скорее проказливой, чем злой, скорее застенчивой, чем распущенной. Во всяком случае, так я о ней думала. Пока я пробивалась наверх с помощью кинжалов и яда, она шла не менее опасной тропой страсти.

Он очень не хотел, чтобы с ним случилось то же, что и с отцом.

Когда решит, что пора жениться, присмотрит себе какую-нибудь неизбалованную дурнушку, а до тех пор со всеми встречными-поперечными девицами, яркими, смелыми, задорными, будет клоуном и бесполым зубоскалом. И пусть думают о нем что хотят.

Я поворачиваюсь к лестнице, чувствуя неуверенность в том, что сумею довести эту игру до конца. Стараюсь вспомнить все, что знаю сама, все, что объяснила мне Тарин, и то, что я сама придумала про свою якобы последнюю встречу с Локком. Скажу, что у него было запланировано свидание с любовницей из рода селки. Вполне правдоподобно, не так ли? А с Подводным королевством совсем недавно земля была в ссоре, так что можно надеяться, что народ по-прежнему настроен против них.

Собственно, а отчего ты так разволновался из-за Владьки? Никогда раньше такого не было?

– Обедать будете в большой столовой? – спрашивает идущая следом за мной Нив.

Остынь, чувак, все под контролем. Подумаешь, подпустил слишком близко эту разведенку. Думал, безопасно с ней калякать о том о сем, с этой израненной, переломанной.

– Нет, подашь обед в мою комнату, – отвечаю я. Мне не хочется обедать, сидя в напряженном молчании одной за огромным столом.

Ведь не нужна же тебе такая, сто пудов не нужна.

Ну, ошибся, бдительность потерял, но ведь все поправимо.

Иду наверх, в полной уверенности, что помню дорогу. С некоторым внутренним трепетом открываю дверь, и на секунду мне кажется, что я попала не туда. Впрочем, сама комната Локка осталась на прежнем месте, только изменилась до неузнаваемости. Кровать украшена занавесками с вышитыми на них лисами, крадущимися среди высоких деревьев. Кроме того, в спальне появился низкий диван, на который небрежно брошены несколько платьев, и новый небольшой письменный стол с бумагой, чернильницей и перьями на нем.

Во-первых, не общаться. Или сократить до минимума общение, а расстояние увеличить. Хамить почаще и побольнее.

А во-вторых, снесем-ка мы на фиг красотищу на башке, которая нравится Владьке. Эпатаж, конечно, греет тщеславие, но безопасность дороже.

Я иду в гардеробную Тарин и смотрю на ее платья – чуть менее яркие, чем мебель, которую выбрала моя сестра, но не менее красивые. Беру сорочку и тяжелый атласный халат, чтобы надеть его сверху, после чего снимаю платье из паутины и стекла.

И, вооружившись ножницами и машинкой для стрижки волос, Артем отправился в ванную.

Евгения Петровна могла бы обойтись и без хлеба. Могла напечь блинчиков и, начинив их паштетом, превосходно пообедать. Но для себя одной заниматься готовкой было непривычно и до слез грустно. К тому же дома не сиделось. Пошла в продуктовый на станцию.

Ткань сорочки холодит кожу. Я стою перед зеркалом в спальне Тарин и расчесываю волосы ее гребнем. Рассматриваю свое отражение, ищу те мелочи, которые могут выдать меня. Да, я мускулистее, чем моя сестра, но эту деталь можно скрыть с помощью одежды. Мои волосы чуть короче, чем у Тарин, но этого почти не заметно. Ну и характер, конечно. Вот уж что у нас с ней разное, так это характер.

А потом пожалела. Сейчас бабы с расспросами полезут. Сплетни пойдут. Хотя они уже во всю ходят. Про мальчика, про ее Антошу.

– Приветствую вас, ваше величество, – говорю я, пытаясь вновь представить себя при Верховном Дворе. Что бы сделала при этом Тарин? И я в низком реверансе приседаю перед воображаемым королем. – Как же я ждала нашей встречи!

Он был поздним у родителей даже по нынешним меркам. Умерли поочередно в один год – сначала Елена, от сердечного приступа, за ней Максим. Несчастный случай, не справился с управлением и врезался в столб.

Само собой, Тарин не ждала, видела его, полагаю, недавно. Чувствую нарастающую тревогу в груди. Ведь я собираюсь сделать нечто большее, нежели просто ответить на вопросы во время дознания. Я собираюсь лгать Верховному королю прямо в лицо.

Евгения Петровна была у Бобровых домработницей и немножко гувернанткой для их сына. В семнадцать с половиной Антоша остался сиротой. Евгения его не бросила.

Антон воспринял ее попечение как нечто само собой разумеющееся и не возражал, чтобы она заняла маленькую комнату в их большой квартире.

Следя за своим отражением в зеркале, я пытаюсь найти правильное выражение лица, почтительное, а не хмурое.

До его совершеннолетия расходы на жизнь взяла на себя домработница.

Денег на счетах покойных родителей должно было хватить на обучение Антона в вузе и на скудное прожитье, но не на жалованье экономке. Евгения Петровна нанялась приходящей прислугой в семью по соседству, продолжая заботиться о мальчике вечерами и по выходным. Совсем как если бы была ему мамой.

– Приветствую вас, ваше величество, вероломная гадина.

У нее появилась цель – поставить Антошу на ноги, попутно сделавшись ему незаменимой.

