— Какая-то сволочь перила загадила. Не хватайся!

У Игоря все внутри опустилось. И тянуло, тянуло вниз, на каменный пол. Он сел, вытянул ноги, прислонился к стене…

И наплыла полнейшая тупая апатия. Плевать на все…

Шаги неотвратимо поднимались. Все ближе и ближе… Внезапно, словно наткнувшись на что-то, стихли. Остановились прямо под Игорем, всего одним этажом ниже. Чиркнула зажигалка…

— Вот он!.. А ну встать, падла! — разнеслось по лестнице. Послышался глухой удар.

Игорь очнулся. Поднял голову. Разве это не ему?..

Рядом никого не было. Игорь осторожно заглянул сквозь перила в темноту пролета. Лестница освещалась только внизу, до половины. Ничего было не разобрать, но слышалось, как менты глухо суетились на нижней площадке у окна.

В городе Лонсестоне имеются крупнейшие в Южном полушарии ткацкие фабрики, в Хобарте — современные текстильные и пищевые предприятия. Примерно на том самом месте, где в 1803 г. высадился лейтенант королевского военно-морского флота восемнадцатилетний Джон Боуен с сорока девятью англичанами, в большинстве своем ссыльными, чтобы основать первое поселение на Земле Ван-Димена, стоит сейчас завод по выплавке цинка.

— Спящим прикинулся! — злобно заговорил другой голос. И рявкнул: — Встать!

Внизу тупо завозилось, замычало. Сиплый голос оправдывался, доказывая что-то. Слова были смазаны, но интонация не вызывала сомнений.

На следующий год после Боуена в Тасманию прибыл Дэвид Коллинз, подполковник морской пехоты. Он сопровождал группу заключенных, направленную губернатором Сиднея Кингом, мечтавшим избавиться от наиболее непокорных подопечных и отправить их как можно дальше от своего города. Итак, «отбросы древней цивилизации» прибыли на благословенный остров. Горные склоны были здесь покрыты лесами, реки полны рыбы, по полянам бегали кенгуру и валлаби. Местные жители особенно не беспокоили пришельцев. Культура аборигенов была на уровне каменного века, они не знали железа и других металлов, не носили одежды, за исключением украшений из раковин и цветов, а иногда костей умерших родственников, и не имели постоянных жилищ.

Послышался резкий звук, словно палкой ударили по туго набитому мешку. Еще один. Еще… Вырвался сиплый крик:

— Мусора поганые! Кончай! Больно же!..

Тасманийцы отличались от аборигенов континента; возможно, они принадлежали к негроидному народу, пришедшему с севера еще до того, как Тасмания отделилась от основного континента по крайней мере двадцать тысяч лет тому назад. Или, что более вероятно, прибыли морем в примитивных каноэ из стволов деревьев, пройдя расстояние в две с половиной тысячи миль. Волосы у них мелко вились, как у негров, и не были шелковистыми, как у аборигенов континента. Первые белые, которых коренные тасманийцы увидели в 1772 г., были французы во главе с исследователем Мариком дю Фресне. Между ними произошло столкновение, в результате которого один из местных жителей был убит. Затем приходил Блай на знаменитом «Баунти». Его встречи с аборигенами прошли более удачно. Были установлены дружеские контакты на берегах Эдвентчер-Бей (остров Бруни), где Давид Нельсон, ботаник из команды Блая, посадил фруктовые деревья, в том числе первые яблони. Но как только на остров высадился лейтенант Боуен со своими ссыльными, началось истребление аборигенов, в результате которого в течение последующих семидесяти трех лет все коренные жители Тасмании исчезли с лица земли.

— Идти!



Закряхтело, тяжело и громко дыша. Что-то шмякнулось.

— Идти!

В наши дни австралийцы должны стыдиться своего прошлого. Все началось с голода, который чуть не погубил поселение Хобарта через два года после его основания. Корабли с провизией не приходили, а местная фауна не восполняла недостаток пищи. В то время как гарнизон праздновал Трафальгарскую победу[73] священник Бобби Кнопвуд записал в своем дневнике: «Ни унции мяса или пшеничной муки. Нет ничего, что можно было бы выделить гарнизону или заключенным… Колония нуждается абсолютно во всем, все требуют хлеба. Мало того — не хватает овощей, картофель еще не созрел… Умерли даже ручные голуби священника. В воскресенье он пропустил утреннюю службу, чтобы отправиться на рыбалку, но улов был скуден». Губернатор Коллинз жаловался: «Кенгуру гибнут, мясо не запасено. Стало известно, что заключенные, сбежавшие в буш, забрали собак у офицеров. Сегодня утром еще пять человек сбежали».

— Руки! Руки убери, козел!..

Кто-то, пыхтя, рвал сцепившиеся на перилах пальцы.

