Но не это самое странное. Взялись бы вы проглотить живую пчелу? Я — ни за какие коврижки. А ящерицы падки на пчел, как дети на варенье. Хвостатые сластены дежурят на пасеках, подкарауливая летающую сладость. Как им удается избежать пчелиного жала? Ответа на этот вопрос я не нашел. Зато нашел такие слова: «Еще издали услышав характерное жужжание возвращающейся со взятком пчелы, ящерица настораживается, приподнимает голову и затем быстрым и точным движением подпрыгивает вверх, схватывает насекомое часто еще до того, как оно опустилось на леток». За день сластена может проглотить десяток пчел — больше не влезет. Но для пасеки и это, увы, не безразлично. Как же отвадить ее от ульев? Довольно просто. Вернуться в свой дом, в норку ящерица может лишь со знакомой территории. Если охотницу поймать и унести метров за 250, то она, по ее понятиям, попадет в другую страну, на край света, и никогда не найдет ни прежнюю норку, ни улей.

У ящериц завидное терпение — они караулят на земле или камне до тех пор, пока мимо не полетит козявка, и тогда хватают ее языком. Притаившись на ветке, ждут, когда гусеница или муравей подползут чуть ли не ко рту. У них свои правила охоты на моллюсков и на дождевых червей. Разыскивают они и личинок, зарывшихся в почву. Как? Скорее всего, с помощью изощренного слуха: ящерицы, очевидно, воспринимают ультра - и инфразвуки.

Маленькому существу трудно приходится не только на охоте, но и во время еды. Чтобы проглотить здоровенную стрекозу, сперва нужно прикончить трепыхающегося крылатого хищника. Потом, мотая головой и кидая на землю, надо хорошенько размять жесткое блюдо. На это уходит около трех минут. Проглотив стрекозу или лесного клопа, ящерица тщательно, я бы сказал, удовлетворенно облизывается и, привстав на передние ноги, выгибает туловище, помогая дальнейшему продвижению объемистого неразжеванного блюда.

Скользкие улитки, вонючие клопы. Их не жалко. Пусть служат кормом. Другое дело бабочки: грустно оценивать их в калориях. (Дневной рацион обыкновенной ящерицы — один грамм еды, 3964 малых калории). Когда ящерка заглатывает хвост, отброшенный подругой, ее можно понять. Не пропадать же мясу попусту. Однако расстраиваешься, узнав, что обыкновенные самцы обыкновенных ящериц иногда пожирают детей — яйца, отложенные самками. Ни стыда, ни совести...

Наша мораль к рептилиям неприменима. Их миром правят свои законы. И правят неплохо: возраст рептилий почтенный — он на многие миллионы лет больше, чем у млекопитающих и тем более у людей. И если бы не хозяйствование самого сильного соперника всех животных — человека, рептилии жили бы припеваючи. Впрочем, и сейчас ящерицам не так уж плохо. Во всяком случае, лучше, чем глухарям или селедке.

Но вернемся к обширному меню прыткой ящерицы. «Не хватит ли растекаться мыслью по ее животу?» — подумает читатель. Нет, не хватит. Ящерица нас не объедает. Более того — ее аппетит дает прямой доход, оцененный в рублях. И об этом будет сказано в своем месте.

Говорят, будто есть мужской, женский и детский вкус. Это верно и для ящериц. Судите сами — на Рязанщине самки ловят бабочек чаще самцов, а те (невиданное дело!) теряют голову, завидя попрыгуний-стрекоз: глотают их в 26 раз чаще, чем самки. Хвостатая же детвора увлекается муравьями.

В меню значатся и утонченные вегетарианские блюда. Возле Грозного обыкновенные ящерицы подбирают упавшие ягоды шелковицы, в средней полосе лакомятся земляникой. Зеленая ящерица, живущая на Украине и в Молдавии, любит калину. А южноевропейская крупная жемчужная ящерица разнообразит свой стол виноградом и вишней. Если питаться ягодами, то и без воды можно обойтись. Но в лесной зоне ящерицы слизывают капельки дождя, караулят росу. Бывает, что они лакают воду, словно собаки или кошки. Вернее, черпают воду нижней челюстью.

Наевшись и напившись, следует заняться пищеварением. Так ящерицы и поступают. Они холоднокровны. Значит, можно плотно набить живот на ночь — изжоги не будет. Ведь переваривающая активность ферментов зависит от температуры, а ночью прохладно. Ночью переваривание либо замедляется, либо ферменты вообще отдыхают. Но не только ночью, а и вообще в прохладную погоду ящерице есть не хочется — пищеварение затягивается. А в теплую пору, чтобы переварить твердого жука, ей надо от 18 до 29 часов, муху — от 5 до 12 часов.

Я вовсе не хочу утверждать, будто ящерки только едят да переваривают. Есть у них и другие дела. Какие? А это пока неизвестно. Может, они попросту спят. Герпетолог М. Ф. Тертышников однажды на Ставрополье прохронометрировал распорядок дня взрослого самца. Из норы тот появился в 7 часов 45 минут утра. За день прошел 145 метров. Маловато, если даже считать, что стометровка для него — то же, что для нас километр. На протяжении дня самец не раз скрывался в норе и провел там в общей сложности шесть часов. Спать же он отправился в 18 часов 30 минут, то есть на поверхности пробыл чуть более четырех часов. И за это время успел наесться и напиться.

Ну а теперь обратим внимания на ящерицын ломкий хвост, теменной глаз и на непонятные дырки на бедрах.

Перво-наперво заметим, что шустрые создания понапрасну хвостами не бросаются. Да и вообще, хвост не такое хрупкое сооружение, как думают многие. Чтобы его оторвать у мертвой ящерицы, нужно приложить силу в 25 раз большую, чем она весит сама. В неволе, быстро привыкнув к человеку, ящерицы дают себя брать в руки — не кусаются и хвост оставляют при себе.

Когда отсекается часть тела — не обойтись без крови. А ящерицы обходятся: мышцы обрываются в месте их перехода в сухожилие. Кровеносные же сосуды сдавливает спазма. Хвост, потеряв хозяйку, еще долго ей служит, привлекая внимание хищника. Сила оторванного и вроде бы уже мертвого хвоста внушает уважение — он может дергаться часами! Там, где легко спрятаться от преследователей, число особей, которым пришлось расстаться с хвостом, невелико. Например, в лесистых Ивановской и Горьковской областях невзгоды заставляют отбрасывать хвост примерно одну особь из десяти. А в Крыму они вынуждены уродовать себя вчетверо чаще. Среди пострадавших больше самок, чем самцов. Неужели слабый пол слаб и на хвост?

Если вражеские зубы вопьются в хвост, ящерка резко сокращает мускулы и ломает позвонок. Сломать кость — дело нешуточное. А ломать нужно мгновенно, иначе в зубах преследователя окажется не только хвост. Здесь на выручку приходит эволюция: рвется не там, где тонко, а там где предусмотрено. Поперек позвонков хвоста лежат специально для того предназначенные неокостеневшие перегородки — по ним и происходит отторжение. Чаще всего ломается пострадавший позвонок, а не соседний. И неспроста — незачем терять больше того, что необходимо. В тяжелую минуту какой-то из оставшихся позвонков может снова спасти жизнь.

Из обрубка вырастает новый хвост, но уже без позвонков — его заменяет хрящ. Да и чешуя на обновке немного другая: темнее и иной формы. Бывает, что хвост только надорвется, висит на ниточке. Тогда все равно растет новый. Получается двуххвостая ящерица. Находили даже четыреххвостых особей. Жизнь с таким веником на конце не в радость, а в тягость: не во всякую щель юркнешь, не всякую муху поймаешь.

Нечто похожее на ящерицын хвост есть и у других животных. Так, бурундуки и зайцы спасаются от врагов схожим образом. Сперва удирают. А если убежать не удалось — расстаются с частью тела. Шкура зайца — вроде ящерицына хвоста: схватит лиса за бок, он дернется, и в лисьей пасти останется клок шерсти да кусок кожи, а из ободранного бока даже кровь не пойдет. Бурундук же спасает жизнь почти как ящерица — оставляет в зубах хищника пушистый хвостик. Но хребет бурундука не страдает: с хвоста соскакивает всего-навсего шкура-чехольчик.

То, что заяц и бурундук не трусы, доказано. И ящерицы не впадают в панику, хотя врагов у них предостаточно: медянки (половина всех съеденных ящериц кончают жизнь в их животах), цапли, аисты, коршуны, вороны, грачи, сороки, лисицы, барсуки, ежи, кроты...

При встрече с сильным и умным противником ящерица принимает смертельный бой. Крошечное существо впивается во врага, стискивает зубы и, закрыв глаза, повисает на его морде. Вот одно из наблюдений: самец прыткой ящерицы шипел и с разинутым ртом храбро прыгал навстречу нападавшей кошке. Родственницы нашей ящерицы неимоверно раздуваются, чтоб посильнее испугать неприятеля. А фринозома — рогатая ящерица, живущая в Мексике, защищается уму непостижимым образом: стреляет во врага собственной кровью.

Чтобы не исказить истину, процитирую два мнения. «В минуту опасности специальный мускул пережимает один из крупных кровеносных сосудов, что приводит к резкому повышению давления в кровеносных сосудах головы. При этом мелкие сосудики в мигательной перепонке глаз не выдерживают и лопаются, и кровь выбрызгивается прямо из глаз навстречу врагу. Неожиданный душ нередко обращает нападающего в бегство. Оружие действует в радиусе примерно полутора метров». В другой книге Дальнобойность фринозомы выглядит скромнее, да и само оружие поставлено под сомнение. Зато там говорится, что рогатая ящерица сама себе пускает С кровь и из носа. «Эти игуаны (рогатые ящерицы. — С. С.) обладают также своеобразной способностью выбрызгивать кровь из носа и глаз... При сильном возбуждении животного струйки крови из углов глаз вылетают на расстояние нескольких сантиметров. Значение этого приспособления не вполне ясно».

Сравните: если люди частенько пускают в глаза пыль, то ящерицы из глаз пускают кровь.

Однако не будем более заниматься далекой кровопускательницей. Вернемся к нашей обыкновенной ящерице, тем более что и с ней не все ясно. Взять хотя бы третий глаз. Правда, трехглазы не только рептилии — остатки теменного ока есть и у нас с вами — это так называемая шишковидная железа, весом 0,1—0,2 грамма. У человека третий глаз спрятан внутри черепа, а у ящериц лежит прямо под кожей. Чешуйки, прикрывающие его, образуют на голове светлое пятно. По строению теменное око весьма схоже с обычным глазом. Считают, будто ящерицын третий глаз видит — посылает в мозг информацию о световых волнах.

Вообще же этот глаз — на все руки мастер. Недавно узнали, что он вырабатывает гормоны и витамин Д. Стало также известно, что он точно меряет температуру воздуха, чтобы маленькое холоднокровное существо не замерзло или не перегрелось на солнце. Когда третий глаз сообщает, что становится жарко, ящерка ложится на живот, на несколько минут поднимает ноги и хвост, качает головой и моргает. Не помогают ли такие манипуляции сообразить, как поступать дальше? Не пора ли спрятаться в тень, залезть на дерево, чтоб обдуло ветерком, или можно еще побыть на солнышке?

Экспериментаторы обнаруживают все новые и новые его функции. Весьма возможно, что этот необыкновенный глаз и есть вместилище так называемого «седьмого чувства».

С чувствами ящерице повезло. Например, обонятельные доли занимают пятую часть длины мозга! Однако не только в размере дело: ее нюх замечателен тем, что может анализировать запахи спустя значительное время. Допустим, утречком острый раздвоенный язычок захватил частицы какого-то вещества и отправил их в углубление на нёбе, в так называемый якобсонов орган, где размещена химическая лаборатория. Анализ там можно сделать сразу или «в обеденный перерыв». Будь у нас такое свойство, мы могли бы впрок нюхать ландыши или фиалки.

Если заглянуть ящерице в рот, видны мелкие, чуть загнутые зубы. Ими не пожуешь — они для удержания добычи.

Внутри ящерицы тоже много своеобразного. Крошечное, весом 0,04 грамма сердце. (Треугольная печень вдесятеро тяжелее, она массивнее всех внутренних органов.) При похолодании на один градус Оно замедляет ритм на удар в минуту. Сердце гонит кровь, а та несет эликсир жизни — кислород. Так вот, перед спячкой ящерицы никак не надышатся — потребляют кислорода больше, чем летом. А теперь дошла очередь и до дырок на бедрах. По их поводу мнения специалистов разделились. И, да простят читатели, снова цитата. В коллективной монографии 1976 года «Прыткая ящерица» про дырки сказано так: «На внутренней поверхности бедер располагается ряд чешуек, имеющих в середине отверстие, из которого выделяется столбик ороговевших клеток. Эти чешуйки называются бедренными порами... Назначение бедренных пор пока еще точно не выяснено, но число их специфично для вида и пола». Давайте осмыслим сказанное. Из цитаты следует, что дырочки зияют на бедрах ящеров, если так называть самцов, и ящерок, если так называть самок. Кроме того, следует, что они постоянные. Про то же, зачем и когда выделяются столбики клеток и что с ними происходит, в этой книге не сказано.

