Почему mortirum — мне? Потому что, зная, что такое смерть, я не буду пользоваться им глупо. Потому что я жесток, но я справедлив. В моих руках страшное оружие, которое я не посмею использовать против людей.
Mortirum подвластен только смертному.
За моей спиной скрип колёс. Экипаж медленно проезжает мимо меня. Вин на козлах. Он поворачивается ко мне.
— Его нельзя подарить или продать. Его можно только проиграть. Такое условие.
Он отвечает на незаданный вопрос.
Я сажусь на траву. Экипаж удаляется.
Может ли отнять жизнь тот, у кого её можно отнять?
На моё плечо ложится рука. Оборачиваюсь. Бельва садится рядом. Я утыкаюсь в её пухлое плечо и рыдаю. Она берёт из моей руки свиток, рассматривает его, сминает. Для неё это пустой клочок бумаги.
* * *
Мы сидим так долго. Вплоть до появления Жирного и его свиты. Один из быков спешивается и подходит поближе. Жирный опасливо кивает. Чтобы не рисковать, бык всаживает мне в спину стрелу из арбалета.
Они не понимают, почему Бельва плачет.
Эльдар Сафин
Цветы мертвого города
Рассказ
«…всех, кто по каким-либо причинам не эвакуировался. Последний автобус уходит с автовокзала сегодня в семнадцать ноль-ноль, после чего ваша жизнь и безопасность не гарантируются администрацией, претензии не принимаются. В ближайшее время город и прилегающие территории будут затоплены. Информируем всех, кто по каким-либо причинам…»
Сторож, печально качая головой, сел, повернувшись к нему спиной.
— Сссука, нас что, для этого сюда четыре дня через полстраны тащили, да? — поинтересовался Скрыня, оттопырив верхнюю губу. — Слушать эту гребаную пластинку про последний автобус, да?
— Уж лучше мне лечь вот на этом самом месте и умереть. Только подумать, ведь Рождество! Может ли человеку так ужасно не везти на Рождество, как мне, несчастному!
— Не, мы здесь, чтобы сдохнуть, — оптимистично пояснил Квадрат, и на его пухлой мордочке возникла чисто кошачья ухмылка. — Посидим до семнадцати ноль-ноль, а потом вода буль-буль, зубки клац-клац, ушки хлоп-хлоп, глазки морг-морг, и все, хана честным уркам!
— Может, бросим джек-пот? — сделал Эдди соблазнительное предложение.
Я промолчал, как обычно. С детства не любил пустых разговоров, а уж теперь-то и подавно — с тех пор как в правительстве завис закон о смертной казни для подростков, а мой пятнадцатилетний срок в любой момент мог превратиться в вышку, говорить в этом мире стало не о чем и не с кем.
— Нет! Нутро мое говорит — нет! — твердо заявил сторож.
— Бросайте, разыграем джек-пот.
Тюремный юрист рассказывал нам о ситуациях, когда закон имеет обратную силу. Преступления, связанные с насилием над личностью, — черт бы побрал этих крючкотворов. Я получил пятнадцать лет как высшую меру наказания, и если таковой станет смертная казнь, меня тотчас отведут в подвал и расстреляют.
— Что ты! Если я проиграю, то не смогу даже купить себе кружку пива на Рождество.
— Молчун, ты как считаешь, нас сюда на смерть привезли, да? — Скрыня улыбнулся, и я подумал, что если бы не знал его так хорошо, то принял бы за обычного домашнего подростка. Худой, нескладный, жутко обаятельный — он мог бы жить нормальной жизнью, но предпочитал втираться в доверие к бездетным одиноким теткам, а потом грабить их. Последняя решила защитить серебряный чайник и получила от Скрыни молотком по голове. Она выжила, и все бы ничего, но на суде идиот ляпнул, что «жаба сама дура», и ему впаяли строгач.
— О\'кей, — согласился Эдди равнодушно, сгребая серебряные монеты, — если вы хотите закончить побежденным, то…
— Да конечно на смерть, йоптыть! На гиблую неминучую погибель! — вместо меня ответил Квадрат. Этот обожал пиротехнику и не видел ничего зазорного в том, чтобы сунуть самодельную петарду за пазуху первому попавшемуся ребенку. Никого не убил, но, прежде чем его поймали, отправил в больницу десяток детей с разными травмами — физическими и психологическими. А потом ему припомнили и эксперименты над крысами, и кражи в универмагах.
— Убить могли и в тюрьме, — тихо произнес я.
— Ладно, бросаю на джек-пот, — мрачно откликнулся сторож и вытащил из кармана свою последнюю двадцатидолларовую бумажку с таким спокойствием на грани отчаяния, с каким умирающий подписывает завещание. — Ну, давай ты, Бриллиантовый Джим.
— Точно! Точно! — возбужденно заорал Скрыня. — Молчун не бздит, терпит, зато говорит чисто по делу, да? Здесь будет зона, да? Нового типа, да?
Эдди что-то проворковал костям, зажатым в кулачках, таким теплым и гладким на ощупь, и начал постукивать ими по своим худым коленкам.
— Эксперименты над нами экспериментальные ставить будут, понятно? — тоже заорал Квадрат. — Сколько мы без воздуха под водой мокрой продержимся!
«…Будут затоплены…» — подтвердил громкоговоритель в коридоре.
— Ну все, решающий момент наступил! — тихо крикнул он своим кулачкам. — Ну, мои любимые…
Они долго спорили, орали, толкали меня — но не сильно, так, чтобы я проснулся, но вроде как не озверевшим. Меня боялись — с первого дня, когда конвоир открыл дверь и сказал, чтобы меня не особо трогали — мол, на нем шестеро жмуриков.