Заключенные уходили в буш охотиться на кенгуру, и губернатор не мог, да и не хотел их останавливать. Там они встретились с аборигенами, которых считали дикарями, соперниками в охоте на кенгуру, и решили убрать их с дороги. Большинство кенгуру они уничтожили, а заодно и вытеснили аборигенов из традиционных районов охоты в леса, принудив к жизни, к которой те не были приспособлены. Местное население гибло от пневмонии, туберкулеза; заражалось от белых заключенных, насильно похищавших их женщин.

— Я?!. Козел?!. Ах ты гнида ментовская!..

Перила зазвенели. Словно тяжелый куль покатился по ступеням, громыхая содержимым.

Отпустив заключенных в буш, губернатор выпустил злого джинна из бутылки. Многие из них не пожелали возвратиться в поселение и ушли в глубь страны, как бы созданной для того, чтобы принять преступников. Это были хищники по своей природе, и свободные поселенцы, занявшие участки вдоль реки Деруэнт, стали их добычей. Так здесь появились разбойники, в течение большей части столетия омрачавшие жизнь честным гражданам и оказывавшие открытое неповиновение представителям власти.

— Я человек!.. Человек!..

Внизу закипело настоящее сражение. Слышались резкие удары, хриплый, прерывистый мат. Беспорядочно бухало, содрогая лестницу. Ломаясь, хрястнула деревянная рама. С грохотом посыпались стекла. Осколки хрустели и визжали под ногами…

В 1830 г. три тысячи поселенцев приняли участие в облаве, организованной губернатором Джорджем Артуром, ставившим своей целью переловить всех аборигенов и выселить их на один из глухих полуостровов. В результате дорогостоящей семинедельной кампании была схвачена лишь одна женщина с ребенком, да и то спящая. После этого губернатор Артур перепоручил эту задачу некоему Джорджу Робинсону, который верил, что сможет добиться убеждением того, что военные не смогли сделать силой.

— Ах ты падла!..

Он решил направиться к аборигенам и уговорить их подчиниться. В 1831 г. Робинсон отправился пешком в сопровождении нескольких местных жителей без оружия в дикий и совершенно в то время неизведанный район западных горных цепей. К всеобщему удивлению, он не только вернулся живым, но и привел с собой пятьдесят четыре аборигена. Эти путешествия миссионер повторил три раза. Общее количество приведенных им аборигенов составило сто восемьдесят семь человек. В 1835 г. они с Робинсоном во главе были направлены на остров Флиндерс для обращения «в истинную веру». Однако, несмотря на все усилия Робинсона, поселение, основанное по иронии судьбы на мысе Цивилизации, не процветало. Аборигены, лишенные привычной среды, умирали. Последние шестнадцать человек были возвращены на остров Бруни, где также погибли. Последняя чистокровная представительница аборигенов, женщина по имени Траганини, умерла в 1876 г.

Послышался смачный удар в лицо. Треск рвущейся ткани. Дробь соскользнувших с каменных ступеней каблуков…



Вместе с каторжниками в желтых жилетах появились на острове и тюремщики в жилетах красных. В колониях офицеры делали все от них зависящее, чтобы вести жизнь, соответствующую условностям своего времени и класса. Они завели многочисленных слуг, часто напивались до бессознательного состояния, увлекались охотой, верили в дисциплину и данное свыше право одних порабощать других, страдали от грыжи и демонстрировали то сочетание равнодушия к человеческим страданиям и понимание красоты, которое делает представителя XVIII столетия такого типа совершеннейшей загадкой для людей XX в.

Захрустели суставы выворачиваемых рук.

В Порт-Артуре среди хорошо сохранившихся остатков самого большого в Австралии поселения каторжников стоят стены сгоревшей старой тюрьмы, без крыши. Длинные ряды окон, когда-то снабженных решетками, похожи сейчас на пустые глазницы чудовища, обращенные к морю.

Еще несколько ударов…

Тюрьма была четырехэтажным зданием, ульем из мрачных пустых камер, видевших больше страданий, чем многие подобные стены. Не менее тридцати тысяч заключенных прошло через Порт-Артур с момента его основания в 1830 г. до ликвидации в 1878 г. Несмотря на красоту окружающей природы — зеленые лужайки, содержащиеся в отличном состоянии, цветы, кустарники, великолепные деревья на фоне сверкающего моря, — тени почерневших руин омрачают настроение. Здесь наказание, жестокое и непреклонное, воплощено в камне, выложенном руками жертв, которые знали, что сами роют себе могилу.

Затем голоса загомонили, выплескивая обрывки мата, и, сопровождаемые разнобойным топотом, начали удаляться, спускаясь.

Рядом с тюрьмой — фонтан, из которого заключенные пили воду. Рифленые стены и изящный пьедестал делают его настолько же легким и гармоничным, насколько мрачны и тяжелы стены тюрьмы. Руки анонимного заключенного придали сооружению форму запечатлевшегося, очевидно, в его памяти фонтана из какой-нибудь английской деревни.