В другом солидном труде столбики находят лишь у ящеров и только в период размножения. К тому же сказано, что дырочки на бедрах выделяют не ороговевшие клетки, а секрет. В третьей книге нечто вроде средней точки зрения. Вот и попробуй разберись...

Но оставим право поиска специалистам, а сами поближе ознакомимся с жизнью ящерицы. Тем более что в ее быте немало занятного.

Предупреждаю, что наша прыткая ящерица не очень-то прыткая. Есть пошустрее. Но и ее достижения впечатляют: скорость бега этой крохотной спринтерши восемь метров в секунду, почти тридцать километров в час! Мчится она не по прямой — У нее посложнее барьерного бега: поворот за поворотом, вираж за виражом. И не по гаревой дорожке, а по песку, который для маленького бегуна что Для нас булыжник. Ну вот, расхвалил я ящерку, а она и километра не пробежит — умается метров через двадцать.

Зато в других видах легкой атлетики успехи очевидны: четырехногие лилипуты и лилипутки в высоту прыгают на 40 сантиметров, в длину — на 60 (правда с небольшого холмика). Есть у хвостатых и чисто мужские виды спорта. Например, борьба. Без нее не выяснить, кто из ящеров выше чином и кто должен уступать дорогу; без борьбы не решить и семейных дел — не обзавестись подругой. Схватка прекращается, когда упрямый соперник опрокинут на спину—положен на лопатки. Но некоторые хвостатые спортсмены, обозлившись, нарушают правила: хватают зубами противника за челюсть и перекатываются с боку на бок с закрытыми глазами, пока побежденный не даст стрекача.

Плавание среди рептилий, пожалуй, более популярно у самок. Это и понятно — им плавать легче, они толще самцов. Стиль плавания — змееобразный, дальность заплывов — метров десять. Больше не могут. Устают. Плаванием невозможно заниматься даже после хорошо залеченной травмы — ящерицы с аутотомированными, отброшенными хвостами сразу же тонут. С новым некачественным хвостом и в беге не преуспеешь: трудно закладывать виражи. А мешает ли обновка альпинизму, лазанию по деревьям?

Спортсмены народ закаленный, но закалка обыкновенной ящерицы превосходит всякое воображение. Вот одна из невероятных процедур. В 1973 году под Карагандой биологи А. В. Яблоков и А. В. Валецкий видели, как юркие существа в десятиградусный мороз (немного грело апрельское солнце) носились по снегу. Потрясающе! Ведь наукой твердо установлено: при минус 4,9° ящерицы кончают счеты с жизнью. Наукой еще тверже установлено, что холоднокровные создания на морозе могут еле-еле шевелиться, если разница температуры тела и воздуха будет 30°. А тут беготня по снегу. Значит, существуют пока неведомые нам какие-то химические процессы, позволяющие прыткой ящерице раздобыть тепло внутри своего тельца. Может быть, наша обыкновенная ящерица на самом деле необыкновенна? Может, она не так уж холоднокровна, как думали? К сожалению, обычно не то что снег, даже летний дождь для нее серьезная помеха. Давайте снова откроем томик Павла Петровича Бажова. «Вот бегают ящерки. Так и мелькают по траве-то, как ровно играют. Тоже, видно, весело на солнышке. Загляделся на них Андрюха и не заметил, как облачко набежало. Запокапывало, и ящерки враз попрятались... Прошел дождик, опять ящерки появились. Туда-сюда шныряют и сухоньки все. Ну а ему холодно стало. К вечеру пошло — у солнышка уж ила не та. Андрюха тут и подумал: «Вот бы и человеку так же. Сунулся под камень — тут тебе и дом».

Хоромы у ящериц не только каменные, есть и земляные. Да и вообще каменный дом им не построить. Земляное же жилье роют ногами и действуют головой, словно буром. Не помогает ли им на земляных работах то, чего у большинства животных нет, — подвижный затылок? Ящерица устраивается и под кучей хвороста, и в дуплах, и в брошенных туристами бутылках, и даже под валяющейся газетой. Но, конечно же, нора превыше всего. Предполагают, будто есть дачи — летние норы — и капитальные зимние убежища, которые строят в понижениях, куда ветер сдувает снеговое одеяло.

В Белоруссии, под Ковелем, нашли замысловатый лабиринт, где ходами были соединены тридцать нор. Что можно предположить? Либо ящерицы зиму спали вместе, либо летом ходили друг к другу в гости. Вторая версия маловероятна - жить и кормиться они предпочитают на индивидуальных участках. Но не такие уж они индивидуалисты. До недавнего времени знатоки были уверены, будто семья и брак у ящериц мимолетны — какой-то там месяц. Но все больше копится сведений, что хвостатые супруги верны друг другу и не расстаются без причины. А причина одна — гибель партнера.

Для пребывания на этом свете обыкновенной ящерице отведено пять лет. Однако лишь один из четырех детенышей доживает до следующей весны. Самыми старыми, так сказать, патриархами оказываются не могучие гиганты, а хлюпики. Вернее, не Хлюпики, а те, кто медленно растет. То же и у рыб — быстрорастущие особи умирают раньше, чем медленнорастущие. Не стоит ли задуматься над этим в век акселерации? Не окажется ли для нас верным то, что справедливо для рыб и ящериц? Не придется ли констатировать, мол, тише едешь — дальше будешь?..

Выше уже было сказано, что вокруг нас обычно вертятся ящерицы двух видов — прыткая и живородящая. Распознать их можно по величине (живородящая мельче) и по тому, что спина прыткой ящерицы помечена тремя узкими светлыми линиями, а живородящей — темной полосой.

Титул живородящая пожалован этому созданию за то, что из отложенных яиц почти тотчас вылезают детеныши. По наблюдению профессора А. М. Никольского, самка производит их на свет вечером: отложив одно яйцо, передвинется вперед и кладет следующее. Яйца выстраиваются в одну линию, как на параде. Более мамаша детьми не интересуется. А те, выбравшись из яйца и увидя громадный мир, забиваются во впадинки или под камешки. Первые несколько дней они и носа не высовывают. Сидят голодные и холодные, поджав хвост в полном смысле слова.

Вообще-то живородящие особи и их потомки выносливей прытких — даже от дождя не всегда прячутся. А прыткие ящерицы дождя боятся по незнанию — без него бы им каюк. Ибо яйца надо пристроить хотя и не в лужу, но во влажное место. Они, пока не созреют детеныши, два месяца лежат в укромной ямке. Все это время кожистая оболочка яйца поит зародыш, впитывая окружающую влагу. Яйцо мало-помалу растет — к осени разбухает втрое!

И вот на свет появляются трехсантиметровые зверьки весом менее грамма. Воспитывать их некому — родители к той поре, когда детишки начинают приставать с расспросами, уже залегли в зимнюю спячку. Это вроде бы хорошо — старики не боятся уступить молодежи место в биосфере. Но, увы, по весне, проснувшись, взрослые начинают раздавать тумаки направо и налево — изгоняют невесть откуда взявшуюся мелюзгу со своей индивидуальной территории. И отпрыскам приходится искать счастья не возле родительской норки, а на чужбине.

Им не стоит забираться в глушь — лучше идти к человеку. Ибо в нетронутом лесу жить сложнее.

Не удивляйтесь, в дебрях ящериц меньше, чем на рубках. Им же солнышко нужно, а не тень. А репные ящерицы решили, что нынче лучше всего поселиться в лесополосе или в придорожном кювете. Сколь им по душе пришлись кюветы, говорит то, что под Евпаторию и на Керченский полуостров они пробрались лишь после строительства железной дороги и посадки лесополосы.

Лучше же всего ящерицам живется, если судить по упитанности, по весу, на реке Урал и на Дону — здесь обитают гиганты весом более двадцати граммов (средний вес вдвое меньше).

Сотрудница Ростовского университета Г. П. Лукина писала, что на полях, где урожай убирают раздельным способом, ящерицы так и шныряют под валки необмолоченного хлеба. Еще бы не шнырять: здесь тепло, тут укрытия под боком (в случае чего можно шмыгнуть в, нору полевой мыши), да и с насекомыми дела обстоят неплохо — есть чем поживиться. Вот мы и вернулись к разговору об аппетите ящериц, который приносит нам прямой доход в рублях. Живут они в лесу, в степи и в горах. Меню их различно, но повсюду оно включает от 35 до 98% вредных для сельского хозяйства насекомых.

На обработку гектара угодий ядохимикатами в среднем тратят по 5,7 рубля. А посыпание ядами лесополосы обходится вдвое дороже. В лесополосе же, окаймляющей поле, за шестиногими следят по 110 ящериц на каждом гектаре; на бахчах, виноградниках и на посевах зерновых — от нескольких штук до 160. Если пересчитать их аппетит на ядохимикаты, получится, что прыткая ящерица «уничтожением вредителей компенсирует затраты от двух до одиннадцати рублей на каждые 10 га хозяйственно-полезных угодий». Если перемножить все гектары, где проживают ящерицы, на заработанные ими рубли, то незримый доход, который они приносят, будет многомиллионным.

И вот такое драгоценное создание мы оттеснили в кюветы, а кое-где и вовсе извели теми же ядохимикатами. Правда, прыткой ящерицы еще много. Но раньше было больше. И сказ о ней, вероятно, надо закончить так же, как кончается одна из глав уже Упоминавшейся объемистой монографии «Прыткая ящерица», написанной пятьюдесятью исследователями, изучавшими эту всем знакомую незнакомку. Увы, численность прыткой ящерицы быстро падает в Калужской области, во многих местах Сибири, на Ставрополье, в Латвии и Эстонии. Возле Махачкалы она пропала совсем. Пришло время заняться расселением и сбережением прыткого истребителя шестиногих.

Хочется верить, что весна у ящериц еще будет. А сколь они любят весну, свидетельствует то, что северная граница их местообитания располагается по изолинии зацветания черемухи. Это самый верный признак расцвета всей природы.

Лягушка-царевна

...Лягушкам только

образования не хватает,

а так они на все способны.

Марк Твен

«Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» — героиня рассказа М. Твена — прыгала дальше своих пучеглазых соперниц и приносила хозяину изрядный барыш. Увы, лягушачьи достижения в то время, очевидно, не регистрировали, во всяком случае у Твена на этот счет нет никаких цифр. А жаль. Их можно было бы сравнить с цифрами, известными науке.



Rana esculenta

Лягушки средней полосы России прыгают на 30—40 сантиметров. Гораздо дальше скачет лягушка-бык, обитающая в Америке, а «лягушка-прыткая», живущая в Западной Европе, прыгает метра на три. Абсолютный мировой рекорд — 409 сантиметров.

Ноги у лягушки хоть куда. В один прекрасный день именно они и занесли ее в экспериментальную науку и помогли прославиться Луиджи Гальвани. Правда, «животное электричество» было обнаружено, когда Гальвани еще и на свет не появился, но открытие осталось незамеченным. Эффектные же опыты итальянца потрясли тогдашний ученый мир: подумать только, отрезанные лягушачьи лапки оживали, вздрагивали на железной решетке балкона — их нервы еще хранили электрический заряд. С тех пор лягушка стала царевной эксперимента.

Когда в 1866 году против И. М. Сеченова как автора «Рефлексов головного мозга» было возбуждено судебное дело, великий физиолог заявил: «Зачем мне адвокат? Я возьму с собой в суд лягушку и проделаю перед судьями все мои опыты: пускай тогда прокурор опровергает меня».

Теперь опыты с лягушками не интересуют прокуроров. Теперь со вскрытия маленького существа принято начинать будничные практические занятия по физиологии. И потом студенты, уже став маститыми исследователями, часто не расстаются с милой их сердцу скакуньей — удобным лабораторным животным. Только в Ленинградском университете около 15 000 лягушек ежегодно «кладут свои животы» на алтарь науки. А сколько в мире университетов и исследовательских центров, где во имя знаний перестают биться сердца земноводных!

На Земле проживает более 200 видов настоящих лягушек, остальные — не настоящие. У всех, так сказать, подлинных лягушек горизонтальный зрачок и раздвоенный конец языка. Нам с вами примелькались лишь несколько видов: две большие зеленые лягушки (озерная и прудовая), которые не решаются далеко отлучаться от воды, и две их буроватые подруги помельче (травяная и остромордая), храбро ведущие наземный образ жизни.

Не искушенные в систематике люди принимают за лягушек их родственниц — жерлянок, чесночниц, квакш. Чтобы разобраться, с кем имеешь дело, надо — как врач на приеме — потребовать: «А ну-ка, покажи язык...»