— Бросай! — с раздражением крикнул ему сторож. — Нечего здесь заниматься поэзией!
Все взрослые пацаны из нашего детдома. Я просто не мог жить рядом с ними после того, что они сделали с Катькой. А «рядом» для меня — это под одним небом.
* * *
— Четыре, три; пять, два; шесть, один! — заговорщически, словно уговаривая, Эдди шептал зажатым в кулачках костям. — Прошу вас, мне больше ничего не надо!
Проснулись все по сирене. Открытая дверь, потом бег скованных по трое наручниками босиком по металлическому полу коридора. Минута на оправку, пять минут на завтрак, сбор в актовом зале.
— Да бросай же, черт бы тебя побрал! — заорал, теряя терпение, сторож.
Пацаны шебуршались, кто посмелее — пытался выспросить у вертухаев, что происходит. Но те молчали — у них автоматы в руках, сами они важные, торжественные.
Осторожно Эдди катнул кости по холодному, твердому полу. Они остановились, разбившись наконец по парам, словно любовники, обнявшиеся перед последним ударом Судьбы.
— Ма-а-алчать! — На сцену выкатилась коляска с инвалидом в полковничьем прикиде. Я вначале подумал, что он карлик, — а потом понял, что просто скрюченный и безногий. Но голос серьезный, видно, что мужик не похоронил себя вместе с ходилками. — Вы все — отребье. Худшее, что может случиться со страной. Будь моя воля, вас бы давно расстреляли. Но Родина сказала, что вы еще пригодитесь, а кто я такой, чтобы с ней спорить?
— Ну что, разве не семь? — мягко осведомился Эдди.
Сегодня вас выпустят в город. Живых, свободных. В городе нет воды, электричества, газа, нет запасов еды и теплой одежды. За вами будет идти постоянное наблюдение со спутников и через агентов, внедренных в вашу среду. Попытка выйти за черту города карается смертью.
— Боже, и это на Рождество! — отчаянно взвыл сторож.
Вы — правительственный эксперимент, ученые рассчитывают что-то понять на вашем примере, хотя я и сомневаюсь в том, что вы годитесь даже на корм лабораторным мышам. Всего в городе будет семнадцать тысяч осужденных за особо тяжкие преступления — мужчин, женщин, подростков. Кормить вас слишком дорого, а работать вы не умеете или не хотите.
Эдди старательно пересчитывал и сортировал выигранные деньги.
Но за двенадцать часов до затопления — а на этом месте будет водохранилище — начнется вторая волна эвакуации, и выжившие смогут вернуться в свои тюрьмы. Когда это случится, вам сейчас никто не скажет, рассчитывайте, что никогда.
— Ну, должен вам сказать, вы отчаянный, азартный игрок, долго сопротивлялись, — решил успокоить старика напоследок победитель.
И еще. Постарайтесь умереть — государство в моем лице скажет вам спасибо, и, я уверен, это будет единственная благодарность от нормального человека в вашей никчемной жизни.
— Да-а, — цедил печально сквозь зубы сторож, — да, конечно. Такой пацан, как ты! Скажи, сколько тебе лет? Миллион исполнился на той неделе, да?
— Мне тринадцать. — Эдди отправил деньги в карман. — Но я из Нью-Йорка.
Потом нас потащили в подвал. Там мы час, а может, больше сидели на бетонном полу, не смея встать, — хватило пары примеров, когда поднимающихся тут же усаживали на место ударом приклада.
— Сейчас Рождество. Тебе давно пора сидеть за праздничным столом с мамочкой и папочкой. Такой пацан! Пусть провалится в преисподнюю твой дом вместе со всей твоей семейкой!
Выводили без очереди — просто мент-летёха тыкал в первую попавшуюся тройку, и конвой вытаскивал мальчишек за дверь.
— Здесь, в Коннектикуте, — Эдди стаскивал узкую для него форменную курточку, — никто не умеет делать деньги. Сообщаю вам об этом только ради вашего благополучия.
Скрыня тихо высказывал предположения, что надо будет делать, когда выйдем наружу. Квадрат всякий раз отвечал, что нас все равно убьют. Я молчал.
— Тебе давно пора быть с папочкой и мамочкой, с братьями и сестрами, если только они у тебя есть.
Большие черные глаза Эдди вдруг застлались слезами.
Наконец ткнули в нас, мы выскочили в соседнее помещение, похожее на склад. Здесь сняли наручники, и мужик в новенькой армейской форме будничным голосом заявил:
— Мой отец сказал, чтобы и духу моего не было дома целый год.
— У вас есть пять минут. Берете ботинки, камуфляж и еще можете взять с собой три любых предмета.
— Это почему же? — поинтересовался сторож. — Увел у него штаны на прошлое Рождество?
Четыре с половиной минуты из пяти я выбирал себе тяжелые армейские «гады», одни оказались чуть малы, другие чудовищно велики, третьи сели как влитые.
Эдди высморкался, и слезы пропали у него из глаз.
Потом быстро схватил камуфло и, под окрик вертухая, высмотренные заранее три банки с тушенкой. В глубь склада я так и не попал, и, судя по довольному виду Скрыни и Квадрата, зря.
— Нет, я ударил свою сестренку лампой. Мостовой лампой. — При воспоминании о своем «подвиге» губы у него плотно сжались. — И снова ударю. Ее зовут Диана. Ей пятнадцать лет.