Через некоторое время они гулко зазвучали уже на улице. Вновь хлопнула дверца, и автомобиль, удовлетворенно порыкивая, уполз со двора.

Было время, когда даже упоминание о каторжниках считалось бестактным. Австралийцы хотели забыть эту страницу своей истории. В наши дни все изменилось. Иметь среди предков ссыльного стало делом чести, а не стыда. Стали реабилитировать и самих заключенных. Большинство ссыльных, по мнению современных историков, были виновны (что тоже еще нужно доказать) в проступках столь незначительных, что сейчас они не заслужили бы даже условного наказания.

И опять наступила тишина…



Такая, например, «вина», как отказ раболепствовать перед сквайером, была более достойна похвалы, чем наказания. И обращение с ними, согласно той же группе историков, не было столь жестоким, как об этом пишут. Были, конечно, темные пятна, например, организация поселения для непокорных в Порт-Маккуори, где заключенные в цепях трудились от зари до зари на лесозаготовках, часто по пояс в воде, избиваемые за малейшую провинность. На острове Норфолк тюремщик записал в журнале, что заключенный Джо Мэнсбери получил «две тысячи ударов кнутом за три года и дошел до такого состояния, когда его ключицы были совершенно обнажены и похожи на отполированные рога из слоновой кости. С трудом мы могли найти место на его теле, чтобы нанести новые удары».

Вот уж действительно, если и есть у человека настоящий враг, то это он сам. И нечего потом на кого-то валить и оправдываться.

Законопослушные ноги сами приволокли Игоря в дежурную часть.

Большую же часть ссыльных не заковывали в цепи и не наказывали кнутом. Их распределяли между фермерами, купцами и другими жителями, многие из которых относились к узникам доброжелательно. Заключенные трудились на земле и питались лучше, чем в дни своей прежней жизни. Одни из них, кто не совершал проступков, со временем получали свободу передвижения и могли выехать в любой пункт колонии, другие — освобождались даже полностью. Они составили себе приличные состояния, или по крайней мере обеспечили безбедную жизнь. Таким образом, для части заключенных, прибывших сюда в цепях, Австралия стала страной больших возможностей, так же как и для тех, кто сам заплатил за проезд.

«Ну а куда же еще? — думал он, осторожно крадясь по улице, в тени домов и подворотен, чтобы не дай Бог не замели раньше времени, по пути. — Разве будет лучше, если завтра нагрянут домой и под белы рученьки приведут сюда же?.. У Илоны был? Был. Следов там твоих до хрена? Естественно… Блевотина в ванной твоя? Моя…»

Двое мордоворотов, не сговариваясь, бросились к нему:

Эта точка зрения подтверждается исследованием жизненного пути трехсот двадцати пяти фермеров и ремесленников, в большинстве своем из Вилтшира, Хэмпшира и Глоучастершира, проделанным Джорджем Руде. Эти люди были сосланы на Землю Ван-Димена в 1831 г. за участие в войне против машин. Они ломали молотилки и сжигали стога в знак протеста против применения незнакомых орудий труда, которые должны были лишить их работы. Одни из них, согласно записям губернатора Артура, «погибли тут же от болезней, вызванных отчаянием», другие выжили и через шесть лет получили свободу.

— Стоять! Руки!

Быстро обшарили его с головы до ног.

К 1842 г. двадцать пять — тридцать бывших ссыльных стали владельцами лавок, пабов, ферм и домов, работали мясниками, пекарями, каменщиками, сапожниками и занимались другими ремеслами. Историю Роберта Блейка, сапожника из Уилшира, можно назвать типичной для этой группы ссыльных. Через три года после прибытия в Австралию он женился и стал отцом девятерых детей; еще через год его освободили. Спустя тридцать лет, в пятидесятишестилетнем возрасте, он стал владельцем приличного дома и фермы, а также семи домов в городе Ботвелл; сыновья его основали пивоваренный завод. Вне всяких сомнений, не все заключенные были столь же удачливы, но ни один из них после освобождения не вернулся на родину.

— Да что вы, мужики! — попытался протестовать Игорь. — Я ж сам пришел…

— Молчать!

Не обнаружив ничего подозрительного и вытащив удостоверение, они отвалились и расселись в стороне. Игорь подошел к дежурному офицеру. Тот молча наблюдал за этой сценой.