На лягушачьем раздвоенном языке то, что на уме. А ум ее занят не глобальными проблемами, а букашками и таракашками. Подкрепляется она не только нежными комариками, но, как и ящерица, о которой только что шла речь, горькими божьими коровками и вонючими древесными клопами. Если лягушка различала бы еду по вкусу, ее язык мигом отдергивался бы от невыносимо горькой пикриновой кислоты. Ей же, чтобы ощутить эту пакость, подсунутую лаборантом, надо три секунды.

И все-таки лягушачий язык не прост. Необычен он не только тем, что, пребывая сложенным вдвое, вдруг моментально раскрывается и настигает пролетающую мимо букашку, но еще и тем, что реагирует на времена года. Реакцию эту можно увидеть под микроскопом — на языке появляются и исчезают так называемые гантелевидные клетки, похожие на парашютики одуванчика.

В Институте нормальной физиологии АМН СССР узнали, что такие одуванчики на лягушачьем языке цветут зимой, а к марту мельчают. В июне язык травяной лягушки вовсе голый — никаких клумб под микроскопом не видно. В августе одуванчики снова появляются, чтобы распуститься к зиме во всей красе. В чем причина? Наверное, в том, что парашютики вроде бы и есть те самые вкусовые клетки, которые у лягушки никак не могли найти. Но тогда появляется новая загадка — зимой лягушка спит, зачем ей в это время вкус?

Страсти холоднокровных

У самцов травяной лягушки есть нечто общее с Синей Бородой, персонажем из сказки Перро: в брачное время у них синеет горло. (Кстати, представители сильного пола остромордых лягушек синеют почти целиком.) Но у сказочного персонажа было семь жен, а многоженство лягушек — нереально, потому что самцов среди них больше, чем самок. В научной литературе приводятся сведения о том, как самцы, понапрасну звавшие пучеглазых подруг, с горя кидаются на прудовых карпов и стискивают их Жабры в железных объятиях.

Женами в пруду дорожат — иной раз кавалеры не выпускают самку из объятий даже когда зоологи кладут их обоих в спирт. Но все-таки самцы и в брачный период не теряют головы: стоит самке выметать икру, она издает особый звук, и самец ее немедленно отпускает. А чтобы подруга не выскользнула самовольно, на передних лапах самца разбухают так называемые брачные мозоли. В этих шершавых мозолях находятся особые железы. Их выделения бактерицидны — они предотвращают воспаления царапин и ран, образующихся на груди самки. Иногда лягушачьи объятия продолжаются до трех суток: самка почему-то медлит с откладкой икры. И самец ждет, натруживая мозоли. Опыт предков говорит ему, что оплодотворить несколько тысяч икринок нужно сразу же, иначе головастиков не будет.

Как лягушки по весне находят родной водоем, пока непонятно. Сначала думали, будто они, руководствуясь гравитацией, стремятся вниз. Но потом выяснилось, что они направляются и от низин к озерам, расположенным на возвышенностях. Тогда решили, что их привлекает запах родных мест. Однако они пробирались и под проливным дождем, уносящим запахи. Следующей версией стала звуковая — мол, привлекают крики сородичей, их радостное плесканье. Но лягушки шли по верному пути и когда вокруг царила мертвая тишина. Потом стали думать, будто они чувствуют специфические выделения водорослей в том водоеме, где их предки испокон веков откладывали икру. Но тогда как объяснить случаи, когда земноводные приходят к засыпанному бульдозером пруду?

...У всех позвоночных животных дети как дети — похожи на родителей, а у лягушки — головастик. Его жизнь начинается в икринке, которая служит убежищем, столовой и инкубатором. Верхняя темная ее половинка поглощает солнечные лучи и одновременно защищает ещё не вылупившегося головастика от ультрафиолета. Икринка устроена наподобие ваньки-встаньки: если ее перевернуть темным экранчиком вниз, он вскоре снова окажется на прежнем месте, ибо самая тяжелая часть—желток — расположена внизу. И еще одно защитное приспособление: в оболочке икринки содержится ранидон, который убивает микробов лучше, чем карболовая кислота.

Двери маленького домика заперты, и его крошечный постоялец не смог бы выйти, если бы эволюция не снабдила его химической отмычкой: секрет, выделяемый специальными железами головастика, растворяет прочную оболочку яйца, и малыш выходит в большой мир. Малыш растет, набирается сил. Сквозь жабры прорастают передние ноги, сильно вырастает язык, рот становится шире. Наконец, рассасывается хвост, и молоденький лягушонок вступает в жизнь, пройдя всего-навсего тридцать (!) стадий превращения.

У травяной лягушки эти метаморфозы занимают 50—180 дней в зависимости от погоды, у прудовой — 72—214 дней. Иногда головастику приходится зимовать, и только следующим летом он станет полноправной лягушкой.

Не одна погода радует или печалит малышей. Например, они терпеть не могут даже небольшой примеси йода. Если же в воде есть соли кальция, марганца или глюкоза, то, наоборот, развитие пойдет быстрее. Зато обилие жира в корме угнетает рост.

Кстати, у головастиков ни зубов, ни желудка нет. Эти маленькие вегетарианцы потребляют микроскопические водоросли, а в водорослях много щелочей. Желудочное пищеварение с непременным участием соляной кислоты им ни к чему. Куда выгодней кишечное, щелочное. Вот они и обзавелись очень длинным кишечником.

У головастиков много врагов, самые грозные — личинки жуков-плавунцов. Однажды в пруду под Звенигородом подсчитали, что двадцать личинок плавунца за двадцать дней съели 40 000 головастиков. Головастики и сами себе могут быть врагами: рослые особи выделяют в воду вещества, препятствующие развитию хилых собратьев. А заморыши, вместо того чтобы обидеться, сами выбрасывают в воду химические соединения, которые еще более подстегивают рост акселератов. Получается, что часть головастиков добровольно уступает место под солнцем более сильным особям, как бы идет на самоубийство. (Академик С. С. Шварц, описав это явление, полагал, что метаболическая, самопроизвольная регуляция численности вида свойственна всем популяциям, всей живой природе).

Давайте считать, что тот головастик, с которым мы подружились, благополучно превратился в лягушонка. Если его мама была водной лягушкой, он станет «дневным» животным, а если икру отложила наземная лягушка — преимущественно «ночным». Дело тут не в сиянии солнца, а в суточных колебаниях влажности воздуха: после дождя наземные лягушки могут резвиться и в полдень.

Но резвится лягушачий народец лишь возле своего дома — на участке в несколько квадратных метров. Однажды автор монографии «Лягушка» профессор П. В. Терентьев пометил под Ленинградом 230 лягушек. Через неделю половина бесхвостых домоседов была найдена в нескольких шагах от места первой поимки. Другие — чуть дальше. Лишь единицы бродили метрах в ста. Значит, к путешествиям лягушки склонны только в сказке. Кстати, пометить лягушку краской или кольцом просто: если ее опрокинуть на спину и придержать в этом положении, она застынет и лишь через несколько минут сообразит, что мир перевернулся.

Да и вообще лягушки кое-что соображают: после четырех-семи попыток они перестают хватать мохнатых гусениц или дождевых червей, смазанных гвоздичным маслом, хлорной известью или соединенных с электрическими проводами. Урок помнят дней десять. Лабиринт лягушки осваивали хуже, хотя учили их, конечно, без всякого снисхождения. Когда они двигались по неправильному пути, то получали электрический удар. Через сто ударов лягушки, наконец, понимали, чего от них хотят, и прыгали правильно — так сказать, путешествовали из-под палки.

Лягушек надо уважать. Для этого причин более чем достаточно. Хотя бы та, что первым живым звуком, некогда раздавшимся на континентах, было кваканье лягушачьих предков. Рев, рык, писк и мычанье начали сотрясать воздух гораздо позже. Блеять и ржать тоже долгое время было некому. Так что, если заглянуть в даль времен, можно прийти к неожиданному выводу: наша речь — это кропотливо измененное и отшлифованное эволюцией кваканье. Правда, в очень и очень далеком прошлом земноводные скорее всего квакали не так. Но как именно, не знал никто, кроме них самих, — уши тогда были тоже только у земноводных.

Лягушки квакают от полноты чувств, их песня — это древнейший призыв к поддержанию непрерывного потока жизни. А вот замысловатая соловьиная трель — всего-навсего монолог эгоиста, предупреждающего о частной собственности на участок, где построено гнездо. И уж если не соловьям, то другим пернатым неплохо бы отдать должное вокальным данным американской жабы и некоторых древесных квакш: они издают звук флейты и свирели, да еще звенят, словно бубенчики. А японская веслоногая лягушка поет совсем как птица, и ее специально держат дома для услаждения слуха.

Жаль, что голоса травяных и озерных лягушек подкачали. Но это не помешало зоологам, подслушивая их хоровые номера и интимные беседы, узнать немало интересного. Выяснили, например, что лягушки-дамы молчаливее лягушек-кавалеров и что наземные виды лягушек молчаливее водных. В лексиконе прудовой лягушки обычно шесть криков: громогласный квакающий призыв к продлению рода, два негромких территориальных крика, два сигнала о высвобождении и крик тревоги. Если ничего не подозревающую квакушку внезапно и грубо схватить, она иногда издает пронзительный вопль, похожий на кошачий. Это крик ужаса, прощанье с жизнью.

Пальмы первенства

Этих «пальм» у земноводных не счесть. Они во многом первые. Земноводные первыми стали обмениваться информацией с помощью звуков. Они были первыми существами, которые 300 миллионов лет назад встали на ноги — прежде на Земле ни у кого из позвоночных просто не было ног. Не было и другой полезной части тела — той, на которой сидят. Чтоб земноводные могли присесть и тем более переставлять ноги, эволюция наделила их шаровидными сочленениями — суставами. Это достижение природы доктор биологических наук Б. Ф. Сергеев сравнил с изобретением человеком колеса.

На руках обезьян и человека большой палец отведен в сторону, противопоставлен другим. Так же и у лягушки. Иными словами, они раньше нас узнали, что такое настоящая хватка.

И в то же время лягушки — первые «слюнтяи» планеты. Чтобы на суше можно было легко глотать сухую добычу, потребовалась смазка — слюна. Она у лягушки жиденькая, водянистая, ферментов в ней нет. И еще одно приобретение лягушачьих предков — насморк. И здесь дело в необходимости: лягушки ощущают запах только растворенных веществ, и поэтому их обонятельная полость усиленно снабжается влагой из множества мелких железок.

Перечень принадлежащих земноводным физиологических патентов очень длинен. Этими изобретениями теперь пользуются самые разные животные. И мы тоже. Об этом отлично сказал герой тургеневских «Отцов и детей» Базаров: «На что тебе лягушки, барин?» — спросил его один из мальчиков. «А вот на что, — отвечал ему Базаров, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что у нас внутри делается».

При всей своей хрупкости лягушачьи внутренности необычайно прочны. Нервы отказывают у нее при давлении в 14 атмосфер, а мышцы парализуются лишь при 400 атмосферах! Низкое давление лягушкам тоже нипочем: в барокамере первые признаки кислородного голодания они чувствуют на шестнадцатикилометровой высоте. Зачем такая выносливость? Горы-то на Земле вдвое ниже.

Лягушка — это гораздо больше, чем лягушка. Так сказал знаменитый биолог Жан Ростан в председательской речи, произнесенной в Зоологическом обществе Франции. И еще он сказал: «Хорошо ли, плохо ли, я — лягушатник, лягушачий академик и останусь им до конца своих дней... Журналисты считают, что я провожу весь день, склонившись над толпой лягушек, и все они мои личные знакомые и более или менее ручные. Они считают, что я убиваю их в огромных количествах. Поэтому почти ежедневно я получаю письма примерно такого содержания: На том свете вы будете наказаны за всех лягушек, погубленных вами на этом».

Кто-кто, но не Ростан, великий почитатель лягушек, заслуживает кары. Наказан скорее должен быть Джон Макнамара, победитель нелепого чемпионата по глотанию живых (!) лягушек! Макнамара завоевал первенство, проглотив за минуту пять лягушек. Один из его соперников был дисквалифицирован, потому что начал жевать трепыхающиеся существа...

Вообще-то на Западе вкусные задние лягушачьи лапки в цене. Выпускают даже соответствующие консервы, для чего специально разводят земноводных. А в Швейцарии, где лягушачьих ферм вроде нет, строго-настрого запретили кушать отечественных лягушек. Как швейцарцы узнают, какая лягушка на сковороде — своя или заграничная?

Почему лягушка холодная?

В самом деле, почему она не греется изнутри? Да из-за величины красных кровяных телец — эритроцитов. У лягушки они огромные: длина 23, а ширина 16 микрон. Ничего хорошего в этом нет — чем меньше эритроциты, тем лучше. Миллилитр лягушачьей крови вмещает 400 тысяч эритроцитов, нашей — 5 миллионов, а козьей — даже 18 миллионов. Общая поверхность эритроцитов в миллилитре козьей крови дает умопомрачительную цифру, у нас величина тоже будет внушительной, а у лягушки — скромной.

