Лабрадора едва ли не с первых дней жизни обучали находить бензин, керосин, жидкость для заправки зажигалок, разбавители и растворители для красок, масло. Именно эти средства обычно берут на вооружение преступники, когда хотят, чтобы пожар возник быстро, от одной спички. При использовании катализаторов жидкость либо растекается, либо образует лужицы. Она проникает в ткани, постельное белье, половое покрытие. Она затекает под мебель или просачивается в трещины в полу. Катализаторы не растворяются в воде, поэтому смыть их довольно трудно, так что если Перчик ничего не обнаружил, то, вполне вероятно, ничего и не было.

Я долго лежала, прислушиваясь. Огонь казался нарисованным, от него не шло тепла. Когда я дотронулась рукой до своего лица, оно горело, а рука была ледяной. Я начала дрожать. Я встала и вернулась в соседнюю комнату.

— Наша главная задача — выяснить, что именно было в доме, чтобы начать рассчитывать топливный коэффициент, — продолжала Люси. — Тогда мы сможем лучше представлять, сколько чего требовалось, чтобы получить такой результат.

— Привет, — сказал он. — Я думал, вы пошли спать. — Он улыбнулся холодно и невозмутимо, — подбодритесь, не надо быть такой грустной. Что с вами? Выпейте еще немного.

— Мы видели расплавленный алюминий и стекло. Видели, как сильно обгорели участки тела, не защищенные стеклянной дверью, — сказала я. — Судя по всему, жертва находилась внизу, предположительно в ванной, когда ее настиг огонь.

— Надо иметь богатое воображение, чтобы представить, как такой пожар мог начаться в отделанной мрамором ванной.

— Нет, спасибо, — сказала я, — мне ничего не хочется.

— А как насчет электричества? Короткое замыкание или что-то в этом роде? — спросила я.

У меня ныло в груди.

Над шоссе, примерно в миле от нас, появились желтые и красные огни мотеля.

— С электричеством там все было в порядке. Когда огонь добрался до проводов и изоляция не выдержала высокой температуры, произошло короткое замыкание, и сработали предохранители. На мой взгляд, произойти должно было именно это, независимо от того, был поджог или нет. Сейчас определить что-либо трудно, предстоит еще многое изучить, и, конечно, надо дождаться результатов лабораторных анализов. Но что бы ни вызвало возгорание, огонь распространился очень быстро. Достаточно посмотреть на пол. Есть четкая разделительная линия между глубоко прогоревшим деревом и тем, которое лишь покорежилось и почернело сверху.

Мы стояли, глядя друг на друга. Он сказал:

— Опять первый этаж? — спросила я, уже предчувствуя, что самые мрачные мои подозрения, те, которыми я ни с кем еще не делилась, получают дополнительное обоснование.

— Одевайтесь, я провожу вас, — и подал мне пальто.

— Вероятно. Кроме того, о скорости распространения и силе пожара можно судить по той картине, которую увидели пожарные, когда прибыли на место через семнадцать минут после срабатывания сигнализации. — Люси помолчала, потом продолжила: — Ванная, возможный кровоподтек на виске у левого глаза. Может, она принимала ванну или душ? Надышалась угарным газом, потеряла сознание, упала и разбила голову?

— Судя по всему, в момент смерти она была полностью одета и обута, — напомнила я. — Если сигнализация срабатывает, когда человек принимает ванну или душ, он не станет терять время на одевание. Да и вряд ли успеет.

Я просунула руки в рукава и натянула шляпу.

Люси добавила звука и подстроила басы. Звон колокольчиков почему-то вызвал ассоциацию с ладаном. Как бы мне хотелось устроиться сейчас на солнышке рядом с Бентоном и уснуть. Как бы мне хотелось неспешно прогуливаться утром по пляжу, чувствуя подкатывающую к ногам океанскую волну. Как бы мне хотелось вспоминать Кеннета Спаркса таким, каким я видела его в последний раз.

— А вот эта вещь называется «Охота на волка», — сообщила Люси, сворачивая к белокаменному зданию «Шелл фуд март». — Может, именно этим мы и занимаемся, а? Охотимся на большого серого волка.

Мы спустились по лестнице.

— Нет. — Я покачала головой. — Боюсь, мы имеем дело с драконом.

Я думала:

Люси обтянула ветровку, чтобы прикрыть висящую на поясе кобуру с пистолетом, и, повернувшись ко мне, шепнула:

«Девицы умрут от смеха, если я расскажу им про все это. Просто умрут».

— Ты ничего не видела. Если Тьюн узнает, мне достанется по первое число.

Мы вышли на улицу, и на углу он остановил такси.

— Общение с Марино явно не пошло тебе на пользу, — заметила я.

— Джадд-стрит, не так ли?