В картинной галерее Хобарта выставлены два или три очаровательных портрета, написанных одним из наиболее любопытных ссыльных, когда-либо достигших Земли Ван-Димена. Его звали Томас Уэйнрайт[74]. Написанные им критические обзоры регулярно печатались в английских литературных журналах под псевдонимами Джанус Уэтеркок и Эгомет Бонмот, а его картины экспонировались в залах Королевской Академии. В Лондоне его знали как остроумного и щедрого хозяина. После смерти личность Уэйнрайта привлекла внимание Чарльза Диккенса, Оскара Уайльда и лорда Литтона. Но его посмертная слава объясняется не литературными трудами и даже не элегантными портретами, а тем, что он отравил нескольких членов своей семьи, чтобы завладеть их деньгами.

— Я к вам, — выдохнул Игорь.

— Вижу. Кто такой? — Офицер раскрыл корочки. — Это ваше? Имя. Адрес… Почему в таком виде? Откуда кровь?

Уэйнрайта сослали на Землю Ван-Димена в 1837 г. за подделку подписи на чеке. Его никто не обвинял в убийстве, хотя все современники в это верили. О Томасе писали, как о чудовище. В действительности же это был слабый, тяжелобольной человек. Он работал на строительстве дорог на самых тяжелых участках, где условия труда были ужасны и унизительны, в кандалах и желтой одежде, на которой было написано «преступник».

— Мне следователь нужен… Имя забыл… Капитан. Который только что был у меня дома… Я — Бирюков. Игорь Анатольевич… Живу рядом. Он знает… Там еще сержант был. И фотограф. Пожилой такой, в сером пиджаке… И еще несколько человек было… Позовите, пожалуйста… Это я сегодня звонил. У меня жена отравилась… Липская…

— А-а… — равнодушно протянул дежурный. — Ясно. Что ж вы по ночам гуляете? Нервы не выдержали? Ну так придется до утра подождать. Вам же сказали, что сами вызовут, когда понадобитесь… Петров, проводи гражданина!

Через два года его перевели на работу в колониальный госпиталь. Будучи по существу инвалидом, Уэйнрайт ничего не получал за свою работу.

— Да нет. Я не об этом… — Игорь не знал, с чего начать. — Дело в том, что еще одна лежит. Убитая…

— Что-о?!. — Дежурный вскинул голову. — Такую-то мать!.. Где? Откуда знаешь?..

В те годы нож хирурга зачастую был и источником заразы, поэтому работать санитаром было чрезвычайно трудно. Художник, хоть и сам болел, выполнял свои обязанности так, что заслужил похвалу всех врачей, с которыми ему приходилось сталкиваться.

В этот момент дверь с чмоканьем отворилась и в помещение вошел недавний гость Игоря, сержант.

Портреты представителей высшего класса города Хобарта, их жен и детей, создавшие репутацию Уэйнрайту как художнику, демонстрируют тонкое изящество и чистоту линий, особенно удивительные, если вспомнить обстановку, в которой они создавались. Изображения женщин и девочек с кудряшками, длинными гибкими шеями, греческими чертами лица и несколько туповатым выражением немного напоминают картинки на конфетных коробках. Мужские портреты значительно сильнее, в них художнику удалось показать характер человека; выполнены они свободно, хорошей техникой.

— Журналист! — расплылся он. — А ты чего тут? По компании соскучился? Сейчас составим… И холодненький душик сообразим.



— Да он сегодня всю ночь за трупами гоняется. Говорит, еще одну мертвую бабу нашел, — скалясь, ответил один из мордоворотов.

— Слушай, парень, а ты часом не маньяк? — Сержант подошел к Игорю, ткнул его дубинкой. С ухмылкой заглянул в глаза снизу вверх. Медленно обошел со всех сторон. — Ну так я тебе не завидую… Ну-ка, посиди здесь пока…

Более типичным представителем тех дней был кровожадный Майкл Хоу из Йоркшира[75]. Сосланный за разбой, он грабил по дороге к Земле Ван-Димена даже своих товарищей по несчастью — заключенных. Рассказывали, что, возглавив банду в буше, Хоу приказывал отрезать уши всем, кто не подчинялся его власти. Он писал безграмотные послания губернатору Хобарта, подписывая их — «Губернатор гор». Хоу вел дневник, записи в котором делались кровью кенгуру.

Он открыл «аквариум» и подтолкнул Игоря в спину:

— Иди. Иди!..

Еще более любопытной фигурой был Мэттью Брэди, ирландец из Манчестера, осужденный за подделку подписи хозяина на чеке. Это был один из немногих заключенных, которым удалось бежать из тюрьмы в Порт-Маккуори на диком западном побережье Тасмании. Он и его банда нападали на фермы по всему острову. О Брэди сложили легенду как о джентльмене-разбойнике, своего рода колониальном Робин Гуде, храбром и дерзком, верном друзьям и вежливым со своими жертвами. Однажды он расклеил объявления, предлагающие двадцать пять галлонов рома за поимку сэра Джорджа Артура. Один местный автор писал о Брэди: «Он нанес много обид, но часто был и снисходительным и никогда не оскорбил женское достоинство».