Из-за этого она и холодная. Ведь чем больше поверхность эритроцитов, тем интенсивней газообмен. Крошечные эритроциты быстрее поглощают кислород и легче отдают его, чем эритроциты-гиганты. После того как кислород в эритроцитах вступил в контакт с гемоглобином, его надо доставить к тканям и органам. Тут принцип един: внутри всех животных действует трубопроводный транспорт. И чем мощнее мотор, прокачивающий кровь по векам, тем быстрее она снова придет в легкие за следующей порцией кислорода. Но и с насосом у лягушки дела обстоят неважно — маломощен. Весит ее сердце в девять раз меньше, чем у равной ей по весу ласточки. Правда, лягушка может возразить, что у нее не один а много моторов, что у нее еще две пары сердец. Но это не помощники, а нахлебники главного сердца. Они перекачивают лимфатическую жидкость, которая занимает обширные полости под кожей. (Одну полость даже назвали большой цистерной.)

И с легкими лягушкам не повезло — уж очень мала их поверхность, ее не хватило бы даже на то, чтобы прикрыть тело. Если, например, тщательно разровнять легкие быка и обернуть его образовавшейся тканью, то получится кокон почти из ста слоев. Маленьким лягушачьим легким требуется помощь — кожное дыхание. Зато она впитывает кислород животом, спиной и даже слизистой оболочкой рта. Летом прохладная кожица выделяет до 3/4 всей углекислоты, выбрасываемой организмом. Так что кожа — более мощный вентилятор, чем легкие.

Даже громадным ртом «от уха до уха» лягушке пришлось обзавестись для того, чтобы побольше набирать воздуха. Но понапрасну рот разевать она не станет — задохнется. Ведь ребер у лягушки нет, и воздух изо рта в легкие накачивает нижняя стенка рта.

Постоянные неурядицы с кислородным снабжением заставили лягушку приглушить обмен веществ. Она и пищу переваривает медленно: жук, не сильно пострадавший при поимке, остается в ее животе живым более часа (обычно это вредитель, которым брезгуют птицы). А в прохладные дни у лягушек, как и у ящериц, совсем нет аппетита. Млекопитающие и птицы в это время страшно прожорливы: им надо покрывать потери энергии, поддерживать температуру тела. Но у холоднокровных существ таких хлопот нет, они не дрожат от холода, даже вконец замерзая.

Чтобы не рисковать, лягушки спешат на зимние квартиры, едва воздух устойчиво станет холоднее воды. Большинство земноводных зимой спит в воде. Но, например, остромордой лягушке подводный ночлег не нравится, она предпочитает зимовать в ямах возле пней, среди опавшей листвы и хвои.

В коллективной подводной спальне собирается десятка два холоднокровных постояльцев. Но бывает; что рядышком в особо уютном местечке в ил зарываются и по сто особей разного пола и возраста. Здесь может прикорнуть и лягушка другого вида — ее не обидят. В коллективе легче сохранить силы: у особей, зимующих вместе с себе подобными, уровень обмена веществ почти на 40% ниже, чем у одиноких!

Во время зимовки под водой лягушки дышат только кожей, пульс слабеет, сдвигается рН крови... Если в спальне станет неуютно, они перебираются в другое место. Так что сон у них чуткий. Более того, они не теряют времени даром и долгими зимними ночами растут — хоть и медленнее, чем летом.

Но если водоем за зиму промерзнет — им конец. Например, суровые зимы 1828—1830 годов погубили всех лягушек во всей Исландии. Теплая зима тоже опасна. В 1924 году под Москвой не все лягушки залегли в спячку, и весной их хор звучал жидковато.

Трудная у пучеглазых жизнь. И врагов у них много. И поэтому пятилетняя лягушка — большая редкость. А между тем в неволе они преспокойно проживут лет 15.

Лягушки растут всю жизнь. За первый год они увеличиваются на три сантиметра, за второй — на полтора, а потом совсем понемножечку. Развитие головы прекращается прежде других частей тела, а задние ноги растут и быстрее, и дольше всего. Наша крупная озерная лягушка иногда достигает 17 сантиметров и весит триста граммов, а лягушка-бык тянет и по шестьсот граммов. Но и это не предел: в 190G году в Камеруне нашли лягушку-голиафа. Эта тридцатисантиметроворостая особа весила 3,5 килограмма.

Почему лягушку пускают в молоко?

Может, потому, что в жару она холоднее воздуха из-за испарений с мокрой кожи? Но в молоке-то ничего не испаришь. Да и вообще лягушка не терпит солнца: жара в 39° несет ей смерть. Можно погибнуть и не в такую жарищу — под солнечными лучами пучеглазая быстро высохнет и умрет от потери влаги.

Поэтому, отправляясь на охоту, лягушка берет с собой воду из пруда или ближайшей лужи, а если таковых поблизости не имеется, рада и росе. Но вкуса росы, так же как и молока, она не знает. Она рьяная поклонница сухого закона и не берет в рот ни капли. Если нет лужи, где можно быстро восстановить запасы воды через поверхность кожи, приходится елозить по траве, и роса благодаря осмосу тоже проникает в тело. И если вы хотите спасти намаявшуюся на жаре лягушку, а рядом лужи нет, заверните ее в мокрую тряпку, и она быстро «посвежеет».

Но если вода легко проходит через кожу, почему она не выльется обратно? Да потому, что лягушачья кожа легче пропускает воду внутрь, а не наружу. В этом важном деле пучеглазой помогает слизь, обильно смачивающая ее небольшое тельце. Если слизь удалить, лягушка сохнет в пять раз быстрее.

Слизь — великолепная штука, она сохраняет в организме воду, помогает выскользнуть из лап или клюва врага. Эта же слизь — нечто вроде персональной химчистки — поддерживает в чистоте лягушачье платье, не дает развиваться микробам на влажной коже. Поэтому-то и родился обычай пускать лягушек в молоко, чтоб не скисало: слизь мешает молочнокислым бактериям делать свое дело.

Лягушачья слизь страшна не только микробам. Если ее впрыснуть золотой рыбке — та через минуту умрет; у мышей инъекция слизи вызывает паралич задних конечностей. Зато для нас слизь безвредна. Яд самого страшного нашего земноводного — жерлянки людям тоже не опасен, хотя птицы от него падают в обморок. Жерлянка, чтоб ее поменьше беспокоили, демонстрирует отпугивающую окраску — яркие красные пятна на брюхе, которые на зверином языке говорят — «не трогай, худо будет». А может быть очень худо: белая пенистая жидкость, выделяемая кожей жерлянки, быстро убивает дже близких родственников—лягушек, посаженных с нею в одну банку. Собака, по неопытности схватившая жерлянку, долго трясет головой и трет лапами морду. В следующий раз хлебнувший горя пес обойдет стороной такое невкусное создание. Мы же спокойно можем взять его в руки. Можно гладить и жаб — ни волдырей, ни бородавок не вскочит. Все это сказки.

В любимой всеми сказке «Царевна-лягушка» молодой наследник престола совершил опрометчивый поступок. Во время пира у батюшки-царя побежал домой, нашел лягушачью кожу и спалил ее на большом огне. Приехала Василиса Премудрая, хватилась — нет лягушачьей кожи. Приуныла, запечалилась: «Ох, Иван-царевич! Что же ты наделал? Если б ты немного подождал, я бы навечно твоей стала, а теперь прощай!» И отправилась она к противному Кашею Бессмертному. А Иван-царевич горько заплакал.

Нельзя так распоряжаться сброшенной кожей — она нужна. Настоящие лягушки переодеваются не реже четырех раз в год и всякий раз съедают свое поношенное платье — здесь с кожными пигментами туговато, нельзя их просто так выбрасывать. Эта процедура свидетельствует о лягушачьей бережливости. Неплохо развито у них и так называемое химическое чувство кожи: если на мокрую лапу брызнуть капельку совсем слабого раствора хлористого аммония, калия или натрия, лапа отдернется.

Кожа на спине толще, прочнее и чувствительнее: тут гораздо больше осязательных бугорков, чем на брюхе. Кожа вся в дырках — у маленького существа 300 000 слизистых желез! Больше всего их на животе и лапах.

Дырявая лягушачья кожа чувствительна к свету. Подумать только, ослепленная лягушка с удаленным мозгом (!) поворачивается к свету. Существо, стоящее одной ногой в гробу, как бы отдает светилу последний земной поклон.

Лягушка, такая спокойная с виду, на самом деле очень нервное существо: кончики чувствительных нервов пронизывают не только кожу, но и даже роговицу глаза. Странно — я никак не мог припомнить, какого они цвета, а в научных книгах об этом почему-то не написано. А глаза у лягушек замечательные. Они видят далеко и на суше, и в воде. Куда дальше, чем глаза рыб.

Лягушку можно сразу назвать и трусихой, и отважным существом. Иначе трудно расценить тот факт, что прыгает она вслепую: втягивает внутрь глаза на время прыжка. Но самое удивительное то, что лягушачий глаз как бы сам думает, вернее, перерабатывает информацию: в мозг поступает обобщенный сигнал о свойствах предмета. Как это получается — еще не изучено.

Лягушки, вероятно, удивились бы, если поняли выражение, что, мол, такой-то подхалим глазами ест начальника. И как не удивиться — они всю жизнь «едят» глазами: втягивая громадные глазные яблоки, словно поршнем пропихивают ими в глотку пойманную букашку.

Прежде чем завершить рассказ, вспомним начало: «Лягушкам только образования не хватает, а так они на все способны». И уж если не на все, то на многое они действительно способны. Травяная лягушка за лето съедает в среднем 1260 вредных насекомых, а остромордая закусывает как раз теми вредителями, которых не трогают птицы.

Так что лягушка — большой и серьезный наш друг. И на научном поприще, и в жизни.

Именно в жизни лягушачья помощь может оказаться столь неожиданной и удивительной, что сошлюсь на десятый номер журнала «Изобретатель и рационализатор» за 1974 год, дабы меня не упрекнули в искажении фактов. «Отправься в пруд и поймай лягушку. Впрысни ей немного мочи беременной женщины и через полтора-два часа извлеки из клоаки каплю жидкости. Подключи ток и гляди в микроскоп. Тогда ты поймешь, кого ждать: сына или дочь. Так можно было бы, подражая языку средневековых алхимиков, довольно точно пересказать суть описания к авторскому свидетельству № 278 008». Это свидетельство получил директор Тбилисского НИИ акушерства и гинекологии К. В. Чачава. Лягушка должна быть самцом, которому и делают впрыскивание. Кто родится — видно в микроскоп: если лягушачьи сперматозоиды сбились в кучу—мальчик, если разбросаны — девочка.

Прямо как в сказке!

Ода дождевому червю

Я связь миров повсюду сущих,

Я крайняя степень вещества;

Я средоточие живущих.

Черта начальна божества;

Я телом в прахе истлеваю.

Умом громам повелеваю,

Я царь, — я раб, — я червь, — я бог!

Г. Державин

Однажды в семье изобретателя пастушьей свирели — древнегреческого бога скотоводства Гермеса и богини красоты Афродиты появился на свет сын. В честь божественных родителей мальчика нарекли Гермафродитом. Когда он вырос и возмужал, в него влюбилась нимфа Салмакида. Отчаявшись завоевать его любовь, она стала умолять богов сделать так, чтобы она не разлучалась с Гермафродитом. Мольба Салмакиды была услышана: ее тело срослось с телом Гермафродита. Юноша неожиданно для себя стал двуполым существом.

В экспериментальной пересадке женских тканей боги, вероятно, шли по пути, проторенному природой: за образец можно было взять хотя бы дождевых червей — они двуполы и могут быть и папой и мамой одновременно.

К совершеннолетию червяки отращивают на передней части тела так называемый поясок. На нем они некоторое время и носят свое чадо: пояс, словно скатерть-самобранка, вдруг покрывается жидким кольцом; сюда заботливо откладывается питательная смесь для будущего малыша и яйцо (иногда их несколько). Потом двуполый родитель, пятясь задом, сбрасывает кольцо-кокон через голову. Сквозное отверстие в колыбели само собой герметизируется, и кокон становится похожим на крошечный лимон. Если погода не подкачает, через месяц из «колыбельки» выскользнет маленький гермафродитик, который на следующий год тоже повзрослеет и обзаведется поясом.

Дождевые черви размножаются не быстро. Те, что с красной пигментацией, за год откладывают не больше ста коконов, а солидный тридцатисантиметровый обитатель почвы, именуемый в народе выползком, еще меньше — 40 коконов. Жизненный путь выползка тоже невелик — всего 5—6 лет. Если учесть, что червяков обожают чибисы, грачи, дрозды, жабы, землеройки и кроты, то это количество приплода уже не кажется большим. А если вспомнить, что подземные жители входят в меню чаек, сов, тысяченожек и мух, то цифра потомства будет выглядеть совсем скромно.