* * *
— Хорошенькое дельце! Какой милый мальчик, все в один голос твердят.
У дверей склада нас обыскали. Пока шмонали моих сокамерников, я успел натянуть нехитрую одежду — чуть великовата, но не критично. Выпустили нас через маленькую дверцу. После тусклых лампочек склада солнце резануло по глазам. Передо мной был город, самый обычный. Блеклые панельные пятиэтажки, жухлая предосенняя зелень тополей, вдалеке — памятник, то ли Ленину, то ли Путину — я их, если честно, не различаю.
— Ей в результате наложили четыре шва. Орала целых пять часов. Диана! Говорит, я мог погубить безвозвратно всю ее красоту.
— Быстро валим через сквер. — В Скрыниной руке, указывающей вдаль, мелькнул нож. — Не отставать!
— Ну, в любом случае, красоты у нее от этого не прибавится, если ты будешь лупить ее мостовой лампой, — резонно заметил сторож.
Квадрат кинулся за ним, а я побежал в другую сторону — вдоль здания, из которого мы только что вышли.
— Молчун! — заорали сзади, но я даже не оглянулся. — Сука, предатель, найду — зарежу!
— Она собирается в артистки. Театральные.
Забежав за угол, я увидел перед собой холм. Плавали, знаем — бомбоубежище. Мелькнула мысль, что именно там в ближайшее время будут отсиживаться калечный мент с вертухаями, вряд ли они выпускают нас в город, не предусмотрев путей отступления.
— Очень хорошая профессия для девочки.
Значит, все-таки будет эвакуация. И наверняка не через месяц; неделя, две — и все, сдохнут цуцики, сидя в тесноте и темноте.
— Ах, бросьте! — Эдди фыркнул. — Ну что в ней, скажите на милость, хорошего? Ей дают уроки учителя танцев, французского, английского, музыки, ее обучают конной выездке, а папа все время осыпает нежными поцелуями и называет своей маленькой Сарой Бернар. От нее несет дерьмом.
Надо выжить, просто выжить. А потом — кто знает? Номинально демократию в стране не отменяли, может, придут к власти коммунисты или либералы, училка по истории говорила, что это теоретически возможно, и тогда законы перепишут, вдруг даже не придется весь срок мотать.
— Разве можно так отзываться о родной сестре? — сурово упрекнул его сторож. — У меня даже уши вянут от таких слов, тем более, если их произносит такой мальчик, как ты.
Я забрался на холм и взглянул вокруг. Сзади — трехэтажное здание, из которого нас выпустили. Справа — стадо унылых хрущоб. Слева — несколько двенадцатиэтажек-свечек, а за ними виднеется массив частных домиков. Впереди какое-то административное здание с выбитыми окнами, за ним с боков виднеется набережная и узкая лента речки.
— Да заткнитесь вы! — с горечью выпалил Эдди. — Тоже мне маленькая Бернар выискалась! Папа у меня тоже актер. Вся эта чертова семейка — сплошные артисты. Ну, разумеется, кроме меня, — заключил он с мрачным удовлетворением.
В середине одной высотки вывалилось стекло, а через несколько секунд до меня долетел звук. Там мог быть кто-то из нашей тюрьмы, а мог и из взрослой — сталкиваться с настоящими уголовниками я не горел желанием.
И все же побежал я именно в ту сторону, пытаясь держаться в тени деревьев. Мне надо было добраться до частного сектора — а там найти приличный чердак и обосноваться.
Я рассчитывал пересидеть смутное время, а потом вернуться обратно в тюрьму. Да, там не сахар — но надежда остается, и, в конце концов, камера не намного хуже комнаты в детдоме, а по некотором размышлении — даже лучше.
— Ты ведь играешь на деньги, — заметил сторож, — чего тебе беспокоиться?
Особенно если сокамерники знают, что на мне шесть трупов.
— Маленькая Бернар. Отец возит ее повсюду с собой: Детройт, Даллас, Сент-Луис, Голливуд.
Я быстро выдохся. Сказались четыре месяца почти без движения, жуткое напряжение, да и последние несколько дней путешествия в неизвестность тоже вымотали меня до предела.
— Даже в Голливуд?
То тут, то там раздавались крики. Я никого не видел, стараясь двигаться между кустов и деревьев, но не слышать хриплого женского визга и мрачного мужского хохота не мог.
* * *
— Ну а меня отослал сюда, в военную академию.
До частного сектора оказалось куда дальше, чем я рассчитывал. Прошло не меньше пары часов, уже начинало темнеть, когда я перелез через металлический полутораметровый забор и оказался перед двухэтажным коттеджем. Окна второго этажа казались мертвыми, и это меня обмануло — но на первом, за выбитыми стеклами, мелькал огонь, и оттуда слышался быстрый говор.
— Военная академия — самое подходящее место для юных, пытливых умов. — Сторож чувствовал гордость за свое учреждение.
Я тут же перемахнул обратно через ограду и оказался перед худым невысоким мужичком в тонкой тюремной робе со споротой нашивкой.
— А-а-а… тоже мне, маленькая Бернар. Мне так и хочется наступить ногой на ее смазливую мордашку.
— Ну, паря, показывай, что есть, — щербато улыбнулся он мне, тыкая кухонным тесаком в солнечное сплетение. — Деткам, я слышал, всякие хорошие вещицы раздавали. Ты же не лоханулся на ножик или зажигалку? Я тебя давно отслеживаю, ты хорошо прятался.
— Боже, что за разговоры!