Стеклянная дверь захлопнулась. Игорь обреченно опустился на скамью. У противоположной стены лежала груда тряпья, из которой доносилось мирное посапывание. В углу громоздилась темная туша. При появлении Игоря она зашевелилась.

— Курить есть? — просипело из угла. Игорь вздрогнул. Протянул сигарету. — Премного благодарен…

В наши дни места проделок этого разбойники включены в туристские маршруты. Около Лонсестопа туристов подвозят к месту, которое называется «наблюдательный пункт Брэди». Говорят, что бандиты разбили здесь лагерь накануне своего последнего налета. Предводитель развлекал дам ограбленного поместья песнями собственного сочинения. Но тут началась стрельба, он был ранен в ногу и через несколько дней взят в плен Джоном Бэтменом, впоследствии одним из основателей Мельбурна. Представители как простонародья, так и местной знати носили разбойнику в тюрьму пироги, вино и варенье. По словам репортера, он выслушал смертный приговор с полным спокойствием и с уважением поклонился судье.

Мужик медленно поднялся, огромным неуклюжим быком надвинулся на Игоря. Сел рядом, жадно затянулся.



— По глупости замели, — зло сплюнул он. — Кемарил в парадняке. Никто бы и не застукал. Да менты какого-то хмыря ловили. Тот наверх проскочил, затаился. А они, падлы, меня повязали… Теперь хана.

Мужик помолчал. Снова сплюнул. Игорь слушал и чувствовал себя все более и более неуютно. Такой встречи он не ожидал…

Одна из наиболее привлекательных черт Тасмании — это реки. Долина реки Хьюон к югу от Хобарта знаменита хмелем и яблоками, щедростью своей земли и отличными хозяйствами. Здесь есть семьи, обрабатывающие эту землю в течение всего последнего столетия.

А чего он, собственно, мог здесь ожидать?.. Это же надо было сообразить! Самому сюда припереться! Ну дурак…

Хмель убирали сезонные рабочие, которые приходили на работу на одни и те же фермы из года в год. Сейчас их место занимают машины. Две хмелеуборочные машины заменяют труд двадцати пяти семей сезонников, которые раньше во время отпуска занимались этой трудной, но хорошо оплачиваемой работой на свежем воздухе. Итак, уходит в прошлое еще одна традиция сельской жизни.

— Мне в ментовку попадать никакого резона не было. Срок мне светит… Кореши сгорели, а я у Варьки затихарился… Так ведь разлаялись! Прогнала… Я этой паскуде при случае всю дыру наизнанку выворочу… И хмыря этого встретить бы! Яйца ему оборвать и в пасть засунуть!.. Думал, ночь прокантуюсь — и куда подальше из Питера… Такую-то мать!

— Так чего ж они этого хмыря не взяли? — выдавил из себя Игорь.

То же происходит и со сбором яблок. Раньше яблоки убирали вручную женщины; они же их сортировали и упаковывали. Сейчас машина забрасывает каждое яблоко в соответствующую ячейку навощенных коробок. Рука человека не дотрагивается до плодов до тех пор, пока домохозяйка не купит их в универсаме, расположенном в двенадцати тысячах миль от фермы. Мне сказали, что самое важное для фруктов — это размер и цвет. Вкус сейчас больше никого не интересует, но самое маленькое пятнышко на кожице вызывает целую бурю протестов со стороны покупателей. Для того чтобы получить такие безукоризненные яблоки, фермеры должны опылять сады раз шестнадцать за сезон. Деревья, очевидно, уже настолько пропитаны химикалиями, что выработали устойчивый иммунитет против вредителей. Ну, а каково влияние этих отравляющих веществ на почву, зверей, птиц, пчел, бабочек? Лишь весьма незначительная исследовательская работа проводится в этом направлении в Австралии.

— На меня наткнулись. А им больше и не надо. Им начальник за меня спасибо скажет. А чтоб закладывать… Я ж не сука какая-нибудь. Я этого хмыря и из «Крестов» достану. Никуда не денется. Расквитаемся… Он у меня из параши хлебать будет! Шалый никому обиды не прощает… Ну а тебя за что, браток? — участливо спросил мужик, положив тяжелую лапу на плечо Игоря. И этот безобидный вопрос оглушил его, словно одним ударом молотка вогнав в сердце гвоздь по самую шляпку…

По дороге мы остановились на ферме, на территории которой расположен большой фруктовый сад. Хозяин с помощью шестнадцатилетнего сына строил амбар для холодильной установки.

Стеклянная дверь распахнулась.

— Бирюков! Ну-ка, поди сюда!

— Наш главный враг — это град, — сказал он.

— Держись, браток, — просипел мужик на прощание.