Капитан действительно славился тем, что плевал на инструкции и правила и нередко возил домой пиво в багажнике служебной машины.

Я села в машину. Он протянул деньги шоферу.

Люси вошла в мотель, а я с сомнением покачала головой. Вряд ли ей удастся кого-то обмануть в грязных ботинках, потертых синих брюках с множеством карманов да еще и с прочно въевшимся во все это крепким запахом дыма. В ожидании племянницы под звуки клавишных и колокольчика я поймала себя на том, что начинаю клевать носом. Она вернулась на удивление быстро, с шестибаночной упаковкой «Хайнекена», и мы поехали дальше в сопровождении флейт и перкуссии. Я снова начала засыпать, как вдруг увидела прямо перед собой оскаленные белые зубы и мертвые глаза серовато-голубого цвета вареных яиц. В черной воде колыхались, струясь, шелковистые, с золотистым отливом волосы, а то, что осталось от тела, обволакивала тонкая блестящая паутина, хитроумно сплетенная из нитей расплавленного стекла.

— Все в порядке? — обеспокоенно спросила Люси, бросая на меня внимательный взгляд.

— Доброй ночи, — он притронулся к шляпе.

— Да. Кажется, я просто уснула.

— До свиданья, — сказала я.

Мотель «Джонсон» уже маячил на другой стороне шоссе. Это было кирпичное строение с полосатым красно-белым навесом и подсвеченной желтыми и красными лампочками вывеской, которая сообщала, что заведение открыто круглосуточно и снабжено кондиционерами. Табло «МЕСТ НЕТ» на слове «нет» было погружено во тьму, что вселяло надежду в усталых путешественников, ищущих хоть какого-нибудь пристанища. Мы вышли из машины, и Люси позвонила. Первым к двери подошел громадный черный кот, затем из полумрака фойе материализовалась внушительных размеров женщина.

— Нам должны были зарезервировать два места, — сказала Люси.



— Контрольное время — одиннадцать утра, — заявила женщина, занимая свое место за стойкой. — Могу дать пятнадцатый номер. Это в конце коридора.

— Мы из АТО.

Вернулась я рано, — еще не было двенадцати. У меня была маленькая комната на втором этаже. Я платила за нее два шиллинга в неделю.

— Об этом, милочка, я уже догадалась. Ваша главная была здесь. Все оплачено.

Табличка над дверью извещала, что чеки не принимаются, но поощряется использование «Мастер кард» и «Виза», и я с благодарностью подумала о предусмотрительности Макговерн.

Раздевшись, я легла, но никак не могла согреться. В комнате было холодно и одновременно душно. Как будто я лежала в тесной и темной коробке. Кто-то, проходя мимо по улице, громко распевал:

— Вам нужны два ключа? — спросила женщина, открывая шкафчик.

— Да, мэм.



Хочу отведать хлеба,
Поджаристого хлеба,
Еще кусочек хлеба,
Бом — бом, —



— Пожалуйста, милочка. Там у вас две хорошие кровати. Если не застанете меня на месте, когда будете уходить, просто положите ключи на стойку.

— Приятно, что вы заботитесь о безопасности, — шутливо сказала Люси.

и повторял это снова и снова.

— А как же! В каждом номере двойные двери.

— А как с обслуживанием? — продолжала моя племянница.

Я подумала:

— Обслуживаем, пока автомат с колой не сломается, — хитро подмигнув, ответила хозяйка.

Лет шестидесяти, с крашеными рыжими волосами и вставными зубами, коренастая, она с трудом помещалась в коричневые слаксы и желтый свитер. Ее слабым местом были, очевидно, черно-белые коровы. Резные и керамические, они стояли на полках и столиках и даже висели на стене. Небольшой аквариум населяла разносортная мелюзга, включая головастиков.

«Ну и песня! Идиотская какая-то. Мелодия — просто жуткая. И слова не лучше». Но слова песенки снова и снова вертелись у меня в голове.

— Разводите сами? — не удержавшись, спросила я.

Она смущенно улыбнулась.

Я вспомнила о своих нарядах и едва не расплакалась.

— Ловлю в пруду на заднем дворе. Один недавно превратился в лягушку и утонул. А я и не знала, что лягушки не живут в воде.

— Мне нужно позвонить по автомату, — сказала Люси, открывая дверь кабинки. — И кстати, куда исчез Марино?

— Думаю, они отправились пообедать.