Я осторожно достал из левого кармана банку тушенки. Затем повторил операцию с правым карманом. Лицо урки вытянулось — он явно рассчитывал на что-то другое.
— Трижды в неделю ходит в театр, посмотреть, как играет папа. Мой папа играет лучше всех со времен сэра Генри Ирвинга1.
И тут я как-то сразу понял, что сейчас он меня зарежет. Не раздумывая ни секунды, я оттолкнулся от его груди руками с зажатыми в них банками и одновременно пнул мужика под колено.
— И кто же тебе сказал об этом? — поинтересовался сторож.
Если бы нас поставили на ринг, в честном бою он сделал бы меня одной левой. Но в сумбурной уличной драке мне повезло — противник на секунду отвел нож, рефлекторно дернувшись к больной ноге, а я уже бил его консервой по голове.
— Как «кто»? Мой папа. Он настоящий Полак, мой папа, — умеет переживать на сцене, по-настоящему. Все говорят. Вам обязательно нужно посмотреть, как он играет.
— Нет, я хожу только в кино.
Он упал — наверняка живой и почти точно без сознания, а я сунул тушенку в карманы, наклонился поднять тесак, а потом бросился прочь.
— Он играет в шекспировском «Венецианском купце». У него там такая длинная седая борода — в ней его ни за что не узнать. Как только начинает читать свои монологи, — публика и плачет и смеется. А голос такой громкий, что за пять кварталов слышно, бьюсь об заклад.
— Ну, вот такая игра по мне! — одобрил сторож.
И надо сказать, что так быстро я не бегал никогда в жизни. Одна улица сменялась другой, в легких поселился олимпийский огонь, раздирающий нутро на части, а я все не мог остановиться.
Эдди выбросил вперед руку в трагическом, умоляющем жесте и закричал вдруг громовым голосом:
Время от времени я слышал людей, один раз пробежал рядом с двумя мрачными амбалами — они, видимо, уже выпили и теперь хохотали надо мной и что-то орали вслед.
— «Разве нет у еврея глаз? Разве нет у еврея рук, других органов тела, таких же размеров? Разве у него нет чувств, разве ему чужда любовь, страсти?» — Величественно сел на перевернутый вверх дном ящик. — Как прекрасно все это играет мой папа — никто во всем мире так не умеет, — тихо заключил мальчик.
Я бежал, банки били меня по бедрам, нож скользил в потной ладони. Наконец я смог остановиться и тут же согнулся от зверской боли в легких.
— Если бы ты не огрел свою сестренку по башке мостовой лампой, — нравоучительно произнес сторож, — то сегодня, в эту рождественскую ночь, наслаждался бы игрой отца.
* * *
Стало уже совсем темно. Вдали пылало три или четыре пожара, где-то орали, где-то пели. Я стоял в узком тупичке перед хлипкой невысокой калиткой.
— Но он колошматил меня минут пятнадцать без передышки, мой папочка. А он весит двести пятьдесят фунтов и сложен как Лу Герин, — он как ломовая лошадь, и так разошелся, просто ужас. Но я не плакал и не признался ему, почему дал ей мостовой лампой. Я не пролил ни слезинки! Доказал ему, кто я такой! И заодно его любимой маленькой Бернар. — Эдди с решительным видом вскочил с ящика. — Ну и черт с ними со всеми, я с таким же успехом могу провести Рождество здесь, в военной академии, — чем здесь хуже, чем где-то в другом месте? — И уставился в окно на мрачную декабрьскую слякоть.
Сунув руку за нее, я отодвинул засов, вошел, закрыл за собой дверцу. Передо мной был сад — яблони, груши, все с плодами, вроде бы еще незрелыми.
— Послушай, Эдди, — торопливо заговорил сторож, опережая Эдди, подходящего к двери, — хочу задать тебе один вопрос.
— В чем дело? — холодно спросил Эдди, чувствуя, что последует за этим.
Пройдя в глубь сада, я увидел дом — небольшой, аккуратный, с двускатной шиферной крышей. К моему удивлению, дверь внутрь оказалась открытой. Я вошел, прикрыл глаза, чтобы они привыкли к темноте.
— Сегодня сочельник. — Сторож откашлялся.
Особо лучше не стало, но, опрокинув пару стульев и больно стукнувшись бедром о стол, я нашарил свечу, а еще через некоторое время и спички.
— Да, знаю, сегодня сочельник.
Зажег фитилек, задернул шторы на окнах и осмотрелся. По всему дому на стенах чуть выше пояса висели странные кольца, за исключением этого — обычное холостяцкое жилье. Бардак, конечно, — видно, что хозяин собирался второпях.
— Я старый человек, Эдди. — Сторож с сожалением погладил седые усы. — У меня нет ни родных, ни близких.
То тут, то там под кроватью, комодом, трюмо валялись комки грязных носков. На столе — пачка книг. Учебник по химии за девятый класс, «Психология убийства» К.С. Нестерова, «Общая теория игр и модели поведения» Р.Д. Джоунза.
— Ну и что?
Весь дом представлял из себя одну комнату, в центре которой, разделяя ее на три части, стояли два шкафа и пузатое трюмо.
— Обычно на Рождество, Эдди, я покупаю себе пинту какого-нибудь напитка, например яблочного бренди, сажусь где-нибудь в дальнем уголке и согреваю им свое старое сердце, стараясь позабыть, что я всеми покинут в этом мире. Ты меня поймешь, когда вырастешь.
За шкафами была кухня с покрытой жиром газовой плиткой, а трюмо делило большую часть помещения на кабинет и спальню. В центре грязного стола виднелось светлое прямоугольное пятно — видимо, здесь стоял ноутбук или что-то подобное.