Град в Австралии выпадает в совершенно определенных районах, которые можно обозначить на карте, так же как реки и горные хребты. Сад размещался как раз в таком районе. В прошлом году град уничтожил здесь половину урожая. Ученые изобрели ракету, которая способна развеять тучу, прежде чем град обрушится на землю. Однако мнения по поводу эффективности этого изобретения различны.

В дежурке находился уже знакомый Игорю капитан.

Поодаль топтался серенький пиджачок.

Узкая деревенская дорога, вьющаяся между холмов, живо напомнила мне Девон. Небольшие поляны, заросшие белым клевером; стада жирных белых овец; маленькие фермы, расположенные недалеко друг от друга, — ничего нет от тех огромных, пустынных просторов, которые так характерны для основного континента Австралии. На крутых склонах холмов, когда-то покрытых густыми лесами, сейчас растут редкие рощи эвкалиптов с розовато-серыми стволами. Их окружают ярко-желтые кустарники. Там и сям видны кучи опилок, оставленных дисковыми пилами, заготовлявшими доски для ящиков. Было время, когда в долине реки Хыоон росли великолепные сосны. Но их уничтожали настолько безжалостно, что сохранилось лишь несколько экземпляров, ставших музейной редкостью, такой же как и морские котики.

— С нами поедете. Говорите адрес.



Глава 3

Большое количество эвкалиптовых лесов сохранилось в основном в западной части острова — диком, необитаемом крае, многие места которого вообще не исследованы. Пропасти там слишком обрывисты, вершины слишком остры, скалы слишком тверды, чтобы на них могли пастись даже овцы, а уж о культурных посевах и говорить не приходится. Большая часть этой территории так же неизведанна, как и в те дни, когда к этим берегам приплывал Тасман на судах «Хеемскэрк» и «Зехан».

Последующие события уходящей ночи и блекло сереющего холодного утра Игорь воспринимал сквозь пелену заволакивающего все окружающее густого тумана.

Абсолютно тупое безразличие к назойливому мельтешению вокруг него и одновременно собственное, какое-то отстраненное наблюдение за самим собой, осознание где-то в глубине души этого безразличия и недоумение по его поводу — даже забавляли Игоря. Начинало казаться, что происходящее нереально и все это — лишь дурацкий сон или дешевый балаган, в котором ему отведена роль незадачливого паяца.

Если в северо-западной части Тасмании широко развернулись работы по добыче полезных ископаемых, то в юго-западной не проложены даже дороги. Мало того что многие горные хребты поросли густым непроходимым лесом (ежегодное количество осадков в этом районе достигает ста дюймов), исследователь часто сталкивается здесь еще и с «горизонтальным скребом» — растительным покрытием, создавшимся из искареженных, упавших деревьев, переплетенных с кустарниками. Оно образует своеобразную платформу, подчас поднимающуюся до тридцати футов над землей, сверху поросшую мхом и вьющимися растениями и прогнившую снизу. Путешественник может идти, вернее карабкаться, по этому покрову, но рано или поздно он провалится в зеленую трясину, которая, как ловушка, сомкнется над ним. Считают, что бесследно исчезнувшие путешественники погибли именно так, словно пловцы, запутавшиеся в водорослях. Встречается там и скреб, образующий преграду из тонких ветвей высотой до двадцати футов, настолько крепкую и упругую, что ее не берет никакой топор. Перекатиться через этот скреб — единственный путь преодолеть его. Пройдя несколько сотен миль такой местности, оставив позади себя множество крутых скал, — если при этом останешься жив, — в конце концов доберешься до дикого каменистого побережья, о которое разбиваются яростные буруны. В этом богом забытом крае, где нет человеческих поселений, могли сохраниться даже тасманийские тигры — сумчатые параллели европейских волков — ростом примерно с восточноевропейскую овчарку с темными поперечными полосами на спине.

Снова была квартира Илоны, какие-то вопросы, обрывочные фразы, простреливающие туман яркие фотовспышки… Снова тыкали носом, настойчиво требовали что-то объяснить, показать… Потом снова повезли в отделение, впихнули в кабинет, усадили на стул… И опять — вопросы, вопросы… Теперь Игорь чувствовал себя тряпичной куклой, туго набитой опилками, но где-то лопнувшей по шву, отчего опилки эти незаметно высыпались…

Хотелось только одного — чтобы его наконец-то оставили в покое и отпустили спать.

В прежние времена эти животные встречались часто, но когда они стали нападать на овец, тасманийских тигров начали преследовать. Выжили они сейчас или нет — мнения специалистов по этому поводу расходятся. Доктор Вильям Брайден, директор музея в Хобарте, отмечал все факты, которые можно было бы связать с появлением животного. За последние двенадцать лет их набралось двадцать девять, но некоторые, — а возможно и все — могли быть ошибочными.