Когда студент Бобров пропускал по болезни лекции, она переписывала ночами для него какие-то уникальные конспекты, взятые у одногруппников напрокат и лишь на одну ночь. Когда у мальчика уставали глаза от компьютера, а нужно было учить материал к зачету, она читала вслух сколько потребуется, лишь бы запомнил.

Хорошо звучит, но не годится, к сожалению.

Готовила фуршеты для друзей, чтобы он мог достойно отметить очередную сдачу. Подруг его не любила, правда. Оно и понятно. Вертихвостки. Меркантильные вертихвостки, особенно из иногородних.

Однако когда мальчик женился, супругу его приняла с пониманием и с ним же месяц спустя взяла от Антоши расчет.

– Приветствую вас, ваше величество, – начинаю я по новой. – Я не убивала моего мужа, хотя, если честно, он этого вполне заслуживал.

Около полугода она была в разлуке с дитем.

Потом он узнал, что жена обманула его, и он простить не сумел. И не захотел.

Раздается стук в дверь, от которого я вздрагиваю.

Евгения Петровна не была мастерицей утешать, хотя мальчика очень жалела. Она просто сказала: «Я сейчас супчику тебе сварю, сырного. С сельдереем и яичком. Соскучился небось по супчику моему? А девок у тебя этих будет…»

Входит Нера с большим подносом, ставит еду на кровать и с низким поклоном выходит из комнаты, так и не издав ни единого звука.

Недоговорила, потому что вскинул на нее Антоша мокрые от слез глаза, а в них вместо боли – гнев. Евгения и заткнулась, кляня себя за болтливый язык. Разговор забылся, но мальчик накрепко усвоил, что чем ближе подпускаешь к себе женщину, тем больнее она укусит. Вывод не имел отношения к тете Жене, домработнице: беспокойство по поводу душевной привязанности к прислуге нелепо, потому что таковая привязанность невозможна.

На подносе я вижу тост и джем с приторным сладким запахом, от которого у меня текут слюнки. Мне требуется некоторое время, чтобы вспомнить, что так пахнет фейрийский фрукт. И мне принесли сделанный из него джем так, будто этот плод, от которого у смертных мутится рассудок, привычен для Тарин, будто она регулярно его ест. Неужели Локк начал давать Тарин фейрийский фрукт втайне от нее? Или она сама сделала этот выбор, чтобы чувствовать опьянение? Я вновь теряюсь в догадках.

К счастью, помимо тоста с опасным для меня джемом, на подносе стоит чайник с крапивным чаем, мягкий сыр и три сваренных вкрутую яйца. Нормальный простой обед – если не считать, конечно, коварного фейрийского – фрукта.

Евгения Петровна все понимала, но не претендовала на большее. Даже матери бывают ненавидимы сыновьями, ей жаловаться грех.

Я пью чай, съедаю яйца и тост. Джем я соскребаю в салфетку, которую засовываю в дальний угол шкафа. Если Тарин спустя несколько недель найдет по запаху этот заплесневевший джем, пусть это станет маленькой расплатой за то, что она уговорила меня ей помочь.

Хотелось ли ей, чтобы он замечал ее заботу?

Каждой захотелось бы. Но она не лезла за благодарностью. Все, что ей нужно, она имеет. Большего – не получится.

Я снова смотрю на платья, пытаюсь выбрать одно из них на завтрашний день. Вычурным или ярким это платье быть не должно. Мой муж мертв, и мне положено носить траур. Хотя порученное мне Тарин дельце можно назвать черным, в ее гардеробе этот цвет полностью отсутствует. Я перебираю шелковые и атласные платья, парчовые с узорами в виде выглядывающих из-за листьев животных, расшитые бархатные цвета шалфея и синего неба. Наконец останавливаю свой выбор на платье цвета темной бронзы и бросаю его на диван вместе с парой темно-синих перчаток. Порывшись в шкатулке с драгоценностями, нахожу серьги, которые сама же и подарила сестре. Одна серьга в виде луны, другая в виде звезды, а сделал их мастер Гримсен, заколдовавший эти серьги так, что надевшая их женщина становится красивее.

Выйдя к пристанционной площади, она увидела небольшое сборище местных кумушек, оживленно о чем-то судачащих. Если при ее приближении умолкнут, значит…

Умолкли, но не сразу. Солировала Гущина Татьяна, стоя к ней спиной. Ее толкнули, она оглянулась опасливо. Улыбнулась фальшивой улыбкой и торопливо скользнула в магазин. Но главное Евгения Петровна расслышать сумела.

Мне не терпится поскорее улизнуть из владений Локка и оказаться во Дворе Теней. Ничего я не желаю сейчас сильнее, чем повидать Таракана и Бомбу, услышать последние придворные новости и сплетни, оказаться в знакомых подземных комнатах.

Горе.

«Значит, вы полагаете, что именно так и будет?» – спросил Рейни. Судя по всему, ему такое даже в голову не пришло.

Но тех комнат больше нет, их разрушил Призрак, продавший нас Подводному королевству. Я даже не знаю, где он вообще сейчас находится, Двор Теней.

Антона после допроса задержали. Из-за того, что подозревают, будто он в соседнем лесочке труп подростка зарыл. Завез, прикончил и зарыл. Из соображений шкурных.

Кэри дала самый честный ответ, на какой была способна:

И не могу подвергать его опасности.

«Я понятия не имею, как будет. Но скоро мы это узнаем».