— Ну и что? — повторил Эдди.
Проверил кухню и шкафы — нашлось немного еды. Еще обнаружил одежду — но штаны оказались мне малы, а рубашки велики. Я представил себе монстра, который здесь жил раньше, и передернул плечами.
— Но в этом году, — продолжал сторож, неловко переступая с ноги на ногу, — так случилось, что ты выиграл у меня все деньги. Так вот, я хотел тебя спросить: может…
— Нет! — отрезал Эдди, направляясь к выходу.
Из съестного — десяток морковок, пара луковиц, бутылка уксуса, банка топленого сала и килограмма три сахара на дне большого мешка. Собрал в хозяйственную пластиковую сумку еду, одеяла, найденные в серванте свечи, кинул туда же пару газет из стопки, валяющейся у кровати, задул фитилек и вышел на улицу. Постоял, прислушиваясь, — тихо, только вдали орут что-то неразборчиво — и обошел дом, надеясь найти лестницу на чердак.
— В сочельник, Эдди, для одинокого старика…
Удача мне улыбнулась — с другой стороны от входа на земле валялась кривая и ветхая на вид палка с набитыми на нее перекладинами. Взглянув вверх, я увидел круглую дверцу в треугольной стене.
— Вы проиграли, — с нажимом произнес Эдди. — Я выиграл. И все дела!
Осторожно, стараясь не шуметь, я приставил опасное приспособление к дому и забрался наверх. Дверца легко открылась, чуть слышно скрипнув. Я влез внутрь, затем затащил за собой лестницу, закрыл люк и зажег свечу.
Сторож поудобнее устроился на своем покрытом ковриком кресле-качалке, поближе к печке. Со скорбным видом медленно раскачивался взад и вперед, горестно мотая головой и наблюдая, как Эдди медленно поднимается по ступенькам подвала наверх, на улицу, где его ожидал серый, хмурый день.
Прямо передо мной на полу сидела девочка в коротком платье. Она смотрела на меня со смесью страха и надежды, сжимая большого пупса без левой руки.
Эдди бесцельно бродил кругами по оголенному зимой двору академии.
* * *
— Военная академия! Боже мой! — повторял он про себя.
— Откуда ты? — буркнул я, чертыхнувшись про себя.
— Наши все уехали, а я забыла здесь куклу, полезла, лестница свалилась вниз. Я Оля, мне десять лет.
Ему бы сидеть сейчас дома, в Нью-Йорке, залитом морем ярких огней — зеленых, красных, белых; на улицах толпы веселых, счастливых людей, с покупками, перевязанными красной ленточкой; множество Санта-Клаусов позвякивают колокольчиками, собирая на углах пожертвования для Армии Спасения; повсюду, куда ни кинь взгляд, радушно распахнуты двери кинотеатров, зазывающих публику с тротуаров. Сегодня вечером он отправился бы в театр, посмотреть, как здорово играет на сцене его отец; и потом пообедал бы вместе с ним на Второй авеню — с удовольствием уминал бы индейку с картофельными оладьями, запивая это яство кислым вином — и поехал домой, слушать, как папа не надрывая голоса поет немецкие песни, аккомпанируя себе на фортепиано, — такой грохот поднимается, что соседи вынуждены звонить в полицию.
Хрен ей, а не десять лет. Свеча горела ровно, и я отчетливо видел натертое наручником запястье. Коротко остриженные рыжие локоны. Конечно, девочка выглядела моложе своих лет — строгач у нас положен с четырнадцати, независимо от пола, а этой больше двенадцати не дать. Тонкая кость, невысокая — взрослых она наверняка обманывает на раз. Но меня не проведешь — у нас половина девчонок в детдоме такие же, от недоедания.
Эдди тяжело вздохнул — вот бы где ему быть… А он застрял в этой военной академии, в штате Коннектикут, потому, что он плохой мальчик. С шестого дня рождения его всегда считали испорченным мальчиком. Какой праздник устроили ему в тот день — всего было полно: и пирожных, и конфет, и мороженого, и подаренных игрушечных велосипедиков; все шло хорошо, все прекрасно, пока его сестричка Диана не вышла на середину комнаты и не принялась читать сцену из «Как вам будет угодно» — ту, что подготовила с учителем английского языка.
— Не повезло, — прокомментировал я, не подав вида, что не верю ей. — Вокруг преступники, бежать тебе некуда — будем выживать вместе, ждать эвакуации.
— «Весь мир — это театр, — пищала она, подражая бостонскому акценту, которому ее обучал преподаватель, — все люди в нем — актеры».
— А вы мне ничего плохого не сделаете? — поинтересовалась девочка, и я готов был поклясться, что в ее глазах мелькнули бесенята, — она что, кокетничает?
Когда она закончила, все гости кричали «браво!», а папа сгреб ее в объятия, кружился вместе с ней, слезы капали на ее белокурую головку и он все время повторял одно и то же:
На этот вопрос я не ответил. Осмотрелся — ничего так чердак. Пыльный диван, куча ящиков и коробок, два велосипеда без колес, вдоль стропил натянуты нитки с высохшими грибами.
— Маленькая Бернар! Моя маленькая Бернар!
— А как вас зовут?
Эдди швырнул в нее тарелкой с мороженым, и оно забрызгало папу с Дианой. Та горько плакала часа два, а его отшлепали и отправили спать.
— Как я ненавижу этот Коннектикут! — Эдди обращался к голому, без листьев вязу на краю дорожки, склонившемуся в грязный сугроб.