Они действительно отпустили его, предварительно ткнув пальцем в то место на листе бумаги, где ему приказано было расписаться. В том, что он в течение какого-то времени обязуется никуда не деваться из города. Игорь был согласен. Ему и в самом деле никуда не хотелось. Только домой. Только спать.

Наконец вошел в квартиру. Добрался до дивана. И упал на него…

Тасманийский тигр — животное ночное, живет в лесах, последний зарегистрированный экземпляр был убит в 1928 г. Экспедиция, направленная музеем несколько лет назад для обследования юго-западных отрогов, не обнаружила ни единого следа «тигра», несмотря на поставленные ее участниками многочисленные капканы. Старый бушмен по имени Морт Тернер, содержащий небольшой частный зоопарк и исходивший этот суровый край вдоль и поперек, говорил, что он в течение многих лет не встречал ни следов лап, ни брошенной добычи, ни помета. Так что и он выражал сомнения относительно существования «тигра». В то же время зоологи утверждают, что многие виды животных на континенте, которые считались утраченными, на деле сохранились и даже возрождаются.



Из черной глубины бездонного провала он слышал время от времени далекие приглушенные звонки, которые либо ненадолго прерывали сон, либо сюжетно вписывались в беспрерывно разворачивающиеся фантасмагорические картины, быстро возникающие одна из другой, с вытекающими из глубины уродливыми лицами, набухающими на глазах, лопающимися кроваво-гнойными плевками. Бессмысленно вылупленные студенистые глаза со всех сторон таращились на него, рыхлые слюнявые губы похотливо тянулись к его лицу, растворяясь в каком-то наплыве. Их сменил клубок извивающихся женских тел. Белые, склизкие, переплетенные в диком оргазме, они, быстро наезжая и вспучиваясь, наваливались на Игоря…

На острове имеется ряд живых существ, более нигде не встречающихся, например горная креветка. Не более двух дюймов длиной, она водится в холодных озерах западных и центральных гор. Спинка у нее прямая, без горба. В озерах креветка зарывается в грязь. Считают, что она существовала еще в глубокой древности, до возникновения млекопитающих. Креветка исчезла тысячелетия назад, пока ее вновь не обнаружили в 1892 г. Это очень застенчивое существо, не то что тасманийский дьявол, напоминающий сумчатую дикую кошку. Его тоже можно встретить только в Тасмании. Согласно своей репутации, сумчатый дьявол (Sarcophilus harrisii) кровожаден, но здесь возможны и преувеличения. Натуралист Гарри Фрока описывал его как весьма робкое животное: «Если его схватишь, дьявол будет царапаться и кусаться, но стоит отпустить, как он убежит сломя голову».

Телефон все-таки достал его.

Уже стемнело.

Я видела, как Морт Тернер брал на руки дьявола в своем зоопарке, гладил его, и тот ластился в ответ. Мех животного густой и черный, по размеру оно представляет нечто среднее между большой кошкой и маленьким барсуком.

Игорь снял трубку. Это был Серега.

— Привет, Бирюков! — закричал он. — Где ты шляешься? Я весь день тебе названиваю. Тебя в редакции искали всю дорогу… Барин бесится. Заболел, что ли?

Четырнадцать видов тасманийских птиц также не встречаются на континенте. В это число входит четыре вида попугаев, два медососа, серовато-коричневый дрозд и лишенный оперения коростель, которого аборигены называют наседкой. Представители последнего вида встречаются редко, живут общинами по три-четы-ре взрослых птицы вместе с птенцами. Они совместно защищают свою территорию, строят гнезда, высиживают яйца и растят птенцов. Бывают случаи, когда в группе всего лишь одна самка. Тогда все самцы спариваются с ней и никогда не ссорятся, но если приближается чужак, то бросаются в бой.

— Привет, — заплетающимся спросонья языком проговорил Игорь. — Извини, я спал…

Динго на остров не попали, а джентльмены старых времен, желающие потренировать своих собак на чем-то другом, кроме кенгуру, ввезли вместо лисиц оленей.

— Чего?! У тебя что, крыша поехала? Нажрался, что ли? С какого перепугу?

— Да можно сказать, что и с перепугу… Слушай, Серый! На меня со вчерашнего вечера такое навалилось!.. Рассказывать долго. Давай лучше завтра в редакции… Завтра я как штык. Буду в лучшем виде… — Игорь вспомнил подписку о невыезде, представил возможные перспективы. — Сегодня я действительно не в состоянии ни о чем говорить. Сначала надо мозгами пораскинуть…

Мне показалось, что лица, занимающиеся вопросами охраны природы на острове, с большей уверенностью смотрят в будущее, чем их коллеги в любом другом штате страны. Это происходит потому, что Тасмания не перенаселена. Есть здесь еще жизненное пространство для кенгуру, валлаби и других сумчатых, а Отдел по охране зверей и птиц проводит весьма жесткую политику. Члены Совета, в число которых входят и охотники, заинтересованы в сохранении запасов дичи на будущее. Они разбили животных на три категории. В первую включены те, на которых охота разрешена; во вторую — разрешена частично и в третью — запрещена. По своему усмотрению они могут переводить отдельные виды из одной категории в другую. Таким образом, по их мнению, был спасен куриный гусь. Несмотря на разрешение охотиться на черных лебедей по субботам и воскресеньям, число их, сократившееся до каких-то жалких двух тысяч, в 1964 г. было значительно увеличено.