С одеждой всегда одно несчастье. Постоянно нужно быть хорошо одетой, просто до зарезу. Над плохо одетыми девушками все смеются. И эти вечные разговоры. «Как она прекрасно одета…» Как будто и так не понятно, что ты сама только и мечтаешь о том, как выглядеть получше и раздобыть модное платье. Хочешь этого как сумасшедшая. И эта болтовня и насмешки, треп и насмешки, постоянные насмешки. И витрины магазинов презрительно смеются тебе в лицо. Ты смотришь на себя в зеркало и видишь, как некрасиво помялась сзади юбка. Ты вспоминаешь про свое дешевое белье. Смотришь на это убожество и думаешь: «Клянусь, я сделаю все, чтобы иметь красивые вещи. Все, что угодно, лишь бы их иметь».

Люси исчезла вместе с пакетом из «Бургер кинг», и я подумала, что звонить она будет Джанет и что есть нам придется остывшие чизбургеры. Прислонившись к стойке, я заметила на столе нашей хозяйки местную газету, первую страницу которой украшал броский заголовок: «ФЕРМА МЕДИАМАГНАТА УНИЧТОЖЕНА ПОЖАРОМ». Среди разбросанных по столу бумажек я заметила повестку, пару извещений, обещавших денежное вознаграждение за информацию о преступниках, и несколько афишек с бледными фотографиями насильников, убийц и воров. И все же округ Фокер оставался типичной сельской глубинкой, где люди, убаюканные тишиной, до сих пор ощущают себя в безопасности.

— Надеюсь, вы по ночам работаете не одна, — как бы вскользь заметила я, уступая неистребимой привычке всегда и везде предостерегать людей от возможной беды.

«Но ведь это же не навсегда? — подумала я. — Ужасно, если так будет всю жизнь. Нет, это невозможно. Что-то должно произойти». А потом я подумала: «В чем дело? Я бедная, я плохо одета. Ну и что? Вполне возможно, что так будет всегда. И ничего в этом страшного нет».

— У меня есть Пикуль, — ответила она, с теплой улыбкой показывая на черного кота.

— Интересная кличка.

Впервые в жизни такие мысли пришли мне в голову.

— Только оставьте где-нибудь открытую банку с пикулями, и он тут как тут. Запустит лапу и вылавливает, как рыбку. Еще котенком повадился.

Пока мы разговаривали, Пикуль сидел на пороге комнаты, где, вероятно, проживала его хозяйка. Кот не сводил с меня желтых, похожих на золотые монетки глаз, его пушистый хвост едва заметно подрагивал. Вид у любителя солений был усталый.

Люди, у которых нет денег, люди, проживающие убогую жизнь, — может быть, я стану одной из них. Вон они, снуют, как мокрицы, когда ткнешь палкой в их гнездо. И лица у них мокричного цвета.

В дверь позвонили, и моя собеседница впустила мужчину в безрукавке с перегоревшей лампочкой.

— Я снова к тебе, Хелен.



Будто некое вещественное доказательство, он протянул лампочку.

Она достала из шкафчика коробку. Люси все еще разговаривала, и я не стала торопить ее, хотя тоже хотела позвонить. Бентон наверняка уже добрался до Хилтон-Хед.

Я проснулась и поняла, что заболела. У меня болело все. Я лежала, не двигаясь. Послышались шаги хозяйки, поднимавшейся по лестнице. Она была совсем худая и гораздо моложе моих прежних домовладелиц. У нее были черные волосы и маленькие красные глазки. Я отвернулась, чтобы не видеть ее.

— Держи, Джим. — Хозяйка обменяла сгоревшую лампочку на новую. — Шестьдесят ватт? Угу. Задержишься?

В ее голосе проскользнула надежда.

— Уже десять, — сказала она, — я немного задержалась сегодня с вашим завтраком. У меня остановились часы. Тут для вас мальчик-посыльный принес кое-что.

— Будь я проклят, если знаю.

— Ох, дорогуша, — покачала головой Хелен. — Значит, все по-прежнему?

На подносе рядом с завтраком лежало письмо и большой букет фиалок Я поднесла их к лицу. Фиалки пахли дождем.

— А с чего бы чему-то меняться?

Он вздохнул и вышел, растворившись в темноте.

Хозяйка все смотрела на меня своими маленькими красными глазками.

— Не ладится у него с женой, — прокомментировала Хелен и опять покачала головой. — Конечно, он любил сюда захаживать. Отчасти из-за этого они и воюют. Никогда бы не подумала, что на свете столько людей, которые обманывают друг друга. Почти весь бизнес держится на тех, кто живет поблизости.

— Но вас-то им не провести.

Я сказала:

— Ну уж нет. Только не мое это дело — лезть в чужие дела. Лишь бы мебель не ломали.

— От вас ведь и ферма недалеко, — сказала я. — Та, что сгорела.

— Вы не принесете мне горячей воды?

Хелен заметно оживилась.

Она наконец вышла.

— Да, я как раз работала в ту ночь. Вы бы видели, какой был огонь. Выстреливало, как из вулкана. — Она развела руками. — Все, кто здесь был, высыпали на улицу и смотрели. Пламя до небес, сирены воют. Лошадей жалко. Бедные животные.