Я подтащил к дивану два ящика, судя по весу — с книгами, поставил один на другой, рукавом смахнул с крышки пыль. Достал из сумки газеты, постелил, вынул нехитрую снедь, реквизированную внизу, укрепил по центру импровизированного стола свечу.
Потом он еще вдобавок столкнул Диану с крыльца и порвал ей на руках связки. Тогда и убежал из дома: сел в лодку и отплыл от побережья Нью-Джерси, береговой охране пришлось спасать его, уже в десять вечера. За постоянные прогулы его прогнали, по крайней мере, из семи частных и общественных школ; не раз застукивали, когда он с приятелями постарше возвращался из веселых заведений; не слушался отца, получал по тринадцать раз в месяц порку, с упрямым видом гордо выстаивая всю экзекуцию и осознавая в тот момент: пусть чудовищно рассерженный отец приводит в исполнение наказание, но зато и на него, Эдди, обращено внимание, и ему достается доля отцовской любви независимо от того, кто его папа — актер или не актер.
— Ну что вы все время молчите?
Опершись спиной о ствол дерева, мальчик закрыл глаза — и вдруг перенесся в театральную уборную отца: на нем домашний шелковый халат, куски ватной бороды приклеены к подбородку, а все лицо и волосы густо напудрены. Красивые дамы, все в мехах, заходили к нему, разговаривали, смеялись, их звонкие голоса звучали весело; папа говорил им:
Я хмыкнул, затем достал нож, оторвал кусок газеты и почистил одну морковку. Оля то и дело что-то спрашивала, но я не обращал на нее внимания — такой вид беседы мне привычен с детства. Рядом все время кто-то болтает в режиме радио, пытаясь меня разговорить, а я молчу.
— Вот мой сын Эдди, маленький Генри Ирвинг.
Не потому что хам или грубиян — просто не вижу смысла в беседе.
Дамы при этом вскрикивали от восторга, обнимали его, прижимали к своим приятно пахнущим одеждам, осыпали его поцелуями, и он чувствовал их холодные от морозца губы на своем теплом, покрасневшем от смущения лице. А папа весь сиял, хлопал его ласково по спине и говорил:
Немного подумал, затем почистил вторую морковку. Протянул ее девчонке, она тут же вгрызлась в нее, умолкнув. Я тем временем достал из карманов тушенку, но вскрывать не стал — еще пригодится.
— Эдди, ты больше не поедешь в свою военную академию, и тебе больше не придется праздновать Рождество со своей теткой в Дулуте. Мы проведем его в Нью-Йорке, только вдвоем с тобой. Ступай в театральную кассу и купи билет на сегодняшнее представление, ряд А, в центре. «Разве нет у еврея глаз? Разве нет у еврея рук, других органов тела…»
Съел свою морковку, достал из сумки одеяло, затушил свечу и, вытянувшись на диване, закрыл глаза. Спать, если честно, не хотелось. Хотелось пить, и еще было желание покопаться в коробках в поисках интересного чтения — Сабатини или Гюго меня более чем устроили бы, но Оля наверняка не дала бы спокойно почитать.
— Да, папа, да, да…
Минут через двадцать я почувствовал, что девочка легла рядом. На чердаке было прохладно, стояла та самая пора, когда днем бывает жарко, а по утрам на деревьях появляется иней.
Эдди открыл глаза, оглянулся — перед ним дощатые стены академии… Тюрьма, да и только.
Я не спал. Прошло еще полчаса, прежде чем Оля залезла ко мне под одеяло. Естественно, после того, что было с Катей, я даже не подумал обнять ее или хотя бы прижаться и даже чуть-чуть отодвинулся.
— Чтоб ты сгорела! — с пылающей в сердце ненавистью произнес он, обращаясь к этим стенам с облупившейся краской, увитым безжизненным плющом, к этой дряхлой колокольне. — Чтоб ты сгорела!
* * *
И вдруг в голове у него мелькнула мысль — глаза сузились, он сразу успокоился. Впился взглядом в ветхие строения, губы задвигались, бессловесно выражая самые глубокие, одному ему известные мысли, о которых и упоминать вслух опасно. На лице его блуждало выражение охотника, идущего по следам выслеженной дичи, чтобы наконец убить ее в густых, спутавшихся джунглях.
Когда я проснулся, девочка сидела у люка, высунувшись туда наполовину. Без единого слова я подошел к ней и затащил внутрь.
— Дура? — интеллигентно, по меркам моих сокамерников, поинтересовался я. — А если увидят?
Если военная школа сгорит, не спать же ему в холодном декабрьском лесу, он пока еще не спятил, — его, конечно, отправят домой, а что им остается делать? А если его еще и вытащат из горящего здания, спасут, — папа будет так рад, что сын его не сгорел, что он жив и здоров…
— А ты умный, да? — прошипела Оля. — Воду с собой взял? Там сейчас идет дождь, я банки выставила!
Так пусть же школа сгорит дотла, вся целиком, иначе его не отошлют домой! Огонь должен вспыхнуть внизу и постепенно пожирать все на своем пути наверх, но ведь там, внизу, подвал и в этом подвале — один-единственный человек — сторож: сидит там в полном одиночестве, мечтая о своей рождественской бутылке… Из груди у Эдди невольно вырвался глубокий вздох. Решительно повернувшись на каблуках, он зашагал к двери в подвал — надо ловить момент.