Открыв окно, сажусь за стол Тарин и прихлебываю крапивный чай, вдыхаю резкий соленый запах моря, смешанный со сладким ароматом дикой жимолости, слушаю шелест ветерка в вершинах елей. Я чувствую себя дома и одновременно тоскую по дому.

Нужно что-то делать, Евгения! Думай, кобыла ты старая!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Глава 6

Но что она могла?!

Кэри начало тошнить. Ее это почти рассмешило – в конце концов, она прожила в плавучем доме несколько лет. Но стоять на борту парусной лодки в открытом канале, да еще прижимая глазам бинокль, – это было совсем другое дело.

Дознание должно начаться в тронном зале дворца под Холмом, когда на небе появятся первые звезды. Я прибываю к Верховному Двору в бронзовом платье Тарин, с наброшенной на плечи шалью, мои пальцы обтянуты перчатками, а волосы собраны в свободный пучок. Мое сердце лихорадочно бьется, но я надеюсь, что никто не узнает об этом, как и о том, что я вся мокрая от пота.

Если только объявления развесить. Пусть отыщутся люди, кто видел у билетной кассы или на перроне мальчишку – Ивана Панфилова, из-за которого столько бед.

Бутч предлагал поставить «Букашку» на якорь, но Кэри и Рэй опасались, что стоячая лодка может выглядеть подозрительно. Хотя, конечно, лодка, бесцельно слоняющаяся взад-вперед была ненамного лучше. Минут через пятнадцать Бутч посоветовал им остановиться рядом с доком на противоположной парку стороне канала, где можно было затеряться среди других лодок, и Кэри, с трудом терпящая тошноту, уцепилась за эту возможность.

Будучи сенешалем Верховного короля, я была наделена определенными привилегиями, и хотя до этого восемь лет прожила в Эльфхейме без них, очень быстро успела привыкнуть к своему новому положению.

Они нашли свободное место и начали ждать. Приближалась полночь. Колкий холодный ветер завывал снаружи, вода громко билась о борт, а Кэри сидела на узкой скамейке у окна и пыталась дышать в одном ритме с волнами. Вскоре она почувствовала, как понемногу распускается узел тревоги в животе и высыхает пот на лбу.

Воды оставалось на донышке, да и та сделалась тухловатой. Аккумулятор в фонарике-брелке тоже сдувался, нужно беречь и то и другое.

Но сейчас я Тарин, поэтому, когда я протискиваюсь сквозь толпу, все смотрят на меня с подозрением и никто не уступает дорогу. Что ж, Тарин – дочь предателя, сестра изгнанницы и жена, подозреваемая в убийстве собственного мужа. Во взглядах окружающих я читаю жадное нетерпение увидеть спектакль с разоблачением, признанием вины и дальнейшим наказанием. Но при этом Тарин никто не боится. Для всех она хоть и возможная преступница, но при этом женщина смертная и слабая.

В 23:57 Кэри снова приложила бинокль к глазам и посмотрела в сторону парка. Рэй в нескольких футах от нее сделал то же самое.

Шурупы с дверных петель выкрутить удалось, и он выбрался в более просторное помещение, ну а толку? Темнота, духота и неясные шумы снаружи – вот и все бонусы.

Я полагаю, что это очень даже хорошо. Чем слабее кажется Тарин, тем легче будет убедить всех в ее невиновности.

«Видите что-нибудь?» – спросил Бутч с палубы. Он был в восторге от участия в полицейской операции, и с трудом это скрывал. Должно быть, это было самое большое событие в его жизни за долгие годы.

Я продолжаю пробираться к помосту, на котором возвышается трон, но смотрю не на него, а по сторонам. Мне кажется, что даже воздух, которым я дышу, пропитан присутствием Верховного короля Кардана. На секунду меня охватывает дикое желание бросить все, повернуться и убежать прочь, прежде чем он меня заметит.

Несколько раз ему слышался невнятный голос, однако свой подавать остерегся. Если человек, заперший его, поймет, что Ваня получил частичную свободу, то предпримет новую пакость.

Он остался все тем же суровым стариком, каким Кэри его помнила, с обветренной морщинистой кожей, копной спутанных седых волос и неизменным перегаром. В обычных обстоятельствах управлять лодкой в его состоянии было бы нарушением, но сейчас Кэри предпочла закрыть на это глаза.

Не уверена, способна ли я сделать то, что задумала.

«Деревья закрывают обзор», – громко прошептала она в ответ. «И стекло бликует даже при выключенном свете».

Как ему следует поступить, если он услышит за дверью голоса других людей, Ваня не решил. У киднепера могут быть сообщники.

«С деревьями я ничем помочь не могу, – отозвался Бутч, – а вот окна открываются наполовину».

У меня слегка кружится голова.

«Я не знала», – призналась Кэри.

В школе им рассказывали, что нужно делать, если тебя возьмут в заложники террористы. Типа, не спорить, выполнять требования, не провоцировать агрессию и ждать прибытия ОМОНа.

«Сколько ты прожила на лодке?» – спросил Рэй.

Я не знаю, смогу ли смотреть на него так, чтобы на моем лице не отражались чувства, которые я при этом испытываю.

Кэри, приятно удивленная тем, что он решил ее поддразнить, показала ему язык, а потом добавила: «Очевидно, недостаточно».

А если попадешь в лапы маньяка, то, наоборот, попытаться его разговорить, назвать свое имя, очеловечиться в его сознании.