— А вы Кеннета Спаркса знаете? — полюбопытствовала я.

— Лично не видела.

Я разорвала конверт. Внутри лежало пять пятифунтовых бумажек и записка.

— А что за женщина могла быть в доме в ту ночь? Слышали что-нибудь?

— Только то, что другие говорят.


«Милая Анна, жаль, что я не сказал вам, как вы красивы. Я беспокоюсь о вас. Может быть, купите себе чулки? И пожалуйста, не делайте такое грустное лицо, когда будете их выбирать, пожалуйста. Всегда ваш, Уолтер Джеффрис».


Хелен бросила взгляд в сторону двери, как будто опасаясь, что ее могут услышать.

— Например? — не отставала я.

Услышав шаги хозяйки, я поспешно спрятала деньги под подушку. Они зашуршали. Она поставила кувшин с горячей водой у кровати и вышла из комнаты.

— Ну, знаете, мистер Спаркс, он ведь настоящий джентльмен. Не скажу, что его здесь все любят, но фигура он заметная. Таким подавай молоденьких да хорошеньких. — Она подумала, потом едва заметно подмигнула мне. — Есть и такие, кому сильно не по нраву, когда он появляется с новой. Знаете, что бы там ни говорили, но Юг останется Югом.

— И кому же это особенно не по нраву?

Букет фиалок был слишком большим и не поместился в стакан для зубной щетки. Я поставила его в кружку с водой.

— Ну, например, Джексонам. Эти парни постоянно ищут неприятности на свою голову. — Хелен снова посмотрела на дверь. — Цветных они просто не терпят. И когда он привозит к себе белую, да юную, да красивую, то... В общем, всякое говорят. Я бы так сказала.

Я представила куклуксклановцев в белых капюшонах с прорезями для холодных ненавидящих глаз, с винтовками и горящими крестами. Мне доводилось видеть ненависть. Большую часть жизни я только тем и занималась, что запускала руки в тела ее жертв. Грудь вдруг сдавило, дышать стало трудно, и я поспешила пожелать Хелен спокойной ночи. Мне не хотелось делать далеко идущие выводы относительно поджога и того, кто должен был стать добычей огня. Вполне возможно, что расправиться хотели только со Спарксом, а вовсе не с женщиной, тело которой везли сейчас в Ричмонд. Не исключено, что злоумышленников интересовали лишь ценности особняка и они просто не знали, что в доме кто-то есть.

Вытащив деньги из-под подушки, я положила их в свою сумочку. Я уже как будто привыкла к ним. Точно они у меня были всегда. Ведь деньги должны принадлежать всем. Они — как вода или воздух. Это потому, что к ним слишком быстро привыкаешь.

Когда я вышла, телефон снова оказался занятым. Рассеянно крутя в руке новую лампочку, мужчина в безрукавке негромким, напряженным голосом разговаривал с кем-то. В тот момент, когда я проходила мимо, гнев его прорвался наружу.

— Черт возьми, Луиза! Именно это я и хочу сказать. У тебя же рот не закрывается...

Одеваясь, я все время думала, какие вещи я куплю. Я не думала ни о чем другом и совершенно забыла, что только что была больна.

Я решила позвонить Бентону позже.

* * *

С улицы доносился запах тающего снега.

Люси делала вид, что не ждет меня. Она сидела в кресле, склонившись над лежащим на коленях блокнотом, и делала какие-то вычисления. Но ужин остался нетронутым, а я знала, что она голодна. Я достала из пакета чизбургеры и жареную картошку и постелила на ближайшем столике салфетки.

— Все уже остыло.

Хозяйка мыла ступеньки. Стоя на коленях, она сунула руки в ведро с грязной водой, выудила оттуда тряпку и, отжав, стала тереть ею ступеньку.

— К этому привыкаешь, — не поворачивая головы, бросила Люси.

— Пожалуйста, затопите камин в моей комнате, — сказала я.

— Пойдешь в душ первой? — вежливо спросила я.

Мой голос вдруг стал глубоким и звучным, а ведь только что он был тихий и тоненький. «Это все из-за денег», — подумала я.

— Нет, иди ты, — ответила она, не отрываясь от расчетов.

— Придется вам подождать, — сказала она, — у меня есть дела поважней, чем бегать вверх и вниз по лестнице.

Комната, отведенная нам Хелен, оказалась на удивление чистой, если принимать во внимание цену. Стоявший у стены телевизор «Зенит» был, наверное, ровесником Люси. Китайские лампы под широкими абажурами, фонарики с длинными кисточками, фарфоровые фигурки, статичные картины на стенах, пестрые покрывала на кроватях — обычный интерьер провинциального мотеля. На полу толстый ковер с индейским орнаментом. Мебель настолько густо покрыта шеллаком, что мне не удалось рассмотреть даже текстуры дерева.