Страшно разбойничают мясные мухи, самки которых разыскивают норки червей, чтобы отложить яйца в копролиты (обогащенные органикой выбросы из кишечника червя). Из этих яиц вскоре выходят кровожадные личинки. Эти гнусные твари, вероятно, руководствуясь обонянием, добираются до ничего не подозревающего владельца норки и, внедрившись в беззащитное тельце, поедают его изнутри. Личинки мух предпочитают взрослого червяка с пояском, если же его поблизости нет, то и неподпоясанных детенышей не пожалеют.

Про мух, терзающих предмет нашего рассказа, писать неприятно. Уж лучше поговорить про более благопристойного пожирателя — крота. Помните, как в сказке Андерсена толстый крот приходил по вечерам в кору старой мыши, где временно проживала Дюймовочка. Он болтал о том, что скоро лету конец, солнце перестанет палить и земля снова будет мягкой и рыхлой. Вот тогда-то они и сыграют свадьбу.

«Но Дюймовочка все грустила и плакала: она совсем не хотела выходить замуж за толстого крота...

— Глупости! — сказала старая мышь. — Не упрямься, а не то я укушу тебя своим белым зубом. Чем тебе крот не муж? У самой королевы нет такой бархатной шубки, как у него. Да и в погребах у него не пусто».

И в самом деле — кротовьи погреба не пустеют, хотя за один присест хозяин проглатывает по 20 граммов червей. А «присесты» повторяются через четыре-пять часов. Червя крот ест с одного конца, придерживая извивающееся тельце лапами и очищая от налипшей земли. Отобедав, владелец шикарной шубы подвертывает голову под брюхо и засыпает часика на четыре. Проснувшись, он чувствует нестерпимый голод и снова кидается на поиск пропитания (в средней полосе половину кротовьего рациона составляют дождевые черви).

Как же крот раздобывает такое несметное количество червей? Очень просто: они сами лезут к нему, сами пополняют его погреба — их привлекает запах кротовьего мускуса. Кроме того, в подземных галереях чуть теплее, чем в сырой земле, и это то же манит несчастных. Владелец лабиринта даже запасает впрок — чтобы они не разбежались, надкусывает им головы. Беднягам ничего не остается, как заняться отращиванием новой головы. А на это требуется время — червяк месяцами лежит на кротовьей кухне и не портится даже без холодильника.

Итак, у червей есть серьезные основания держаться от крота подальше. И некоторые их виды так и поступают: эволюция снабдила их врожденной реакцией удирать из кротового хода, когда по нему бежит хозяин. О его приближении будто бы рассказывают мельчайшие сотрясения почвы. Так это или иначе, но червяки боятся вибрации и выпрыгивают на поверхность. Увы, это не всегда спасение: чибисы, маскируясь под крота, выгоняют их из земли, быстро потряхивая вытянутой вперед ногой; чайки за-ставляют подземных жителей покидать свои норкц топоча ногами — четыре раза в секунду поднимая и опуская лапки. Хорошо, что птицам удается обмануть обычно только небольших серых червей, которых называют аллолобофора.

Еще более загадочно раздобывает дождевых червей новозеландская птица киви. В английском журнале было рассказано, как несколько киви приучили искать еду, замурованную в тоненькие алюминиевые трубочки. (У киви, вероятно, превосходное обоняние, да и ноздри у них на кончике клюва.) Так вот, киви быстро привыкли обедать из алюминиевой посуды. Тогда часть трубочек заполнили дождевыми червями, а остальные — землей. Чтобы было труднее узнать, где запакован провиант, все трубочки .обмотали нейлоном и засыпали толстым слоем земли. Наутро выяснилось, что птицы выкопали и расклевали только те трубочки, где были черви. Как же умудрились киви учуять добычу сквозь землю и сквозь алюминий? Тайна. Но с червяками приключаются и более странные вещи.

Любят ли дождь дождевые черви?

Трудолюбивые создания по утрам любят отдыхать возле самого отверстия норки (чтобы стало теплее и мягче, они выстилают верхнюю часть норки опавшими листьями.) Такое времяпровождение смертельно опасно — птицы не смогли бы вытаскивать червей из норок, если бы те отдыхали не у поверхности, а поглубже. Почему же необходимо устраиваться у самого входа? Увы, ответа пока нет.

Нет ответа и на другое тривиальное и грустное явление—непонятно, почему во время дождя черви массами покидают родной кров. В городе под струями дождя они совсем теряют голову — с зеленого газона выбираются на асфальт, где их давят бесрадостные шины или каблуки прохожих. Впрочем, в дождь они гибнут тысячами и без каблуков: ливневые потоки уносят с полей их бездыханные тельца в реку, на поживу рыбам.

Вначале думали, что не все дождевые черви (именно за эту странность они и получили свое название) в ненастье уходят из дому. Думали, будто уходят лишь те, кого терзают личинки мух. Рисовалась такая идиллия: обреченные якобы потому расставались с жизнью под шум дождя, что вместе с собой уносили в потусторонний мир и зловредных личинок. Но выяснилось, что и здоровый червяк, в полном расцвете сил, в ненастье отправляется в неразумный вояж.

Зачем же в погоду, когда хороший хозяин и собаку во двор не выгонит, червяки улепетывают из дому? Не боятся ли утонуть в подземелье? Вряд ли — специальные эксперименты показали, что в воде они могут прожить 140 дней, даже не поев ни разу. Правда, в воде должен быть растворен кислород, чтобы можно было дышать поверхностью тела. В каплях же, упавших с неба, кислорода достаточно. Значит, дело в чем-то другом. Может, губителен резкий перепад температуры, когда холодный ливень пропитывает нагретую солнцем землю? Может, продрогнув, черви бросают свои апартаменты в поисках тепла? Известно же, что осенью они погибают при самых слабых заморозках, хотя зимой впадают в анабиоз и спокойно переносят несколько градусов ниже нуля. На промокших и продрогших червяков жалко смотреть. Они корчатся в луже, пока не замрут навсегда.

А вдруг в дождевой воде содержатся какие-то вещества, убивающие червей? Вряд ли. К химическому изменению среды подземные труженики обычно относятся безразлично — их организм легко переносит многие токсические соединения. Они не реагируют на высокие концентрации СО₂, вместе с землей преспокойно заглатывают вредоносные вещества, принесенные водой и опустившиеся на почву из загрязненного воздуха.

Однажды с обочины шоссе Нью-Йорк — Вашингтон, по которому день и ночь мчатся автомобили, собрали дождевых червей. Когда сделали анализы, выяснилось, что обитатели обочины по горло набиты токсическими металлами. Концентрация свинца и цинка в их телах была смертельной для птиц едящих червей. Кадмия было тоже много, но не убийственно. Червяки съели и никель, но о его вреде мало что известно. Как же эти металлы попали в организм обитателей обочины? Вероятно, они были смыты с автострады все тем же врагом червей — дождем. (Свинец входит в горючее, цинк — в смазочные масла, кадмий — в покрышки, а никелем сверкают бампера и радиаторы).

Душевные способности

(Заголовок заимствован из книги Чарлза Дарвина «Образование растительного слоя деятельностью дождевых червей» )

Прежде чем говорить о душе, давайте разберемся, как устроено тело червяка, выясним, где у него перед и зад, живот и спина. Узнать спину нетрудно: она выпуклее и как бы загорелее плоского животика. Голову найти тоже легко — она остренькая и всегда темнее хвоста. В противовес ей светлый задний конец тела закруглен, лопатообразен, хотя эта лопата по прямому назначению не используется — ходы прокладываются головой. Землепроходец вонзает голову в почву. Потом, натужив мышцы, раздувает голову, и она немного отодвигает комочки почвы. Если в плотной земле голова разламывается от натуги, приходится пускать в дело рот, приходится в полном смысле слова брать горлом — выедать себе квартиру.

Внутреннее устройство червя напоминает конструкцию подводной лодки: легко различимые снаружи кольца делят обтекаемое тело на отсеки, а передняя часть туловища, используемая на тяжелых земляных работах, для прочности еще разбита надвое продольной перегородкой. Внутри живого подземного кораблика проходит несколько труб: спинной и брюшной кровеносные сосуды, где кровь прокачивают пять миниатюрных насосов — примитивных сердец, и главная труба, тянущаяся от рта до самого конца. Вдоль нее стоит сложное оборудование, например железы, выделяющие гигантское для такого небольшого организма количество извести, и жевательный желудок, который перемалывает провиант. Чтобы «мельница» лучше работала, подземки житель, как и птицы, заглатывает крошечные камни. А черви, жившие у Дарвина в глиняных горшках, с удовольствием глотали мелкий стеклянный бисер.

Тот, кто нанизывал червяков на рыболовный крючок, конечно же, обратил внимание, что приманка может быть и скользкой и шероховатой. Когда живое тело червя пронзает стальная загогулина, он изо всех сил упирается в пальцы щетинками — они есть на каждом кольце и видны в обыкновенное увеличительное стекло. Щетинки — «главная опора в жизни» этого удивительного создания, ибо ими очень удобно ухватываться за крошечные неровности почвы. Поэтому-то так трудно вытащить червя из норки — он скорее даст разорвать себя. Благодаря щетинкам, малоподвижный на поверхности, он в земле ловко ускользает от лопаты.

Черви — существа робкие. Они пугаются малейшего колебания почвы или дуновения ветра, при этом их тело покрывается обильной испариной — слизью, которая служит превосходной смазкой при протискивании сквозь землю. Эта же слизь не дает организму понапрасну терять воду, а ее в нем много — около 80% от общего веса.

Глаз у червей нет, но они хорошо различают и яркие лучи солнца — они их пугают, и мягкий лунный свет, который, наоборот, привлекает их. Черви прятались, когда Ч. Дарвин линзой собирал свет свечи на переднем конце их тела. Если же голова была прикрыта, задняя часть на свет не реагировала.

Какие только штуки не проделывал Дарвин с обитателями глиняных горшков. Загородив свечу красным стеклом, узнал, что к этому цвету они равнодушны. Накалив в камине кочергу, Дарвин осторожно поднес ее к тварям, ночью выбравшимся из нор. И те, как зайцы, бросились врассыпную. В доме Дарвина черви слушали фагот и рояль, но были «безразличны» к произведениям великих композиторов. Когда горшки поставили на полированную крышку рояля, ее вибрация несказанно перепугала слушателей, и они в панике забились в землю. Потом по поведению своих безухих слушателей Дарвин выяснил, что они различают одну и ту же ноту, взятую в басовом и скрипичном ключе.

Ночь за ночью маститый ученый тихонько подкрадывался к глиняным горшкам, стараясь, чтобы даже его дыхание не тревожило пугливых обитателей подоконника. Он видел, как, укрепив хвост в норке они вытягивают передний конец тела и ощупывают все вокруг в поисках травинки или листика. Поднося к горшкам вату, смоченную в табачном соке, уксусе или духах, Дарвин узнал, что на эти запахи черви не обращают внимания. Иным был результат, когда он манил червяков превосходной, с их точки зрения, едой: капустными листьями и кусочками лука. Если Дарвин своим питомцам устраивал роскошное пиршество — давал одновременно листья капусты, репы, свеклы, сельдерея, вишни и моркови, то гурманы в первую очередь лакомились морковкой. Оказалось, что они обожают жареное мясо и особенно падки на сырой жир, который в естественных условиях, конечно же, в их меню не входит. Из этого Дарвин сделал немаловажный вывод: желудочные соки червя способны переварить не только углеводы, но и белки, и жиры.

Опыты с червями ведут и сейчас. Например, доказано, что в ослабленном магнитном поле они плохо чувствуют разницу между светлым днем и темной ночью. Выяснилось, что их можно дрессировать — приучить выбираться из лабиринта. Так что черви вовсе не бестолковы. Об этом рассказал Ян Дембовский в монографии «Психология животных».

Однако вернемся к той главе в книге Дарвина, откуда был позаимствован заголовок. «Мы видели, что черви трусливы. Можно сомневаться, что они, в случае поранения, испытывают такую большую боль, какую можно себе представить, судя по их движениям. Судя по их пристрастию к известным родам пищи, они могут находить удовольствие в еде. Их половое стремление достаточно сильно для того, чтобы на известное время победить в них боязнь света. Быть может, у них есть следы общественного чувства, так как, переползая друг через друга, они не обнаруживают никакого беспокойства и часто лежат друг с другом.

...В то время когда их внимание напряжено, они не воспринимают впечатлений, которые не прошли бы бесследно при других обстоятельствах; внимание, в свою очередь, указывает на существование у них в тем или ином виде сознания... Одним из самых резких проявлений инстинкта служит закупоривание входных отверстий в норки различными предметами...».

Всё говорит о том, что безрукие и безглазые создания могут определить форму предмета! Лист они обычно втягивают в норку, присосавшись ртом к черенку. Если подложить хвою, они заткнут ее в норку так, чтобы наружу торчало острие. Конечно, это можно объяснить инстинктом. Но как тогда быть с экспериментом, в котором Дарвин вместо листьев предложил своим подопытным животным бумажные треугольники самой разной конфигурации? Невероятно, но факт: черви узнавали, каким концом треугольник удобнее втащить в нору!