Делаю глубокий вдох и такой же глубокий выдох. Напоминаю себе о том, что он не должен понять, будто перед ним стою именно я. Не узнал же он Тарин, когда она надела мое платье! Вот и сейчас меня в ее платье узнать не должен.

Голос в рациях безжалостно прервал самый теплый момент, случившийся между ними за весь день. Вызывал Лейтенант Хиллман.

Все это в Ваниной ситуации не работало. Не с кем очеловечиваться, не с кем быть покладистым и незаметным.

«Внимание всем постам. Говорит Первый. Курьер забрал груз, припарковался и идет к пункту назначения».

«Кроме того, не забывай, – говорю я себе, – если ты не справишься, то тебя вместе с Тарин ждут большие неприятности».

Странно, что еду не приносят. Может, забыли о нем?

Хиллман дежурил на втором этаже клуба «Уинд-Джеммерс», откуда открывался отличный обзор на большую часть парка, включая мост. Он пользовался условными, оговоренными заранее терминами, чтобы избежать утечки информации по линиям связи, которые часто взламывались любопытными гражданами, любившими прослушивать полицейские частоты. Рейни – курьер, сумка с деньгами – груз, пункт назначения – мост. Похитителя нужно было называть «цель», а Джессику – «объект».

Есть Ивану хотелось до тошноты, до судорог в желудке. Шоколадку, обнаруженную в рюкзаке, он с жадностью проглотил еще накануне и пожалел об этом дважды – не оставил себе пищевого припаса и выпил много воды.

«Говорит Четвертый. Вижу пункт назначения», – доложила Кэри, найдя наконец угол, под которым хорошо просматривался мост. «Поблизости никого».

Когда выпьет последние миллиграммы, что делать будет? Употреблять свою урину по совету супервыживальщика Тимофея Баженова Иван не готов психологически, хотя… А что делать?

Неожиданно вспоминаю все доводы Виви, когда она пыталась доказать мне, что это плохая затея – пытаться выдать себя за Тарин. Она права. То, что я сейчас делаю, – это глупость. Безумие. По приговору я должна оставаться в изгнании до тех пор, пока не получу высочайшего помилования, в противном случае меня ждет смертная казнь.

Вон у той стеночки ведерко, его Иван обнаружил, когда выбрался на относительный простор. Подходящая для его целей емкость.

«Говорит Второй», – раздался голос офицера Джейми Кастильо, которая маскировалась под бездомную в парке. «Курьер только что прошел мой пост с западной стороны кафе. Вижу только двух бездомных. Оба были тут весь день. Оба выглядят спящими».

— Вы по собственной доброй воле пришли свидетельствовать?

«Присматривай за ними, Второй», – сказал Хиллман. «Мы не знаем, как выглядит цель. Возможно все».

— Да, сэр.

«Так точно, Первый».

— Тогда ваше свидетельство будет неполным, если вы не ответите на мои вопросы. Мне нужно знать, что произошло в саду.

«Ребята, надеюсь, вы меня слышите», – прозвучал взволнованный громкий шепот Тима Рейни, переданный его микрофоном-петличкой. «Я в парке и иду к мосту».

«Да ладно…» – еле слышно пробормотал Рэй. «Этот парень решил устроить нам прямую трансляцию?»

— О Боже! — тихо произнес Бакнер — это была мольба дать ему силы.

Кэри бросила на него укоризненный взгляд.

«Рэй, он нервничает. Будь с ним помягче».

Он склонил голову, уставился в пол, и когда снова поднял лицо, на нем блеснули при свете лампы капли пота.

«Внимание всем постам. Говорит штаб», – сказал Мэнни Суарез из фургона на парковке торгового центра. «Мы наблюдаем территорию и пока не видим никакого движения, кроме курьера. Он в двадцати метрах от пункта назначения».

Кэри посмотрела на часы: 23:59. В дальнем конце бухты затарахтел лодочный мотор. В доках перекрикивались морские котики, любившие загорать там днем. Свистел ветер, плескались волны. Не считая этого, стояла тишина.

— Я вышел в сад, — начал он. — Ночь была холодная, тихая. Я вошел и тут же услышал… женский смех и еще какой-то звук. Что-то вроде как животное, будто… хрюканье.

«Движение вдоль улицы Минданао по направлению к парку», – раздался незнакомый возбужденный голос.

Он замолчал, голову его снова опустилась.

«Назовитесь», – рявкнул Хиллман. «И не используйте имена собственные».

— Продолжайте, — велел Вудворд.

«Виноват, сэр. Говорит Третий. Транспортное средство приближается к парку по… улице, ведущей к нему. Похоже на мотоцикл».

— Ну… я пошел туда, на звук. Туда, вглубь. Помню, остановился оглянуться на дом. Мне казалось, я от него ужасно далеко ушел. Потом пошел снова, пытался найти эту женщину. И нескольких минут не прошло, как нашел. — Бакнер запнулся, сделал глубокий вдох, будто собираясь с силами для продолжения. — Она там лежала на спине, под яблоней. Лежала, ноги широко развела, будто хотела расколоться снизу посередине. А на ней был… вот тот, кого я видел. Он на нее наваливался, будто копье всаживал. И каждый раз вот так хрюкал, когда опускался, а у нее глаза были закрытые, и она смеялась.