И вправду, снаружи шел дождь. Он мягко перестукивал по крыше, а на парапетике за дверцей медленно наполнялись три литровые банки и одно пластиковое ведерко. Я прикинул — в принципе, издалека их не увидеть, вокруг сад. А вблизи… Ну что ж, можно рискнуть.
— Послушайте, — обратился он к сторожу (тот, со скорбным видом, все качался взад-вперед в своем кресле рядом с печкой), — мне, вообще-то, вас жалко.
— Извини. Ты молодец.
— Да, вижу, — с полной безнадежностью в голосе ответил старик.
И она расцвела. Сразу, в мгновение — из разгневанной мегеры в прекрасную даму. Я понял, что она если и не красавица, то очень милая, но тут же выбросил эти дурацкие мысли из головы.
— Клянусь! Такой старый человек, как вы, в полном одиночестве на Рождество. Никто не приласкает, никто не приголубит. Просто ужасно…
Пока она не смотрела на меня, я сходил в люк по-малому. Подумал было, а как это делает Оля? Впрочем, это — ее проблемы.
— Да, — согласился с ним сторож, — ты прав.
Свет проникал сквозь редкие щели в потолке, поэтому я не стал зажигать свечу. Читать при таком освещении невозможно, а делать больше нечего. Поэтому я лег на диван и попробовал снова заснуть.
Ольга что-то делала. Шебуршала, возилась — я приоткрыл глаза и понял, что девочка прибирается. Ну да, куда деваться — заключенная, не заключенная — женская порода. Прибраться, помыться, накраситься.
— У вас даже нечего выпить, чтобы согреть свое старое тело.
А то, что ее могут услышать, ничего не значит! Но я мужественно промолчал, скрывая раздражение. Через некоторое время удалось задремать, а когда я проснулся, то обнаружил, что Оля подогревает открытую банку тушенки над свечкой.
— Ни капли! И это на Рождество! — Сторож еще энергичнее и печальнее стал раскачиваться в ветхом кресле.
«Могла бы и холодной поесть, — с усиливающимся раздражением подумал я. — Ишь, цаца, барыня нашлась».
— Сердце мое смягчилось! — заявил мальчишка. — Сколько стоит бутылка яблочного бренди?
— Кушать подано, — сказала она мне на ухо через некоторое время. Ее волосы задели меня по щеке, было щекотно и как-то странно.
Она где-то среди этого бардака нашла две тарелки и пару ложек. Причем у меня тушенки оказалось куда больше, чем у нее, и почти целая луковица, а в ее тарелке только маленький кусочек.
— Ну, существуют разные сорта. — Сторож явно знал дело.
Я бесцеремонно потрогал свою порцию — теплая. Затем ее — холодная. Из своей тарелки я переложил на ее, так, чтобы все было поровну. Она — также молча — вернула все как была.
— Я имею в виду самое дешевое, — сурово объяснил Эдди. — За кого вы меня принимаете?
— Ты мужчина, ты должен есть больше, — категорично заявила девочка и поджала губы.
— Можно купить бутылку первоклассного яблочного бренди за девяносто пять центов, Эдди, — заторопился сторож. — С удовольствием его выпью. Ты совершишь достойный поступок, порадуешь старого человека в такой торжественный праздник, когда в школе пустынно и все на каникулах.
Сил на ссору и объяснения у меня не было, поэтому я взялся за ложку. Хотел спросить, а почему нет вилок, но сдержался и даже рассердился на себя за такую мысль.
Эдди, вытащив деньги из кармана, аккуратно отсчитал девяносто пять центов.
Умял я свою порцию в две минуты. А потом еще взглянул на тарелку Оли — может, что осталось? Она ела медленно, откусывая небольшие кусочки. Мне стало стыдно.
— Я, конечно, понимаю… сегодня ведь необычный день.
Из чашки с отломанной ручкой я попил дождевой воды, затем лег обратно на диван. Так прошел весь день — я лежал, девчонка шебуршала по хозяйству. Заносила дождевую воду, что-то мыла, что-то перетаскивала. И я бы встал ей помочь — но не отпускало странное ощущение, что от этого будет хуже. Непонятно как — но хуже.
— Конечно, Эдди, — сразу же подтвердил сторож. — Я и не ожидал…
Ближе к вечеру недалеко от нашего домика раздались выстрелы. Оля сжалась, я тихо сказал:
— Я ведь выиграл по-честному? — на всякий случай уточнил Эдди.
— Кто в этом сомневается, Эдди…
— Не бойся, у них и без нас достаточно развлечений.
— На Рождество…
— Конечно, на Рождество… — Сторож от нетерпения уже сполз к самому краю кресла и весь подался вперед, раскрыв рот, язык его жадно облизывал уголки губ.
Ужинали одной морковкой на двоих. Потом я лег спать, ночью.
Эдди протянул ему руку с зажатыми в кулаке монетами.
Оля снова пришла ко мне под одеяло — я, как настоящий джентльмен, отодвинулся.
— Ровно девяносто пять центов. Хотите берите, хотите — нет!
* * *
Рука у сторожа сильно дрожала, когда он брал у мальчика деньги.
Ближе к утру проснулся от крика. Вскочил, спросонья ударившись о стропила головой. Осмотрелся — девчонки нигде не было. Из приоткрытого люка раздавались стоны. Я высунулся наружу — внизу лежала Оля.
— Какое у тебя доброе сердце, Эдди! — растрогался старик. — Правда, по тебе этого не скажешь, но все же у тебя доброе сердце.
— Я могу даже сходить за бутылкой, — предложил Эдди свои услуги, — но прежде мне нужно написать письмо отцу.