В книге Дарвина больше ста страниц убористого текста, и пересказать ее нет никакой возможности. Да это и не нужно — книга так интересна, что хорошо бы прочитать ее самому.

После опубликования этого труда многие не поверили в главный вывод автора. Одни восклицали, что слабые, практически безмозглые существа не могут выполнить ту работу, которую им приписывает Дарвин: подумать только — перелопатить и удобрить почву на колоссальных просторах континентов! Такое не под силу и миллионам землекопов, а не каким-то там червям. Хору скептиков брезгливо вторили голоса ханжей: «Зачем писать про гадких и скользких червяков?» Ученые же стали кропотливо проверять эти выводы. Новейшие исследования говорят о том, что выводы Дарвина скромны и осторожны — деятельность червей более интенсивна, более грандиозна, чем полагали в прошлом веке.

Почему камни врастают в землю?

Если бы черви не буравили землю, у археологов было бы мало работы. Не удивляйтесь — это действительно так, ибо далеко не все предметы и пост-Ройки захороняют водные и ветровые наносы. Множество древних развалин, амфор для вина или воинских доспехов, брошенных на поле брани, закопали черви. Именно благодаря им камень, положенный у ворот, потихоньку врастает в землю. Происходит это столь медленно, сколь и неумолимо.

Поселившись под валуном, крошечные землекопу прокладывают в грунте все новые и новые штреки и штольни. Наглотавшись земли, мини-шахтеры вылезают на поверхность, чтобы опорожнить желудок, делают они это рядышком с камнем. Постепенно грунт, вынутый из-под камня, окутывает его бока, а штреки и штольни, проседая, опускают камень всё ниже. Потом валун и вовсе скроется от разрушительного действия стихий — ветра, дождя, мороза и солнца. Таким нехитрым способом под копролитами червей и были сохранены бесценные произведения древнего искусства.

Но еще бесценнее сами копролиты — прозаические выбросы из кишечника червя. Почему же бесценны? А вот почему.

Втянув в норку травинку, хозяин смачивает ее жидкостью, в которой, вероятно, есть ферменты; под ее воздействием хлорофилл быстро темнеет, и травинка становится мягкой. Теперь ею можно закусить. Но не травинкой единой жив червячок — он заглатывает еще и почву со всей ее микрофлорой и микрофауной. То бишь у червя под боком комплексный обед.

С этим обедом в длинном и узком животе происходят удивительные вещи. Самая главная — превращение растительных тканей в основу плодородия, в гуминовый комплекс. Но на этом процесс не останавливается: известковые железы нейтрализуют почвенные кислоты, и рН копролитов сдвигается в благоприятную для растений сторону. Выбросы из кишечника червя лакомы для растений еще и потому, что обогащены углеродом, кальцием, магнием, нитратами и фосфорной кислотой.

Сами того не ведая, наши герои заботятся и о процветании почвенных бактерий, которые бурно размножаются во время медленного пищеварения червей, тянущегося день-два. В их животах на бактерии нисходит благодать: они получают здесь множество пищи, множество органики, переведенной в легкоусвояемую форму. Причем, давая жить полезным микробам, черви разлагают вещества, которые м0гли бы угнетать рост трав и деревьев.

Надо похвалить дождевого червя и за то, что из спор грибов, совершивших путешествие сквозь его желудок разрастается роскошная грибница. Так что червь одаривает нас подосиновиками и лисичками.

Оду пищеварительному тракту червя можно продолжать до бесконечности. Однако благодетель «силен» не только животом. Его подземные выработки — сущий рай для молоденьких корешков, которые, пробиваясь вглубь, непременно пользуются услугами червей. Наши герои знают толк в земляных работах: в среднем под квадратным метром земной тверди они прокладывают километр выработок и выдают на-гора (опять-таки в среднем) по 3 миллиметра копролитов за год. Действуя просто и нехитро, эти мини-шахтеры за сто или двести лет «выворачивают наизнанку» верхний метр суши.

В среднем на гектаре ухоженных пастбищ копошится около 10 миллионов землекопов (крайние значения от 1 до 200 миллионов). На пашне, которую то и дело бороздит Плуг, червей в несколько раз меньше. Однако количественные показатели грешат против истины: черви одного вида маленькие, а другого — здоровенные. На полях биомасса червей скромнее, чем на лугу. А жаль — горизонтальные ходы и вертикальные норки здесь переплетены не так густо, и земле труднее дышать, труднее «испить водицы».

Кстати, подземные мастера плодородия и сами ненавидят засуху. При +23° они прячутся, а жара посильнее для них вообще смертельна. Чем континентальнее климат, тем ярче выражен их летний и зимний сон — забившись в расширенные концы норки и свернувшись в спираль или завязав тельце самым настоящим узлом, великие труженики впадают в беспамятство. Предварительно вход в спальню заделывается, а стены изнутри герметизируются слизью, чтобы бушующие наверху жаркие ветры не иссушили тело. Но все это не дает гарантии, что спящий очнется от анабиоза. Если содержание влаги в почве долгое время будет меньше 30%, то самые распространенные на полях серенькие черви (серая аллолобофора) умирают, не приходя в сознание. Например, после засушливого лета 1956 года пашни и луга Венгрии осиротели — погибло более половины крохотных землекопов. Такая потеря чувствуется долго: скорость естественного расселения дождевых червей всего метр в год.

Правда, в цивилизованном мире они не всегда путешествуют самостоятельно. В 1958 году около деревни Костино Московской области из мусорной кучи, поросшей конским щавелем, извлекли странного червяка. Через пятнадцать лет была установлена его точная родословная — это коренной житель Италии, Швейцарии, Англии. В Подмосковье он, вероятно, приехал в цветочном горшке или с посадочным материалом. Новоселу русская земля пришлась по вкусу — к 1973 году он расселился уже на целом гектаре.

Как-то Козьма Прутков заметил: «Три дела, однажды начавши, трудно кончить: а) вкушать хорошую пищу; б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется». Если бы Козьма был жив, я бы умолял его добавить в перечень еще один пункт: г) «писать, если пишется».

Ода уже превышает все мыслимые объемы, а столько еще хочется сказать. И про то, что в Африке из копролитов местных червей делают великолепные курительные трубки, и про то, что под Мариуполем обитает толстый и удивительно сильный червь, ходы которого пронзают землю на восьмиметровую глубину. Но, помня другой завет Пруткова («Никто не обнимет необъятного»), под конец изложу всего один, поразивший меня факт. Еще будучи в приятном школьном возрасте, я прочитал про гигантского австралийского червя, напоминающего страшную двухметровую змею. Будучи студентом, услышал, что подобные Гулливеры живут и в Южной Америке. А о том, что и Европа не «подкачала», узнал только засев за этот очерк: в 1972 году в Париже вышла монография М. Буше «Дождевые черви Франции. Экология и систематика». Так вот, Буше удалось изловить европейских суперчервей ростом более метра!

Ну что ж. Большому кораблю — большое плавание.

Комариная камарилья

Летит птица не синица: носок

тонок, голос звонок — кто ее убьет,

тот свою кровь прольет.

Загадка

В 1878 году Хайрам Максим (через пять лет он изобрел знаменитый пулемет) устанавливал электрические фонари возле шикарного «Гранд юнион отель» в Нью-Йорке. Инженер заметил, что новинками электротехники интересуются не только американские и заезжие буржуа, но и представители животного мира: вокруг трансформатора суетились комариные толпы. Судя по пушистым гусарским усам, то были самцы, ибо у комарих усы неважнецкие. К тому же насекомые слетались, лишь когда трансформатор гудел. Максим подобрал камертон и стал собирать усатых кавалеров и без трансформатора. Безусых же созвать не удавалось.



Culex pipiens

Так инженер сделал зоологическое открытие: усы комаров — это не что иное, как уши, а трансформатор притягивал ухажеров обманом — его монотонный голос напоминал заунывный для нас и чарующих для комаров писк крыльев самок.

Энтомологи подняли Максима на смех: мол, такого не бывает потому, что не может быть никогда. Научные журналы посчитали ниже собственного достоинства обнародовать столь примитивные эксперименты, а заодно и вывод... Дилетант! Тогда Максим изложил свои наблюдения в письме и послал его в тогдашнюю «Тайме». Она материал напечатала.

Через семьдесят лет вплотную занялись комарами—переносчиками лихорадки, и Максим был оправдан в глазах ортодоксов. А эксперименты наиученейших энтомологов были тоже немудреные. Комариху подвешивали на тонюсенькой проволочке. Если она махала крыльями, самцы направлялись к ней с галантными намерениями. Если же ее крылья молчали, даже горячие ухажеры пролетали мимо.

Слух у самцов оказался неважным: песня им слышна не далее чем в 25 сантиметрах. Более поздние и более хитроумные опыты поведали, что усы дрожат в такт крыльям самок своего вида, то есть действуют как избирательные приемники, слабо реагирующие на колебания другой частоты. Это очень удобно. Более того — необходимо. Иначе самцы извелись бы понапрасну: комарихи разных видов взмахивают крыльями от 300 до 600 раз в секунду. Попробуй без дрожи в усах найти суженую.

Слух для комаров — дело наживное. Лишь спустя несколько дней от роду, повзрослев, став женихами, они начинают слышать крылья самки: волоски на усах, прежде безвольно свисавшие, к свадьбе принимают боевое положение — начинают топорщиться. Был комарик-комаришка, стал комар-комарище. Усы не позволяют юному существу тратить силы на в полном смысле слова бесплодную погоню. Да и молоденькие, еще не созревшие комарихи заботятся о том, чтобы сильный пат не попал впросак — поют не так, как невесты.

Может сложиться впечатление, будто комары слушают только друг друга. Вовсе нет. Право, не знаю, чхо им больше по вкусу — балалайка или саксофон, но к низким звукам у них чувствительность хуже, а к высоким — лучше, чем у человека.

Вроде бы на комариных усах пора ставить точку. Однако недавно выяснили, что усы не только уши, но еще и носы. На кафедре энтомологии Московского университета это комариное украшение сперва сушили, потом напыляли золотом, чтобы сделать крошечные срезы. Срезы фотографировали под электронным микроскопом. И вот на усах (!) нашли реснички (!). Строение ресничек безошибочно свидетельствует, что комары и вправду нюхают усами или ушами, если вам так больше нравится. Причем в усах молекулы пахучего вещества попадают в жидкую субстанцию, как и в собачьем, как и в нашем с вами носу. Кстати, бывает ли у комаров насморк?

А вот облизнуться им не дано: язык у них главным образом на ногах. Ничего не поделаешь — ноги лучше хоботка знают толк в гастрономии: на хоботке вкусовых чувствительных волосков меньше, чем на одних только передних ногах. Лохматы и средние лапки, задние же подкачали — почти лысые, лишь несколько вкусовых волосков.

Сотрудники МГУ, раздражая растворами хлористого калия, сахарами и аминокислотами волоски с подсоединенными к ним крошечными электродами, узнали, что сахарный датчик на лапке комарихи приходит в возбуждение, если соприкасается с аминокислотами — лизином, аланином, гистиднном. Это не вызвало удивления — все они содержатся в крови и поте человека и животных. Комарихи тут давно вошли во вкус.

Жаль, что в научной публикации, откуда взяты эти сведения, не сказано про молочную кислоту, которая вроде с ума сводит комарих. Этот запах обеда (компонент пота) они будто бы чуют за тридевять земель. Но чем — усами или ногами? А чуют здорово — по некоторым сведениям, голодные комарихи могут обнаружить стадо в трех километрах! Вряд ли такого добьешься с помощью ног: контактные хеморецепторы на лапках — это оружие ближнего боя для правильного нанесения укола. Так что без усов и самой очаровательной комарихе было бы худо.

Комар комару ногу не отдавит.

Пословица

Всемогущий человек без труда отдавит или оторвет комару ноги. Если выдернуть не все, а только передние, все равно комар не сможет как следует уцепиться за гладкие покровы цветка — свалится, не выпив ни капли безалкогольного сока. А особа, ждущая детей, без крючковатой передней пары ног не проткнет кожу млекопитающего — упор будет слабоват. Комарихи делают больно не со зла: без алой капли не выполнить предназначения матери — не созреют яички.

О том, что крови жаждет лишь крылатый прекрасный пол, догадывались давно. К столь глубокомысленному выводу может привести танец индейского племени криик. Долгие века во время этого номера индейской самодеятельности женщины, изображая комарих, больно щипали мужчин, и те выделывали ногами немыслимые кренделя.

Сперва кажется, будто комарам с ногами не повезло. Например, у шустрых мух ноги короткие и крепкие. А у бледных мучителей, предпочитающих до поры до времени таиться среди хвоинок и былинок, конечности длинные, тонкие, предназначенные не для беготни, а для лазания. Не только коготки на лапках уподобляют комаров альпинистам (те одевают крючья или трикони) — на сгибаемой ветром былинке вряд ли удержишься без присосок у основания коготков.