Кэри сообразила, что Третий – это офицер Роджер Джентри. Подразделение Западного Лос-Анджелеса было небольшим, и в такое время суток им не хватало людей, поэтому Хиллман задействовал всех свободных офицеров, и Джентри в том числе. По их меркам он был салагой, прослужил меньше года, как и Кастильо, но был совсем не таким уверенным, очевидно, куда менее способным.

— Тот, кого вы видели? — переспросил Вудворд. — Что же именно вы видели?

«Кто еще что-нибудь видит?» – спросил Хиллман.

Бакнер посмотрел прямо в глаза магистрата, челюсть у него отвисла, и пот катился по лбу.

«Вы это слышите?» – спросил Тим Рейни чересчур громко – похоже, забыл, чт ему никто не ответит. «Кажется, кто-то едет».

— Это было что-то… похожее на человека, только… у него была темная шкура, кожистая такая. Лица я не разглядел… не хотел разглядывать. Но он был здоровенный. Таких тварей я никогда в жизни не видал. Он так и колотил по ней. Женщина широко расставила ноги, а он сверху на нее падал, а она смеялась. Я видел, как шевелится у него спина… как вроде какие-то шипы вдоль всего хребта. И тут он вдруг выбросил голову в сторону и так жутко застонал, и женщина тоже закричала. Он с нее встал и был… ну, семь или восемь футов ростом. — Бакнер остановился. Глаза у него остекленели. — Я видел, женщина была вся в крови, там, в тайных местах. Зверюга отодвинулась, и тут… тут из сада еще одна тварь вышла и встала на колени рядом с нею.

— Что это было?

«Говорит Второй», – подала голос Кастильо из своего импровизированного укрытия возле кафе. «Вижу. Это мотоцикл. Не могу сказать, какой именно, но маленький и похож на «Хонду». Никого, кроме водителя. Въехал в парк и движется по служебной дороге вдоль южного края в общем направлении пункта назначения и курьера».

Вудворд зажал в пальцах чашку, ладонь его стала влажной.

Кэри тоже его заметила. Мотоцикл мчался по служебной дороге по краю парка вдоль воды. Она перевела бинокль на Тима Рейни, напряженно стоящего посредине моста и крепко сжимающего сумку в правой руке.

— Не знаю. С белыми волосами и лицом младенца. Только это был кто-то вроде карлика, и кожа вся серая и сморщенная, как у дохлой рыбы. Он встал рядом с ней на колени, потом наклонил голову, а потом… потом из пасти у него вылез страшный длинный язык, и… — Бакнер замолчал, крепко зажмурился и замотал головой. — Не могу сказать, — прохрипел он. — Не могу!

Вудворд сделал глоток и поставил чашку на стол. Он сдерживался, чтобы не глянуть в сторону Рэйчел Ховарт. Слышно было, как Мэтью собрался и был готов записывать дальше.

«Говорит Первый», – сказал Хиллман. «Ружье готово. Где сейчас транспортное средство?»

— Вы должны, — мягко напомнил Вудворд.

«Говорит Четвертый», – ответил Рэй. «Вижу его. Ездок один, движется со скоростью около ста километров в час по служебной дороге. Поворачивает направо, это север, общее направление пункта назначения».

Бакнер испустил звук, похожий на всхлип. Грудь его дрожала. Он взмолился:

«Кажется, кто-то на мотоцикле», – объявил Тим Рейни. «Вы знаете, кто это? Это он? Джессика с ним?»

«Четвертый, это Первый», – сказал Хиллман, игнорируя болтовню Рейни. «Ты видишь оружие? Ружье, приготовится».

— Я буду проклят, буду гореть в Аду за эти картинки у меня в голове!

«Ружье готово», – ответил снайпер рядом с Хиллманом на втором этаже яхт-клуба.

«Говорит Четвертый. Не вижу оружия. Но я не уверен из-за темноты и скорости транспортного средства».

— Вы действуете как добрый христианин, сэр. Вы были зрителем этого греха, не его участником. Я прошу вас продолжать.

«Ружье, по моему сигналу», – сказал Хиллман.

«По вашему сигналу», – спокойно ответил снайпер.

Бакнер вытер рот рукой, пальцы мелко дрожали. Цвет его кожи стал серым, черные впадины легли под глазами. Он сказал:

Кэри наблюдала, как мотоциклист ударил по тормозам и резко встал на заднем колесе. Когда переднее колесо снова коснулось дороги, водитель скрутил байк почти что в сплошное кольцо, трижды крутнулся на месте, пока смог снова выровняться, и погнал обратно, в том же направлении, откуда приехал.

«Говорит Четвертый», – быстро сказала она. «Отставить ружье. Повторяю, оставить ружье. Думаю, у нас тут просто любитель покататься».

«Ружье, отставить», – приказал Хиллман.

— Этот карлик… он был похож на младенца. Белые волосы. Падший ангел, я тогда подумал. Весь съежился, когда был брошен в Бездну. Я видел, как у него вылез язык… мокрый, блестящий, как сырое мясо. А потом… потом этот язык полез внутрь женщины. В ее окровавленные тайные места. Она дергалась и вопила, а этот язык шевелился у нее внутри. Я хотел закрыть лицо, но не мог даже руками шевельнуть. Я должен был стоять и смотреть. Как будто… как будто меня кто-то заставлял стоять и смотреть, а я хотел только спрятать лицо и взмолиться, чтобы Бог избавил меня от этого зрелища. — Голос его сел, и на секунду Вудворд испугался, что старик сейчас разрыдается. Но Бакнер сказал: — А потом эта тварь… она убрала язык обратно, весь в крови. Кровь с него капала. А эта женщина радостно улыбалась, как новобрачная.