Быстро вытащил лестницу, спустился.
— Что ты, Эдди, этого совсем не нужно, все хорошо. Я с удовольствием прогуляюсь до города, — сторож нервно засмеялся, — подышу свежим воздухом. Вот помоги мне подняться. Благодарю тебя, Эдди, ты один из лучших кадетов на свете.
— Ну, — Эдди направился к выходу, — счастливого Рождества!
— Где болит?
— Счастливого Рождества! — радушно отозвался старик. — Счастливого Рождества, мой мальчик, и с Новым годом! Будь счастлив!
Она показала на лодыжку. Я пощупал. Так всегда делал наш врач в детдоме, при этом заявляя, что если пациент взвоет и потеряет сознание, то — перелом. А если просто закричит — то ничего страшного, вывих или растяжение.
Когда Эдди поднимался по ступенькам вверх, он слышал за спиной, как старик, довольный неожиданным оборотом событий, затянул:
Оля застонала, глядя на меня как на последнюю сволочь.
— «Я видел, как проплывали мимо под парусами три корабля, три корабля…»
— Это вывих, — сказал я, отводя глаза. — Сейчас я посажу тебя ко мне на закорки, постарайся держаться покрепче.
Пять часов спустя Эдди шел по Сорок пятой улице в Нью-Йорке, без пальто, дрожа от холода, но ужасно счастливый. От Большого центрального вокзала шагал, пробираясь через веселые, добродушные, празднично настроенные толпы людей, с удовольствием цитируя про себя отрывки из «Венецианского купца» Шекспира, — обращался то к ярким неоновым огням, то к уличным фонарям, то к полицейским в синей форме: «Если уколоть нас, разве не покажется кровь? Если пощекотать нас, разве мы не засмеемся? Если отравить нас, разве мы не умрем?»
Когда я лез вверх, молясь, чтобы перекладины не сломались, ее щека прижималась к моей, и я чувствовал слезы, скатывающиеся за воротник куртки моего камуфляжа.
Пересек Шестую авеню, подошел к асфальтовой дорожке, ведущей к служебному входу в театр, — над ним в раме из электрических лампочек сияло название спектакля: «Уильям Шекспир. Венецианский купец».
На чердаке я положил ее на диван, втащил лестницу, закрыл люк. Затем зажег свечку и подошел к Оле.
— «А если нас обмануть, разве мы не отомстим?» — громко кричал мальчик выходящим на дорожку стенам театра.
Открыл дверь служебного входа, взбежал по лестнице к уборной отца. Дверь открыта, отец сидит за своим гримерным столиком, намазывая жиром лицо и примеряя парик перед зеркалом. Эдди неслышно проскользнул внутрь.
— Зачем ты это сделала? — голосом Великого Инквизитора спросил я.
— Пап… — проговорил он, стоя у двери, потом повторил: — Пап!
— Потому что ты кретин! — ответила она и разревелась. — Я, как дура, ждала, что ты меня обнимешь, а ты отвернулся!
— Ну?.. — Отец поправлял расческой брови, делая их более пышными.
— И из-за этого ты спрыгнула вниз? — потрясенно спросил я.
— Нет! — возмутилась Ольга. — Еще чего! Я просто поняла, что я тебе в тягость и вообще не нужна. И решила тихо уйти.
— Пап, — еще раз сказал Эдди, — это я.
Это не укладывалось в моей голове. Надо же быть такой дурой? Такой идиоткой? Вот так, на голом месте взять — и спрыгнуть, а там же снаружи сплошь преступники, подонки и ни малейшего шанса выжить в одиночку!
Отец спокойно, не спеша, положил на стол палочку жира, маленькую гребенку, парик и только после этого повернулся к нему.
Четырнадцатилетняя девочка — лакомый кусочек для любой твари, гуляющей снаружи. Внутри у меня бурлило, подмывало сказать что-нибудь едкое, но я сдержался.
— Эдди!
Все утро я суетился вокруг Оли. Она то и дело что-нибудь спрашивала — подслащенной воды, укрыть больную ногу одеялом, снять одеяло. Это в какой-то мере наполнило смыслом мое пребывание здесь, стало не так тоскливо.
— Счастливого Рождества, пап! — Эдди нервно улыбался.
Днем мы читали — я выкопал среди груды учебников и глупых старых советских книг роман Теофиля Готье «Капитан Фракасс», а Ольга требовала то одну книжку, то другую, то вдруг решала почитать газету, и я снимал все с импровизированного столика, чтобы достать для нее нашу «скатерть».
— Что ты здесь делаешь, Эдди? — Отец с серьезным видом смотрел в упор прямо ему в глаза.
Единственное, на что я не реагировал, так это на ее просьбу поговорить с ней или что-нибудь рассказать о себе.
— Приехал домой, пап, — торопливо забубнил он, — на рождественские каникулы.
* * *
— Я плачу этой грабительской военной академии лишних сорок пять долларов, чтобы они тебя оттуда не выпускали по праздникам, а ты толкуешь мне здесь, что вернулся домой на Рождество!
— Слушай: «Модель не может считаться полной, поскольку в подобной ситуации у населения не будет ни газа, ни электричества, ни центрального водоснабжения, и при этом люди будут вынуждены продолжать жить в населенных пунктах», — зачитала Ольга.
Его густой, громкий голос страстно гудел, — именно этот голос заставлял полторы тысячи зрителей вздрагивать на своих местах.
Я не сразу понял, о чем она, а когда до меня дошло, то попробовал забрать у нее газету, но девочка отказалась отдавать.