Ванная была отделана розовыми и белыми плитками, напоминавшими о давно канувших в прошлое пятидесятых, на полочках пенопластовые чашечки и крохотные кусочки туалетного мыла. Но больше всего меня тронула красная искусственная роза в окне. Кто-то сделал все возможное, чтобы люди, остановившиеся здесь, может быть, на одну ночь, чувствовали себя желанными гостями, хотя большинство завсегдатаев, вероятно, и не замечали этой трогательной заботы. Возможно, когда-то, лет сорок назад, такая предусмотрительность и внимание к деталям имели значение, но тогда и люди, как мне кажется, были более цивилизованными, чем теперь.

— Я приду не раньше полудня, — предупредила я.

Я опустила крышку унитаза, села и начала снимать ботинки. Потом, с трудом справившись с крючками и петлями, сбросила с себя одежду и встала под горячую струю. А потом стояла под водой, пока не согрелась и не смыла с себя запах пепелища и смерти.

Оглянувшись, я увидела, что она смотрит мне вслед, стоя на коленях.

Люси работала на ноутбуке, когда я, надев старую майку медицинского колледжа Виргинии, опустилась наконец на диван и открыла банку пива.

— Чем занимаешься?

«Если больше нечего делать — пожалуйста», — подумала я.

— Проверяю кое-что. Слишком мало информации, чтобы делать выводы. Но вот что я скажу тебе, тетя Кей. Пожар был чертовски сильный. И похоже, бензин в нашем случае не использовали.

Я промолчала.

Платье и шляпу, и туфли, и обязательно нижнее белье.

— Столько вопросов! Кто погиб? Где? В ванной? Может быть, но почему там? Как это случилось? Когда? В восемь вечера?

Ответов у меня не было.

Я села в такси и велела шоферу ехать к магазину сестер Коэн на Шафтсбери-Авеню[13].

— Предположим, она была там, чистила зубы, когда сработала сигнализация. — Люси посмотрела на меня. — И что? Просто стояла, а потом умерла? — Она помассирована плечи. — Что ты молчишь? Ты же эксперт.

— У меня нет объяснения.

Имелось две мисс Коэн, и они действительно были сестры. У обеих одинаковые носы и глаза — круглые и блестящие, и обе отличались высокомерием, хотя оно было всего лишь маской. Я знала про этот магазин — модной одежды. Я как-то заходила туда вместе с Лори после спектакля.

— Вот так, леди и джентльмены. Всемирно известный эксперт доктор Кей Скарпетта не знает ответа. — Люси говорила громче обычного, и я поняла, что она раздражена. — Девятнадцать лошадей. Кто должен был присматривать за ними? Неужели у Спаркса не было конюха? И как получилось, что одна уцелела? Тот черный жеребчик?

— Откуда ты знаешь, что это он? — спросила я, и в этот момент кто-то постучал в дверь. — Кто там?

— Это я, — громко сообщил Марино.

В магазине было тепло и пахло мехом. В зале — два высоких зеркала и стенной шкаф с раздвижными дверцами, чтобы можно было видеть ряды платьев всех цветов, висевших на плечиках и ждавших своей участи. Шляпы, кроме одной или двух, — на специальных подставках, находились в комнате поменьше — в глубине магазина.

Едва он переступил порог, как я поняла — у него есть новости.

— Кеннет Спаркс жив и здоров.

Две мисс Коэн смотрели на меня: одна — маленькая и кругленькая, вторая — тощая, с желтым лицом.

— Где он? — растерянно спросила я.

— Как выясняется, его не было в стране. Он вернулся, когда услышал о пожаре. Сейчас находится в Бивердаме и, похоже, понятия не имеет о том, что могло случиться и кто мог оказаться в его доме.

— Мне хотелось бы примерить вон то темно-синее платье и пальто, которое выставлено в витрине, если можно.

— А почему в Бивердаме? — поинтересовалась я, прикидывая, сколько потребуется времени, чтобы попасть в этот уголок округа Ганновер.

— Там живет его тренер.

— Его тренер?

Тощая сестра сделала шаг вперед и улыбнулась. Ее красные губы скривились, а тяжелые веки почти скрыли маленькие блестящие глазки.

— Тренер лошадей. Не его. То есть это не такой тренер, как, например, в тяжелой атлетике, а такой...

— Понятно.

Это только начало. Отсюда, из теплого, пахнущего мехом зала, я попаду во все те дивные места, о которых лишь мечтала. Это только начало.

— Я отправляюсь утром, около девяти. Хочешь, возвращайся в Ричмонд, хочешь, поезжай со мной.