По конечности можно выяснить и кто кусает.

Переносчики малярии (анофелес), сев на стену или щеку, этаким манером ставят ноги, что задняя часть туловища задирается вверх. Впрочем, во время зимовки и они сидят, как все — держат туловище параллельно поверхности. Других комаров — кулексов (пискунов) и аэдес (кусак) — советуют различать так. У кусак задняя голень длиннее первого членика задней лапки, у пискунов она равна ему или короче. Не правда ли, просто? Поймайте комара, измерьте лапу, и все будет ясно.

Здесь самое время рассеять недоразумение: многие боятся большущих комаров с длинными ногами - долгоножек. Мол, они так могут тяпнуть, что из глаз искры посыпятся. Выдумки это. Племя долговязых великанов не кусается. Они вегетарианцы. Модули же — защита. Нет, добродушные гиганты не лягаются. Сидит себе долгоножка на листике, расставив ноги. И хищники почти всегда вцепляется именно в ногу. Та неожиданно обламывается и дергается вроде хвоста, отброшенного ящерицей. Хишника берет оторопь. Долгоножка же уносит остальные ноги.

Коли зашла речь о том, какие бывают комары, нужно сказать и кто они. Они насекомые. В учебниках написано: тельце насекомых разделено на три отдела: голову, грудь (легких в ней нет, это вместилище мышц, двигающих крылья) и брюшко. Тело сложено из сегментов — насечек. Отсюда и пошло слово «насекомые».

А откуда пошли сами комары? Странный вопрос. Кто не знает, что они — выходцы из болота или лужи.

Иначе думали прежде. Одна легенда говорит, будто комары посланы на Землю великим духом в наказание за гнусные сплетни какой-то бабы. А вот сахалинское племя айнов родословную комаров, слепней и прочего гнуса толковало так. На горе среди племени жил громадный одноглазый людоед. Самый смелый айн отважился на схватку со страшилищем и сумел вонзить стрелу в его глаз. Чтоб от душегуба ничего не осталось, он сжег его тело и развеял пепел. К несчастью, пепел кровожадного тирана превратился в гнус. Но айны рассудили: «Лучше все же страдать от кровососов, чем иметь среди своего народа одноглазого людоеда». Право, лучше!

Заметим, что даже комарихи не всегда лютуют. Они готовы испить воды, особенно в жару, не пренебрегают и витаминизированными соками растений, готовы слизнуть молока, прильнуть к помойке... А кожа животного их интересует только после свадьбы.

Многие на собственном опыте убедились, что лучшие дать комарихе закончить трапезу, нежели прихлопнуть ее на месте. От остатков вонзившегося в кожу хоботка вздуется пузырь. Правда, и от ее слюны зудит место укуса — в ней антикоагулянты, ускоряющие ток крови. Слюна раздражает и ткани растений, усиливая отделение соков.

После того как совет не тревожить впившуюся в кожу комариху я напечатал в журнале «Химия и жизнь», в редакцию пришло вот такое письмо читателя. «Летом в Карелии я (читатель.— С. С.) проделал следующий эксперимент. Все питающиеся мной комарихи (судя по всему, пискуны) были разделены на три группы. Одна группа (15 штук) спокойно насытилась и улетела целой и невредимой. Другой группе (20 штук) я помешал поесть, постучав пальцем по коже около облюбованного места, и комары улетели голодными, но целыми. Третьи были подвергнуты смертной казни на месте преступления (50 штук). Результаты эксперимента таковы: после 15 обедов первой группы—15 вздувшихся и чешущихся пузырей; после 20 обедов второй группы — 3 пузыря (видимо, этим трем комарихам удалось отведать моей крови); на месте уничтоженных комарих — ни одного пузыря! Стало быть, когда некто начинает сосать вашу кровь, то первое побуждение прихлопнуть его на месте, судя по результатам моего эксперимента, единственно правильная реакция».

Кто хочет — повторите эксперимент, интересно ведь лично убедиться, что для вас лучше — слюна или хоботок, то есть казнить комариху, во время ее трапезы или миловать?

После опубликования в журнале предыдущего письма почта из Казани доставила в редакцию новое послание. «Работая в заповеднике, густо населенном комарами, я обнаружил следующее: при поиске места кормления комар осторожен и пуглив, но во время акта кровопития совсем теряет бдительность. Если в это время небольшими ножницами осторожно отрезать заднюю часть его брюшка, комар как ни в чем не бывало продолжает свое дело. Кровь вытекает из образовавшегося отверстия, пока у донора выдерживают нервы, после чего эксперимент прекращается самым радикальным способом, рекомендованным предыдущим комароведом. Возможно, комар чувствует себя сытым по возросшему давлению выпитой крови в желудке; при повреждении брющка давление не возрастает и насекомое сосет о самозабвения. Не использовать ли это в поликлиниках, когда у кого-то необходимо взять кровь для анализа, а он боится медицинских принадлежностей? Ведь всего укус комарика...»

А один из жителей Мурманской области, где комарами пруд пруди, написал в «Химию и жизнь», что, по его наблюдениям, комарихи на теле человека чаще всего стараются вонзить жало в те места, куда врачи-иглотерапевты направляют иглу. Причем комарихи будто бы особенно любят общеукрепляющие акупунктурные точки на кистях рук и предплечьях. Ну не удивительно ли? Вдруг это подтвердится!

Человек, пострадавший от комаров, слепней и даже пчел, может умерить боль, потерев волдыри зеленым перышком лука: его сок в этих случаях действует успокоительно. Иногда помогает и белое молочко одуванчика. Чтобы лук и одуванчик проявили свою силу, рекомендуют выдернуть из кожи вонзившееся жало. Пчелиное выдернуть просто, а вот извлечение крохотного комариного хоботка — предприятие для виртуозов.

Жало комарихи, вернее, ее верхняя губа, неимоверно вытянуто и срезано, как медицинский шприц. Тонкий и нежный шприц не вонзишь без упругих челюстей, покрытых естественным клеем и потому плотно прилегающих к хоботку. Нижняя губа, словно футляр, держит весь хирургический инструмент в плотной пачке. А пачка, понятно, красуется на физиономии.

Присев на корову или на двуногого властелина планеты, комариха копошится, выбирая подходящее место. Затем щетинки (мандибулы) впиваются в кожу, нижняя губа скользит по хоботку и обнажает шприц. Порой его давление превышает давление товарного вагона на рельсы. Но кожа упруга. Предусмотрено и это — шприцу помогают зазубренные челюсти. Они, как пила, ерзают взад и вперед. И вот Дело сделано. Пробуравлена дырка. Введен шприц. Чтобы он не засорился, тут же инъекция слюны. След за этим начинает работать глоточный насос. Он устроен вроде насоса для омывания ветрового стекла автомобилей. Раз есть насос, должен быть и приемник красной жидкости. И вправду, кровь перекачивается в специальный пищевой резервуар. Оттуда она мало-помалу поступает в среднюю кишку, где и идет пищеварение.

Здесь свои сложности. Комарихи, которым повез-ло с алой калорийной каплей, прежде пили жидень-кие растительные соки. Не расстроится ли у них же-лудок? Нет. Хотя и совсем мала комариная средняя кишка, да удала. Она мигом переключает фермента-тивную деятельность на переваривание белков. Не потому ли у комарих в кишке преобладает протеаза а у не меняющих меню самцов другой фермент—.\' инвертаза?

Разбухшая самка (она может слопать больше, чем весит сама) норовит спрятаться в тень. Сидит комариха, занимается пищеварением около недели. Вот вроде бы и все. Но нет, не все: одновременно в ее теле зреют яички. Потом она держит путь к болоту или к луже, где на бережке ждет вечера. Ибо таинство разрешения от бремени стыдливыми комарихами совершается под покровом темноты.

Отложив яички, они опять становятся вегетарианками. И снова свадьба... А вот третий брак в средней полосе России практически невозможен — летняя комариха живет лишь два месяца.

Вспомните, с чего началось повествование — нью-йоркские комары липли к трансформатору. И у нас в средней полосе есть удальцы, готовые в поисках милой обломать крылья и ноги. Но куда больше застенчивых. Собравшись в брачный рой, они пляшут в воздухе. Так сказать, ждут приглашения на белый танец. Облачко из комаров колышется над тропинкой, возле сиротливого дерева в поле, у кромки берега или просто над светлым или темным пятном на земле. В лесу мужские ансамбли выступают над полянами. К танцорам подлетает невеста и увлекает кого-либо за собой.

Н. В. Николаева из Института экологии растений и животных несколько лет занималась комариными фестивалями. Выяснилось, что в мужских ансамблях ежедневно по три-пять часов дружно пляшут комары разных «национальностей», разных видов, что в крупных брачных роях показывают свои возможности по 500—800 женихов. И что живут они до обидного мало — дней десять.

Казалось бы, надо спешить, чтобы увидеть мир. Увы, застенчивые плясуны отлетят от родной лужи метров на тридцать, хлебнут нектара и ждут «застрельщика». Потом утомительные групповые демонстрационные полеты. И опять ожидание. Пригласит комариха — хорошо, а если усами или еще чем не вышел, через неделю-другую канешь в Лету.

Зато их счастливые подруги делают все, на что способны. В Эвенкии за пять минут на предплечье человека садятся 400 комарих, в оленя сразу впиваются 8500 будущих мамаш...

Комары запищали —

запасайся плащами.

Примета

Примета верная — в сухой год комаров мало. Им без воды — не только не жить, но даже и не родиться.

Яйца насекомых невероятные, фантастические. Среди них найдешь не только яйцеобразные. Колыбель сверчка-трубачика похожа на маленькую сардельку, клопа-хищнеца — на вазу, бабочки-поденки — на желудь. Яйцо малярийного комара (читай — комарихи) напоминает лодочку. Мамаша пускает лодки поодиночке. На плаву их держат воздушные камеры. Через пару дней, а если прохладно, спустя две недели заматеревшая личинка специальным яйцевым зубом откупоривает лодку и уподобляется аквалангисту.

Пискуниха — не чета малярийной комарихе. У нее нечто вроде яслей — плот из 200—300 яиц. Зато пискуниха не утруждает себя поисками: кладет плот в канаву, пруд, колодец или бочку с водой. Малярийным же особам подавай водоем, и не любой, а с зарослями, и не с любыми, а с теми, что по вкусу (элодея, роголистник). Они воротят носы от зарослей камыша и рогоза, которые затеняют воды.

Кусака легкомысленна: разбрасывает яички около луж или вдоль дорожной колеи. Те без всякого пРисмотра валяются до весны—авось талые воды Отопят колеи и рытвины. Глупость? Нет. Глупостей природа не прощает. А кусаке и прощать нечего — в ее бесхозяйственности тонкий расчет. Мелкие лужицы солнце нагревает быстро и новорожденные первыми из комаров появляются на арене жизни - начинают кусаться уже в мае. (По примете — Со дня Лукерьи Комарницы, т. е. с 13 мая по старому стилю.) Более того, их мимолетная жизнь не омрачена наплывом хищников — любителей комарья, да и не все перелетные насекомоядные птицы успели вернуться домой.

Мы забежали вперед и второпях обошли личинок. Давайте наведем порядок в рассказе. Личинки - рыбий корм. В рыбьи животы им и дорога, поду. мают некоторые. Однако не все дороги ведут туда. Хватает комаров и на нашу долю. Мы уже говорили: когда личинка вырастет, обзаведется крыльями и сыграет свадьбу, уже мы с вами будем кормом. Так каково же детство наших мучителей?

Комариные детишки волосаты. Почему? Волосы личинкам нужны отнюдь не для тепла — это весла и одновременно чувствительные приемники внешних сигналов. А волосяные веера вокруг рта — кормильцы, добытчики. Благодаря им у рта бурлит водоворот, из которого и изымается снедь, наподобие того, как кит цедит воду сквозь ус.

Личинки малярийных кровопийц не любят просто так болтаться в водоеме. По их мнению, во всем должен быть порядок. Иначе им было бы незачем причаливать к листику, берегу или щепке.

Досуг и рабочее время они, с нашей точки зрения, проводят не в лучшей позе: зад наружу, голова в воде. Дышат жабрами или дырявым хвостом, который чуть торчит из воды. Если надо вырнуть, вентиляционную трубу закупорят предназначенные для этого клапаны. Чтобы глотать блюда с поверхности воды, они, как сова, поворачивают голову на 180°. Плавают же как раки — задом наперед.

Идут дни. Личинки наглотались органики, разных там инфузорий, поскоблили водоросли. Набрались сил. Пора окукливаться. Куколки не напоминают кукол — похожи на запятую. В толстой части прозрачной запятой формируются голова и ноги летунов, видны даже глаза будущих созданий.