Мотоциклист, как и следовало ожидать, вернулся по служебной дороге ко входу в парк, а оттуда – на Минданао.

— Мэтью? — Горло у Вудворда так свело, что даже говорить разборчиво приходилось с усилием воли. — Ты записываешь?

«Кто видит курьера?» – резко спросил Хиллман.

— Чтобы такое не записать, — сухо ответил Мэтью, — надо быть глухим.

«Говорит Четвертый», – откликнулась Кэри. «Курьер взволнован, но невредим. Стоит на месте, не знает, что делать».

— Да, конечно. Что ж, я уверен, что это новая ступень в твоей карьере секретаря суда. — Вудворд рукавом стер с лица испарину. — Для меня это воистину открывает новую дверь, которую я предпочел бы держать на запоре.

«Откровенно говоря, я тоже не знаю», – признал Хиллман. «Давайте быть начеку, ребята. Возможно, это был отвлекающий маневр».

«Кто-нибудь придет за мной?» – спросил Рейни, будто услышав Хиллмана. «Мне стоять тут? Я буду стоять, пока не получу сигнал».

— Там был еще один, — сказал Бакнер. — Такой, который был сразу и женщина, и мужчина.

«Да заткнись ты ради бога», – пробормотал Рэй, прикрывая рукой микрофон, чтобы его слышали только Кэри и Бутч. Кэри не ответила.

Минут через десять Кэри увидела, как Рейни, все еще стоявший на мосту, проверяет телефон.

«Надеюсь, вы меня слышите», – сказал он. «Мне только что пришло сообщение. Там говорится: «Вызвав полицию, вы подорвали мое доверие. Вы упустили возможность вернуть себе грешного ребенка. Теперь я должен решить, изгнать ли демона самому или простить вам непослушание и дать еще один шанс очистить ее душу. Ее судьба была в ваших руках. Теперь она в моих». Он знал, что вы тут. Ваш хитроумный план не сработал. Я даже не знаю, выйдет ли он на связь еще раз. Если моя дочь умрет, вы будете виноваты!»

Ни Вудворд, ни Мэтью не шевельнулись и не сказали ни слова. В тишине слышалось только хриплое дыхание Вудворда. Впрочем, нет — через открытый люк долетало далекое карканье вороны. Мэтью обмакнул перо в чернильницу и ждал.

На последней фразе он сорвался на крик, его голос надломился от ярости. Его было слышно через бухту даже без микрофона. Кэри видела, как он упал на колени, отбросил сумку, закрыл лицо руками и зашелся в рыданиях. Его боль была слишком хорошо ей знакома.

Он горевал, как может горевать только родитель, у которого навсегда отняли ребенка. Кэри помнила, как точно так же рыдала, когда похитили ее дочь, и как ничего не могла с собой поделать.

— Да не будет никем сказано, — хрипло произнес магистрат, — что мы, ведя допрос, не перевернули все камни, невзирая на то что может под ними обнаружиться. Расскажите нам об этом третьем существе, мистер Бакнер.

Она выскочила из каюты и едва добежала до края палубы, когда ее стошнило в океан.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Джессика Рейни перебирала пальцами, чтобы они снова не затекли. Ее руки были связаны за спиной и примотаны веревкой к вертикальной трубе, опираясь на которую она сейчас сидела. Бетонный пол под ней был жестким и холодным. С потолка свисала на проводе одинокая флуоресцентная лампочка и нервно мигала, не давая девочке уснуть.

Она не знала, сколько пробыла здесь, но за это время ночь успела сменить день – это было видно сквозь тонкие трещины в стене. Когда она только очнулась, сквозь них пробивался солнечный свет, но сейчас они расчерчивали стену черной паутиной.

Поначалу Джессика только и делала, что кричала и пыталась высвободиться. Она звала на помощь. Звала своих родителей. Звала даже своего младшего брата Нейта, будто он мог ее спасти. И все это время она так яростно дергала веревки, связывавшие ее запястья, что жесткий ворс глубоко врезался в кожу, и в конце концов несколько капель крови неслышно упали в пыль у трубы.

Примерно тогда же она обратила внимание, что на ней чужая одежда. Кто-то забрал ее школьное платье и вместо него надел какой-то самодельный, криво сшитый балахон из мешковины, доходивший ей до колен. Ткань была такой грубой и колючей, что не будь у Джессики столько болезненных ушибов и ссадин, она бы извелась от желания почесаться. О том, кто и как именно ее переодевал, она предпочитала вообще не думать.

Растратив все силы на крики и попытки вырваться, девочка притихла. Уровень адреналина в крови упал, и она замерла, стараясь вспомнить, что с ней приключилось. Последней картинкой в ее голове был большой холм на Рис-стрит, на который она взбиралась на своем велосипеде, когда почувствовала острую боль в спине. Это было похоже на электрический разряд, который можно случайно получить, если дотронешься до железной дверной ручки после того, как пройдешь по шерстяному ковру, только в сто раз сильнее.

Глава 12

А потом все потемнело. Она пришла в себя уже в этой комнате, в пятне света примерно метрового радиуса вокруг нее. Судить о размерах комнаты было сложно, но Джессика была почти уверена, что стены были сделаны из такого же не то бетона, не то асфальта, как и пол. Когда она кричала, они заглушали звук и не давали ему вырваться наружу.