— У меня неопознанное тело, так что в любом случае, что бы он там ни утверждал, мне необходимо поговорить с ним. Наверное, поеду с тобой, — сказала я, ловя взгляд Люси. — Рассчитываешь на нашего бесстрашного пилота или раздобудешь машину?

Толстая мисс Коэн направилась в заднюю комнату. Я подняла руки, и тощая мисс надела на меня платье, как на куклу. Платье было длинное и узкое и, посмотрев на себя в зеркало, я увидела, как туго оно облегает бедра.

— Никаких вертолетов. — Марино махнул рукой. — Нужно ли напоминать, чем закончилась твоя последняя дружеская беседа со Спарксом?

— Как раз по фигуре, — сказала толстуха, — вы можете даже его не снимать.

— Не помню.

Я пожала плечами, потому что действительно не помнила. Наши со Спарксом отношения не были безоблачными, а разговоры часто заканчивались на повышенных тонах, когда мы не могли согласовать позиции в отношении тех или иных деталей, которые стали бы достоянием прессы.

— Да, пожалуй, я пойду в нем, — небрежно согласилась я.

— Не помнишь? А вот я прекрасно помню, док. Пивом угостите или как?

— Трудно представить, что вы о себе не позаботитесь, — усмехнулась Люси, поворачиваясь к ноутбуку и возобновляя работу.

Но мое лицо в зеркале показалось мне жалким и испуганным.

Марино сам подошел к холодильнику и достал банку.

— Хотите услышать мое мнение по результатам дня? Оно осталось прежним.

За платье и пальто я отдала восемь гиней[14]. Потом вошла вторая сестра, неся две шляпы — темно-синюю и белую бархатную. Они обошлись мне в две гинеи.

— И в чем же оно заключается? — не поднимая головы, поинтересовалась моя племянница.

Когда я вынула деньги, чтобы расплатиться, тощая мисс Коэн сказала:

— За всем стоит Спаркс. — Капитан поставил банку на кофейный столик и остановился у двери, взявшись за ручку. — Во-первых, слишком уж подозрительно, что он вдруг оказался за границей, когда все случилось. — Он зевнул и даже не позаботился прикрыть рот ладонью. — Понятно, что грязную работу проделал кто-то другой. Все дело в деньгах. — Марино достал из нагрудного кармана рубашки помятую пачку и вытряхнул сигарету. — Больше этому ублюдку ни до чего нет дела. Деньги и собственный хрен.

— У меня есть прелестное маленькое вечернее платье, оно сшито как будто специально для вас.

— В другой раз, — сказала я.

— Если платье вам понравится, совсем не обязательно платить за него сразу, — предложила она.

— Марино, ради Бога! — раздраженно пробормотала я.

Я отрицательно покачала головой.

Мне хотелось, чтобы он замолчал, а еще лучше ушел. Однако мой намек остался незамеченным. Точнее, Марино просто проигнорировал его.

Толстуха улыбнулась:

— А самая плохая новость — это то, что теперь у нас на руках, помимо прочего, еще и убийство. — Капитан наконец открыл дверь. — И ты, док, от этого дела уже не увильнешь. Вы обе попались, как мухи на липучку. Вот же фигня, верно?

— Теперь я вас припоминаю. Мне показалось знакомым ваше лицо. Это не вы приходили с мисс Гейнор, когда она примеряла костюм? С мисс Лори Гейнор?

Он вытащил зажигалку и перекинул сигарету из одного уголка рта в другой.

— Да-да, — подтвердила тощая, — я тоже припоминаю. Как поживает мисс Гейнор?

— В последнюю очередь хотел бы я заниматься такой хренью. Знаете, сколько народу в кармане у этого говнюка? — Марино никак не желал останавливаться. — Судьи, шерифы, пожарные инспектора...

Толстая мисс Коэн сказала:

— Послушай, не торопись с выводами. — Пришлось вмешаться, потому что каждое лишнее слово только делало ситуацию еще хуже. — У тебя нет никаких оснований...

— На следующей неделе мы получим новые платья. Последние парижские модели. Приходите посмотреть на них, а если не сможете заплатить сразу, мы обязательно что-нибудь придумаем.

Он ткнул в меня незажженной сигаретой.

Улицы в тот день казались совсем другими, — так отражение в зеркале отличается от реальности.

— Подожди — и увидишь. Связаться с таким — все равно что сесть в терновый куст.

— Мне не привыкать.

Я перешла дорогу и купила туфли в магазине Джейкоба. Потом купила нижнее белье и шелковые чулки, и у меня осталось семь фунтов.

— Тебе только так кажется.

Марино вышел, с силой захлопнув за собой дверь.

— Эй, поосторожнее, не свороти косяк! — крикнула ему вслед Люси.