Наконец, верхушки запятых лопаются, и на свет вылезают бесцветные мягкотелые существа. Брюко у них заполнено воздухом — насекомые заранее его наглотались, чтоб не потонуть. Сидит комаришка на своем утлом челне и на полный ход запускает химическую фабрику в организме: за несколько минут покровы окрашиваются и твердеют. Можно лететь на берег. Там дел невпроворот.

Подсчитано, будто на каждого человека приходится по 250 миллионов насекомых в год. Тут все — и бабочки, и тараканы. Сколько же комаров, пока точно не известно. По крайней мере в тундре их можно считать оптом — над каждым гектаром летает по пять килограммов. Чудовищная цифра. Но это как посмотреть. Биологический круговорот веществ в холодной тундре ленив, медлителен. Комары же за какие-то недели возвращают на водоразделы химические элементы, которые вода утащила вниз. На крохотных крыльях с каждых ста гектаров болота ежегодно улетает два пуда углерода, пуд азота, девять килограммов фосфора, шесть — кальция, полтора — кремния. Путешествуют и микроэлементы: молибден, марганец, бор... Иными словами, на сушу испокон веку летит еда для растений. Летит и корм для птиц.

Нужно сосчитать комаров, получше разобраться в их биографиях. А они все на одно лицо. Как быть? Пометить. Но комар не птица, кольцо ему на лапу не оденешь.

Быть может, метить краской? Но не всякая прилипает — годятся лишь спирто-жирорастворимые и металлические порошки. Однако и каплю комары не утащат. Да и метить впору ювелирам — уж больно тонкая работа. Выручили пульверизаторы — стали красить серийно.

Есть такие сведения: если яркое пятно нанесено на среднеспинку, то за час под лупой можно осмотреть 75 особей. Если же устроить нечто вроде химчистки — смывать краску растворителем на фильтровальную бумагу, то уже тысячи существ сразу расскажут о себе.

Увы, множество нежных летунов калечится в красильном цехе. А те, что благополучно прошли через его горнило, могут стать немечеными — пятнышко смоет дождь. Поэтому придумали изощренные метки. Однажды в воду, где обитали комариные личинки, внесли радиоизотопы. И в мир улетели миллионы комаров с невидимым клеймом. На поиск же десяти меченых среди пятидесяти тысяч немеченых с помощью счетчика Гейгера хватит и минуты.

Комаров предпочитают клеймить, пока они еще не комары — в воде. Интенсивное поглощение ли-чинками самой ходовой метки — радиоактивного фосфора — возможно только при хорошем столе. Поэтому им устраивают роскошную жизнь: в воду добавляют мясной порошок, пивные дрожжи, галеты для собак или (стыдно писать!) помет мышей и сусликов: по 0,7 мг органики на личинку в день.

А как быть, если надо метить пожилого комара? Старика-то в личинку не превратишь. Опять-таки выход есть. Комариху подпускают к мышам или кроликам, которым впрыснули радиоизотопы. Комары же дегустируют меченый сахарный сироп.

Низкие концентрации радиоизотопов не вредят комариному здоровью, не меняют длительность их жизни. И при всем том радиоактивность камарих вдвое выше, чем самцов. Вот как радиация расползается по телу: голова — 5—10%, брюшко самок — 45—55%, ноги — 10—25%, крылья — 0,5—2%.

Есть ни кое-что поновее — нейтронно-активационный метод. В комариный рацион добавляют обычные соли селена, марганца или редкие элементы. Потом летуна отпускают на волю. Он живет в соответствии с законами племени. Наконец, его снова ловят. А поймав, бегут к ядерному реактору — облучают тепловыми нейтронами, и метка становится радиоактивной, выдает носителя.

Кое-кто усомнится, стоит ли проделывать такое. Стоит. Преимущество — полная радиационная безопасность для других обитателей Земли. Жаль, что метод еще ждет путевки в большую жизнь.

Поймать удается крохи — менее процента выпущенных комаров. Поэтому метят их сотнями тысяч и миллионами. Ловят же так называемым колоколом Мончадского. Это легкое и простое сооружение: шест да марля, натянутая на кольцо. Под этот зонтик садится человек. Потом он дергает за веревочку, и марля с кольцом падает вниз, отрезая комарихам путь на волю. Остается собрать живность внутри белого цилиндра, оглушить ее эфиром и сложить в какую-нибудь посудину. Самцов же надо приманивать на звук или искать рой, где и сачком управиться можно.

Ловля комаров — хитрое дело. Приходится учитывать, что ночью маленьких оборотней сильнее всего притягивает все светлое, а днем—темное. Что анафелесы предпочитают разыскивать стадо животных, а не нападать на одного человека. Есть и странные привычки: в экспедиции под руководством Н. Я. Маркович, работавшей в Сибири, заметили, что малярийные комары, проживающие на скотных дворах, отправлялись на прогулку вместе с буренками и на них же приезжали обратно. Зачем нужен такой променад?

Ловля меченых особей поведала о многом. Выяснилось, что они иногда удирают от места выпуска на 40 километров. Узнали новое о роении, о хищниках, поедающих комариные яйца, о механизме действия ядохимикатов, точнее подсчитали, сколько комарихи выпивают крови... Но знать нужно больше. Увы, период полураспада самой хорошей метки — радиоактивного фосфора — две недели. Так что и впрямь придется засовывать комаров в ядерные реакторы.

За семь верст комара искали,

а он на носу.

Пословица

Лет пятнадцать назад вышла любопытная книга: «Животное население Москвы и Подмосковья». Речь в ней и о птицах, и о лягушках, и о зловредных грызунах, и о комарах, конечно. В громадном городе им вольготно — можно плодиться в московских прудах и речках площадью около 800 гектаров. Правда, в благоустроенных прудах центра такого не бывает. Зато окраины, парки и мокрые подвалы для кусачих тварей благодать.

В Москве проживают комары 29 видов. Большинство из них относится к роду аэдес. Больнее же всего кусаются не чистопородные комарихи, а будто бы дворняжки — помесь из трех видов кулекс. На москвичей летающие кровососки обычно покушаются весной (80% годового поголовья). Летом их меньше, а осенью они и вовсе редкость. И ежели в августе — сентябре в квартире прихлопнуть комариху, можно раздавить последнюю могиканшу. Вообще-то комары в Москве жили еще до Юрия Долгорукова, в двадцатых или тридцатых годах нашего века они вынуждены были смириться с асфальтово-бетонным центром.

К превеликому сожалению, городские комары не экзотика — они пьют кровь жителей европейских столиц, сибиряков (правда, на Дальнем Востоке до горожан они пока не добрались). Осенью 1974 года комариные тучи заполонили Ленинград. Про эту напасть писала «Правда» и специальные издания. Что произошло? Почему ленинградские комары перепутали весну с осенью?

Профессор А. С. Мончадский так объяснил случившееся. Яички кусак ждали весны. А она выдалась сухая-пресухая. Мокро стало лишь под осень. Вот комары и перепутали времена года. Но в центре города людей мытарили кровопийцы, настолько привыкшие к городскому быту, что бодрствовали круглый год: размножались в темных сырых подвалах, где и в мороз плюсовая температура.

Первого кулекса-горожанина в Ленинграде поймали в 1939 году (в Москве раньше). В 1965 году его обнаружили в Киришах, а сейчас он прописался в нескольких городах Ленинградской области. Причем прописался крепко — в Киришах живет в подвале каждого десятого дома. Полагают, что комары из Ленинграда на периферию выезжают в автобусах и автомобилях. Ездят с комфортом, но жизнестойкости им не занимать — процветают в духоте подземелий, плодятся в немыслимо грязной подвальной воде, в которой дикие родичи сразу бы погибли.

Сотрудник Ленинградской областной санитарно-эпидемиологической станции П. Е. Золотое озабочен: «Выплодившиеся комары проникают в жилые или производственные помещения и, обладая высокой кровососущей активностью, сильно досаждают людям. В некоторых случаях численность нападающих в зимний период комаров была настолько высокой, что требовалось проведение экстренных мер по их уничтожению». Представляете: зимой комары мучают вас в помещении, на рабочем месте!

На улице идет снег, а в домах — сражение: подвалы и лестничные клетки посыпают гексахлораном, поливают раствором хлорофоса. А сколько мороки с узкими и низкими техническими подпольями, где тянутся трубы заводских коммуникаций! Но, увы, через год все начинается снова. Не лучше ли. пустить стрелу в ахиллесову пяту комаров — отнять у них возможность плодиться, высушить подвалы?

В области это проще, чем в Ленинграде. Ленинград стоит на низком месте, и грунтовые воды лижут фундаменты. Да и за трубами канализации здесь не очень-то следили. Выбитые стекла, неплотно закрывающиеся двери позволяли насекомым летать под Дом и выбираться наружу. Откачка воды и герметизация подземелий дала неплохие результаты: в ленинградском подвале на квадратном метре воды проживало в среднем 4840 личинок комаров, а спустя несколько лет — 154.

Городских насекомых надо держать в узде, иначе они нам покажут, где раки зимуют. Их эволюция стремительна. Вот только одна черта: для диких комаров не годится вода, в которой стирали белье, а для городских нипочем весь канализационный коктейль. И самое печальное то, что, даже наглухо закупорив мокрые подвалы, мы от них не избавимся — насекомые плодятся бескровным путем, не кусаясь. Кровопийцы могут годами ждать, когда откроют дверь. И уж отплатят долг сторицей.

Чтобы подтвердить, что это не выдумка, сошлюсь хотя бы на работу Ш. Г. Сичинавы. Он собрал куколок кулексов (пискунов) в загрязненных органикой мокрых подвалах Сухуми. В лаборатории благополучно вывелись комарихи. Их разделили на три части. Первые пили только воду. Другие — сахарный сироп. Третьи могли до отвала пить цыплячью кровь. И что же? Жизнеспособные яйца отложили все, даже те, что пробавлялись чистой водой. Вероятно, они запасают белки впрок, еще будучи личинками. Правда, особи, мучившие цыплят, принесли вдвое больше яичек, чем комарихи, сидевшие на воде. Но сногсшибательный факт остается фактом: Кровопийцы могут обойтись водопроводом.

...Лет тридцать назад несколько малярийных комаров забрались в самолет, летевший из Африки в Бразилию. Там непрошеные гости расплодились Для бразильцев это обернулось горем: от эпидеми малярии умерло 12 тысяч человек. В прошлом и у нас свирепствовала малярия; во время вспыщки 1923 года в РСФСР ею переболело свыше десяти миллионов человек.

Не одной малярией грозят комарихи — в их арсенале энцефалит, туляремия, желтая лихорадка..

Вот слова доктора биологических наук А. В. Гуцевич: «В слюнных железах одного комара может содержаться столько вируса восточно-американского энцефалита, сколько нужно для гибели 100 000 белых мышей». А ведь слюнные железы комарихи — это крохотные трубочки, видимые только под микроскопом.

...Летом 1966 года я в качестве корреспондента побывал на Международном конгрессе по микробиологии. О чем только ни говорилось в докладах! И о синтезе микробами белков из нефти, и о выращивании животных, в теле которых совсем нет микроорганизмов, и о глобальных планах искоренения малярии...Было чему удивляться. Было и чего испугаться. Например, французские исследователи сообщили, что в мушках-дрозофилах найден вирус, близкий к вирусам бешенства, и что этот вирус процветает в комарином организме. Не прибавится ли к бедствиям, причиняемым комарихами, и бешенство? Стоит лишь напиться крови больной лисы или волка, а в другой раз пообедать на человеке...

Вывод из всего этого один: комарихи — паразиты. И еще какие! Поэтому о них часто и пишут в журнале «Паразитология». И конечно же, с паразитами надо воевать. Об этом и пойдет речь дальше.

Сколько ни хлопай комар крыльями —

Земля не перевернется.

Пословица

В самом деле, миллионы лет комары хлопают крыльями, а Земля на месте. Зато сколько человеческих судеб они перевернули! Порой даже влияли на ход сражений — сеяли смерть среди солдат. Не все комарихи атакуют человека — многим кажутся вкуснее животные. Да и среди людей они сперва рвутся к детям и обильно потеющим взрослым.

Когда знаешь привычки противника, воевать легче. Враги обычно перестают идти в атаку при жаре Р 28°. Благодать же для них — 16° и относительная влажность воздуха 80—90%. В сухом воздухе ноющие эскадрильи долго не продержатся — они теряют воду. Не любит противник и высотных полетов. Этим давно пользовались в малярийных краях — строили для ночлега восьмиметровые вышки.

У врага есть изящные укрытия — цветы. «Крылатые амазонки» их так обожают, что лезут внутрь. Еще бы: там готов и стол и теплый кров. Согреться летающее войско в цветке может потому, что вогнутые блестящие лепестки, как зеркала, направляют солнечные лучи к пестику — это помогает быстрее завязаться семенам. Поэтому внутри мака на пять градусов теплее, чем на улице. Испачкавшись же в цветке пыльцой, враг становится нашим союзником — опыляет растения. В тундре и северной тайге это особенно важно — шмелей и пчел там не густо...