Спина девочки болела, но не так, как все остальное тело, которое, по большей части, затекло от долгого сидения в неудобной позе. Там было одно пятно, которое ощущалось, как ожог. Это было то же самое место, которое внезапно заболело у нее на велосипеде, и, чем дольше она размышляла, тем больше склонялась к выводу, что кто-то ударил ее электрохлыстом. Ей рассказывали о таких на уроке истории, когда они проходили скотоводство в западных штатах. Фермеры иногда пользовались такими устройствами, чтобы загонять скот. Ее учитель, мистер Хенсарлинг, говорил, что для коровы это небольшой разряд, но для человека он опасен.

Глаза Бакнера блестели, будто встающие перед мысленным взором образы выжигали из них зрение.

Когда первичный шок притупился, Джессика поняла еще кое-что: она сильно проголодалась. Последний раз она ела в школе, а сейчас была поздняя ночь. Однако, никто не приходил, чтобы покормить ее или даже проверить, жива ли она. Все эти часы она провела в тишине, нарушаемой только звуками собственного голоса и редким лязгом труб.

— Оно вышло из сада, когда этот карлик ушел, — вспомнил он. — Я поначалу принял его за голую женщину. Только повыше прочих женщин и страшно худую. Она — или оно — была с черными длинными волосами. Не помню, черными или темными. У нее были сиськи, я это явственно видел. А потом я увидел, что у него еще есть, и чуть не упал. — Бакнер подался вперед, жилы выступили на шее. — Два камня и целый ярд. Прямо там, где у женщин корзинка. Этот ярд уже был готов к делу, и ведьма, когда это увидела, так заулыбалась, что у меня сердце застыло. А эта тварь легла рядом с нею, и она стала… стала вылизывать палку этой твари.

Меня бросили сюда умирать? Я больше никогда не увижу свою семью? И даже никогда не узнаю, кто это со мной сделал?

— Кого вы имеете в виду под словом «она»? — спросил Вудворд.

В этот момент лампочка у нее над головой окончательно перегорела. Слишком уставшая и охрипшая, чтобы кричать, девочка просто крепче прижалась к трубе, будто ища защиты.

Через несколько секунд в дальнем углу комнаты что-то зажужжало, и там загорелась тусклая синеватая аварийная лампа. Глаза Джессики постепенно привыкли к полутьме, и в углу под лампой она заметила что-то, чего не видела раньше. Она прищурилась, надеясь, что это поможет разглядеть силуэт получше, и наконец различила очертания человеческой фигуры.

— Ее. Вон, в камере. Ведьму. Рэйчел Ховарт.

«Эй!» – радостно позвала она. «Вы, в углу, вы меня слышите?»

Ответа не последовало. Джессика присмотрелась получше и заметила, что фигура, безвольно завалившаяся на бок в углу, выглядит странно. Похоже на человека, но не человек. Девочка растерянно смотрела на темные очертания, пока вдруг не поняла, что было перед ней – скелет человека.

Джессика Рейни обнаружила, что опять способна кричать.

— Хорошо. — Вудворд снова стер пот со лба. Стены тюрьмы будто смыкались над ним. Единственной в буквальном смысле слова отдушиной был люк в потолке, где виднелся квадрат серых туч. — Продолжайте.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— А потом… потом было еще больше греха и безобразия. Ведьма перевернулась, встала на четвереньки, и стало видно, что у нее сзади. Тогда этот полумужчина-полуженщина взялся за свой шпиль и залез на нее сверху. Я видел… такое видел, чего ни один христианин видеть не должен, сэр. Я вам точно говорю, в жизни я повидал виды, но в голове у меня все было в порядке. А теперь нет. Спросите мою Пэшиенс. Она вам скажет, я теперь ни к чему не пригоден.

— Это создание — полумужчина-полуженщина — продвинуло в мадам Ховарт свой пенис?

— Да, сэр. Эта штука запихнула свой ярд сзади.

— Не будем вдаваться в такие подробности, — сказал Вудворд с побелевшим лицом. — Что за этим воспоследовало?

— Вос… что, сэр?

— Воспоследовало. Что случилось после того, как это создание… — Вудворд помолчал, подыскивая подходящее слово, — завершило свое дело?

— Оно с нее слезло и пошло себе. А ведьма встала и начала одеваться. И тут вдруг кто-то назвал меня по имени, прямо над ухом, и я повернулся посмотреть, кто это.

— И вы увидели?

— Ну… я сильно был напуган. Там за мной стоял какой-то человек… и у него будто и лица не было. Только рот… это я помню. И он сказал: «Джеремия Бакнер, беги домой». И все. Наверное, я так и сделал, потому что следующее, что помню, это что лежу в кровати, весь в поту, и трясусь. Пэшиенс крепко спала, наверное, завороженная. Помню, петух закричал, и тогда я понял, что демоны ночи ушли.

— В это утро вы рассказали своей жене, что случилось?

— Нет, сэр. Мне было стыдно рассказывать Пэшиенс такие вещи. И еще я очень боялся, что ведьма убьет ее за то, что слышала. Я никому ничего не рассказал, даже когда услышал, что Элиас Гаррик видал. Потом мне Лестер Крейн говорил, что Стивен Дантон тоже такое видел — три твари с ведьмой, только они свои мерзости творили в доме, где жила до этого семья Пул, рядом с фермой Дантона. И я все равно держал язык за зубами.