— Надеюсь, ты не собираешься работать на компьютере всю ночь? — спросила я.

— Всю — нет.

Я снова почувствовала, что больна. При каждом вздохе начинало колоть в боку. Взяв такси, я вернулась на Джадд-стрит.

— Уже поздно, а мне нужно кое-что обсудить с тобой, — продолжала я, предвидя, что разговор о Кэрри Гризен окажется не из легких.

— А если я скажу, что у меня нет настроения обсуждать с тобой это «кое-что»?

Камин не был разожжен. Я разложила на постели свое новое нижнее белье и рассматривала его, когда хозяйка вошла в комнату, неся ведерко с углем и растопку.

— Не важно. Нам все равно придется поговорить.

— Знаешь, тетя Кей, если ты собираешься обсуждать Тьюн и мой переезд в Филадельфию...

Я сказала:

— Что? — озадаченно переспросила я. — При чем тут Тьюн? Что ты имеешь в виду?

— Я же знаю, что она тебе не нравится.

— Как хорошо, что вы собираетесь разжечь камин. Мне нездоровится. Не могли бы вы приготовить мне чаю?

— Что за нелепость!

— Я тебя насквозь вижу.

— Похоже, вы думаете, что я здесь только для того, чтобы ублажать вас, — заметила она.

— Ничего не имею против Тьюн. К тому же говорить с тобой я собираюсь вовсе не о ней.

Когда она вышла, я вытащила письмо из сумочки и перечитала его очень внимательно, фразу за фразой. «Он ничего не пишет о том, что хочет увидеться со мной вновь», — подумала я.

Моя племянница замолчала и принялась снимать ботинки.

— Вот ваш чай, мисс Морган, — сказала хозяйка, — и я попрошу вас подыскать себе другую комнату к субботе. Эта комната будет занята с воскресенья.

— Люси, я получила письмо от Кэрри.

Наверное, она ожидала какой-то реакции, однако ее не последовало.

— Но почему же вы не предупредили меня об этом, когда сдавали ее?

— В сущности, не письмо, а довольно странная записка с угрозами, шантажом и туманными намеками. Прислано из психиатрического центра «Кирби» в Нью-Йорке.

Я подождала, пока Люси снимет ботинок.

Она повысила голос:

— Суть послания в том, что Кэрри обещает доставить всем как можно больше неприятностей во время судебного разбирательства. Нельзя сказать, что это такая уж неожиданность, но я... ну... — Она занялась носками, потом стала массировать ступни. — Нам нужно быть готовыми к этому... ко всему. Такие вот дела.

— Мне не нравится, как вы ведете себя, если вам так хочется знать, и мой муж тоже этого не одобряет. Крадетесь в свою комнату в три часа утра! А на следующий день до десяти не можете одеться. Я все видела.

По-прежнему молча, делая вид, что ничего не слышит, Люси расстегнула ремень, сняла брюки, стащила через голову грязную футболку и тоже бросила ее на ковер. Теперь на ней остались только спортивный бюстгальтер и хлопчатобумажные трусики. Она направилась в ванную, прекрасная, гибкая, как лоза, а я так и осталась сидеть, ошеломленно глядя ей вслед, пока за дверью не полилась вода.

— Но я вернулась вовсе не в три часа! Это неправда!

Неужели я никогда не замечала ее полных губ и груди, ее изящных и сильных, как охотничий лук, рук и ног? Или просто никогда не смотрела на нее глазами постороннего, не желала видеть в Люси женщину, потому что не стремилась понять ни ее саму, ни то, как она живет? На какое-то мгновение я представила свою племянницу в горячих, жадных объятиях Кэрри и стыдливо закрыла глаза. Оказалось, не так уж и трудно почувствовать себя женщиной, жаждущей прикоснуться к Люси.

— Еще никто не называл меня лгуньей, — возмутилась она. — Если вы еще посмеете мне дерзить, я позову мужа, и он скажет вам все, что о вас думает.

Она не спешила, давая понять, что не хочет продолжать начатый мной разговор. Наверное, думала. Наверное, злилась. И готовилась выплеснуть свою злость на меня. Однако когда спустя какое-то время моя племянница вышла из ванной в футболке с эмблемой филадельфийской пожарной службы, то именно эта деталь почему-то испортила мне настроение. Свежая, собранная, Люси принесла с собой аромат лимона.

В дверях она остановилась и сказала:

— Наверное, это не мое дело, — начала я, глядя на вышитый на ее груди логотип.

— Я не потерплю в своем доме никаких гулящих девиц, понятно?

— Это мне Тьюн подарила.

Я не ответила. Сердце так стучало, что меня затошнило. Я легла и стала думать о том, как болела во время гастролей в Ньюкасле, и о комнате, которая была у меня там, и еще о рассказе, в котором комната становится все меньше и меньше и наконец ее стены стискивают тебя, раздавив насмерть. Он назывался «Железный саван»[15]. Это был не рассказ По, а еще страшнее. «Надо же, эта проклятая комната тоже становится все меньше и меньше», — подумала я. И вспомнила о вереницах домов снаружи, грязных, убогих и совершенно одинаковых.

— А...

Потом я взяла листок бумаги и написала:


«Спасибо за вашу записку. Я выходила и сильно простудилась. Не могли бы вы зайти проведать меня? И лучше поскорее, сразу же, как только получите это письмо. Если, конечно, захотите. Моя домохозяйка может не пустить вас ко мне, но она пустит, если вы скажете, что вы мой родственник Пожалуйста, приходите».


Я вышла и опустила письмо в почтовый ящик. Потом приняла хинин. Было около трех часов. Когда я снова легла, мне стало так плохо, что было уже все равно, придет он или нет.

— И ты права, тетя Кей, это не твое дело.

Это Англия, и я нахожусь в прекрасной чистой английской комнате, где нет ни пылинки под кроватью.

— Мне просто непонятно, почему ты до сих пор не усвоила... — Я едва не задохнулась от злости.

Стемнело, но я не могла подняться, чтобы зажечь газ. Я ощущала на ногах пудовые гири и не могла пошевелиться. На родине в те дни, когда у меня случалась лихорадка, жалюзи держали опущенными, но солнечный свет проникал сквозь щели и полосками лежал на полу. Стены в комнате были некрашеными. На деревянных панелях были неровности, сучки, и на одном из них сидел таракан и медленно водил усами. Я не могла пошевелиться. Просто лежала и смотрела на него. Я думала:

— Не усвоила что? — с притворно-невинным выражением туповатого подростка спросила Люси, прекрасно отдавая себе отчет в том, как это ёрничество раздражает, бесит и убивает меня.

«Если он перелетит на кровать, а потом на мое лицо, я сойду с ума. Неужели он собирается взлететь?» Компресс у меня на лбу стал горячим.

— Что нельзя спать с тем, с кем работаешь.

Эмоции снова подвели меня, подтолкнув на опасный путь. Я была несправедлива к Люси и спешила с выводами, не имея достаточных доказательств. Наверное, потому, что боялась за нее.

Потом в комнату вошла Франсина, увидела таракана, сняла тюфлю и убила его. Она сменила горячий компресс на ледяной и стала обмахивать меня пальмовым листом. А потом был вечер за окном и голоса людей, идущих по улице, — безнадежный звук голосов, тонких и унылых. И жар, вдавливающий тебя в постель, как чья-то тяжелая рука. Мне захотелось вернуться туда. Там была Франсина, и я смотрела на ее руку, махавшую пальмовым опахалом вверх-вниз, и на бусинки испарины на ее коже. Быть черным тепло и весело, быть белым — холодно и уныло. Она любила напевать:

— Кто-то дает мне футболку, и я уже, оказывается, сплю с этим человеком. Ты ведь это хотела сказать? Хм-м. Ничего себе дедукция, доктор Скарпетта. — Ее тон предвещал близящуюся бурю. — И уж если на то пошло, вряд ли тебе пристало указывать мне, с кем спать. На себя посмотри, с кем ты сейчас живешь, а?



Прощай, малютка Тинки,
И пиво, и сардинки,
Беспечные года
Промчались навсегда.



Будь Люси одета, наверняка бы ушла в ночь. Вместо этого она села спиной ко мне, уставившись в занавешенное окно, и смахнула злые слезы. Я же попыталась спасти то, что еще осталось от ситуации, которая помимо моего желания превратилась в тупиковую.

Это была единственная английская песенка, которую она знала.

— Мы обе устали. День был тяжелый, и в результате получается, что Кэрри добилась, чего хотела. Мы уже обвиняем друг друга.

Никакой реакции. Она лишь снова вытерла слезы. Мои слова отскакивали от спины Люси, как от глухой стены.

Стоя на палубе парохода, я оглянулась и увидела огни города, качающиеся вверх и вниз. Только тогда я впервые по-настоящему поняла, что уезжаю. Дядя Бо сказал ну вот ты и уезжаешь и я отвернулась чтобы никто не видел моих слез — они текли по лицу и падали в море, как капли дождя — прощай, малютка Тинки — и далекие огни города, качающиеся вверх и вниз…

— Я вовсе не имею в виду, что ты спишь с Тьюн. Мне лишь хочется предупредить тебя о возможных последствиях, о той боли, том хаосе... Просто я лучше представляю, что может случиться.

Он стоял на пороге. Я видела его силуэт в проеме двери.

Люси наконец повернулась и с вызовом посмотрела на меня:

— Который час? — спросила я.