— Что заставило вас переменить решение и сообщить о том, что вы видели? — спросил Вудворд. — И кому вы об этом рассказали?

— Я решил… после того, как нашли кукол в доме ведьмы. Я пошел прямо к мистеру Бидвеллу и все ему рассказал.

— Мне следует поговорить с мистером Дантоном, — сказал Вудворд Мэтью. — Отметь, пожалуйста, у себя.

— Не получится, — ответил Бакнер. — Он забрал всю свою семью и уехал два месяца назад. И дом Дантона после этого сгорел. А Лестер Крейн со своим выводком примерно тогда же собрал вещи.

Вудворд на минуту замолчал, приводя мысли в порядок.

— Вы знали Дэниела Ховарта?

— Да, сэр.

— Что он был за человек?

— Ну, молодой он был. Лет сорок, может, сорок пять. Большой такой. Его чтобы завалить, действительно нужен был демон, это я вам точно говорю!

— Вам выпадали случаи видеть мистера Ховарта вместе с женой?

— Да нет, не много. Дэниел был сам по себе. Не слишком общительный.

— А его жена? Она была общительна?

— Ну… тут не мне судить. Дэниел вот с этой женщиной были здесь года три. У него был приличный кусок земли, купил он его у голландца по имени Нидекер. У того голландца жена умерла родами, ребенок тоже не выжил, так он и решил все бросить. Дэниел был всегда такой спокойный. И ничего ему ни от кого не было надо вроде как. — Бакнер пожал плечами. — А женщина… ну, она, может, и хотела быть общительной, да только всегда выходила суматоха.

— Суматоха? Какого рода?

— Да вы на нее посмотрите, сэр. Если сможете вынести после того, что я вам рассказал. Она же помесь ниггера с испанцем. Вы захотели бы с ней сидеть на одной скамье в церкви?

— Ведьма ходила в церковь? — приподнял брови Вудворд.

— Пока не ударилась в ведьмовство, — пояснил Бакнер. — Она ходила два или три воскресенья. И никто рядом с ней не садился. От них, от португашек, вонь идет.

— То есть ее появление в церкви не приветствовалось?

— Да никто ей не мешал делать что хочет. Кто бы стал не пускать ее в дом Отца Нашего? Я только помню, как когда она в последний раз показалась там, кое-кто — я помню кто, только не скажу, — запустил в нее перед входом тухлым яйцом. Прямо в голову, сбоку. И знаете, что она сделала?

— Что?

— Села прямо на скамью как есть — с грязными волосами, с этой вонью, со всем — и не шевельнулась, пока преподобный Гроув не сказал последнее «Аминь» часа через четыре. Конечно, он малость поспешил — воняло-то в церкви будь здоров.

Краем глаза Мэтью заметил шевеление. Он поднял глаза, когда кончил записывать, — и увидел, что Рэйчел Ховарт стоит возле решетки, стиснув зубы, и на лице ее можно прочесть одну лишь свирепость. Правая рука женщины взметнулась в воздух — яростный жест, который заставил Мэтью крикнуть:

— Магистрат!

От одного этого крика у Вудворда могли вылететь остатки волос на голове. Он резко обернулся, а Бакнер издал сдавленный крик ужаса и поднял руку, защищая лицо от несомненного для него удара сатанинского пламени.

С громким треском рука женщины ударилась в решетку. Осколки темной красновато-коричневой чашки упали на солому. Мэтью увидел в пальцах женщины ручку от чашки — остальное было разбито вдребезги.

— Я допила чай, — сказала Рэйчел. Разжав пальцы, она уронила последний фрагмент на пол, внутрь камеры. — В таком виде хотела Лукреция Воган ее получить?

— Да, в таком. А тебе, Мэтью, спасибо, что помог мне облегчить пузырь. Не мог бы ты теперь собрать для меня осколки?

Магистрат обтер лицо рукавом и попытался призвать к порядку колотящееся сердце. Мэтью пришлось встать на колени и полезть рукой в камеру женщины, чтобы собрать все осколки. Она стояла над ним, и без того пугающая, но теперь, после рассказа фермера Бакнера, — совершенно внушающая ужас, пусть даже Мэтью был одарен способностью рассуждать здраво.

— Погодите, — сказала она, когда он начал вставать. Опустив руку, она подобрала кусочек, который он пропустил. — Возьмите и этот тоже.

Она положила осколок в протянутую ладонь, и Мэтью немедленно убрал руку сквозь решетку.

Вудворд положил осколки в корзину мадам Воган.

— Давайте продолжать, хотя, должен сознаться, мой ум сейчас представляет собой такую же неразбериху, как осколки этой разбитой чашки. — Он обеими руками потер виски. — Мэтью, у тебя есть вопросы к свидетелю?

— Да, сэр, — ответил он с готовностью и приготовился записывать собственные слова. — Мистер Бакнер, давно ли вы вынуждены ходить с этой тростью?

— С тростью? Ну… лет восемь, девять. Кости сдают.

— Насколько я понимаю, той ночью в саду вы были в ужасе. Ужас придает силу ногам, это я тоже знаю. Но когда та личность у вас за спиной сказала: «Джеремия, беги домой», вы действительно побежали?

— Не знаю. Наверное, да, потому что оказался у себя в кровати.

— Вы не помните, как бежали? Не помните, была ли боль в ногах?