— Ну если так, то ладно. — На том конце провода Серега, казалось, пережевывал услышанное, но было ясно, что ничего не понимал. — Хорошо, Игорек… Только я вот что хочу сказать. Завтра к Барину зайди. Ты ему позарез нужен… Ну бывай здоров!

Повесил трубку.

С согласия правительства члены Совета могут объявлять определенные участки заповедниками. В настоящее время одна двадцать пятая территории острова представляет собой заповедник.

Игорь отошел от телефона и направился в ванную.

Содрал с себя всю одежду. Скомкал и сунул в корзину для грязного белья. Затем до полного исчезновения похмельной вони во рту драил зубы. Долго и тщательно мылся, соскребывая с себя накопившуюся за минувшие сутки грязь. Втайне надеясь, что вместе с грязью уйдет и канет в небытие, как только что виденный сон, весь этот навалившийся на него кошмар. Долго стоял под холодным душем. Потом усердно тер себя шершавым махровым полотенцем.

Если удастся получить согласие правительства на выделение одного миллиона акров земель дикого юго-запада под заповедники для проведения экологического эксперимента по возрождению животных, Тасмания, по мнению доктора Гуилера, будет иметь один из лучших в мире институтов по охране природы. Но пока финансовые возможности центрального правительства весьма ограниченны, и ежегодные субсидии Тасмании — не более чем подачки.

Выйдя из ванной, надел длинный, до полу халат и старательно просушил волосы Ларисиным феном. Аккуратно побрился.

Затем оделся во все свежее, вышел на улицу, купил в киоске двухлитровую бутыль фанты и вернулся в квартиру. Налил себе полстаканчика оставшейся водки, запил, вошел в комнату, огляделся.

Тасмания проводит также прогрессивную политику по отношению к национальным паркам, которые не стоит путать с заповедниками. Первые законы штата, охраняющие природу, относятся еще к 1915 г. Это произошло задолго до того, как у остальной Австралии открылись глаза. Отдел по охране природы берет под свою защиту и объекты, представляющие исторический интерес, такие, как Порт-Артур, а также ряд старых зданий. Его работу в этой области можно сравнить с деятельностью Национального фонда Великобритании. В Тасмании создан свой Национальный фонд, но он не контролируется и не финансируется государством. Имеется восемь крупных национальных парков с общей территорией, занимающей около трех с половиной процентов всей площади острова.

В конце концов, пошли они все к черту!

Он невиновен, и доказать это не составит ни малейшего труда.

Эти парки действительно принадлежат нации, так как правительство имеет право устанавливать порядок и правила поведения посетителей и не допускать на территорию парков земледельцев и их скот. Однако это не всегда удается. Трудно контролировать великое множество всевозможных туристов. Поэтому пожары — постоянная угроза для национальных парков.

— Натоптали-то! — зло выругался он. Прошелся мокрой тряпкой по полу. Хорошенько пропылесосил ковер в комнате, диван, на котором спал не раздеваясь. Снова ополоснулся, причесался. Посмотрелся в зеркало. Теперь оно отражало образ вполне пристойного цивилизованного «мена» конца двадцатого столетия.

Особенно трудно бороться с постоянно растущими требованиями о строительстве дорог, хижин, кемпингов и других сооружений для удобства все возрастающего потока туристов. Туристские автобусы повсюду — на смотровых площадках, у дорожных кафе, на серпантинах дорог. Большинство посетителей возвращается на континент (более плоский, более коричневый, более суровый и значительно более населенный) вне себя от восторга. Диссонансом прозвучали впечатления двух пожилых вдов из Сиднея, которых я встретила в Алис-Спрингс. Мне было интересно узнать причину подобного недовольства.

Найдя свой внешний вид удовлетворительным, Игорь уселся в кресло и закурил.

Но внутри все-таки не было того комфорта, который он пытался обрести. Несмотря на всплеск бодрости и возвращение в нормальное состояние, настроение было паршивым…

— Вы не поверите, — сказали они, — в течение трех недель двадцать девять человек ни разу не спели ни одной песни.

Лариски больше нет. Илонки — тоже…



Жалко?.. Нет, это не то слово… Как может быть жалко человека, которого уже нет на свете? Ведь если кого-то жалеешь, значит, ты хотел бы помочь этому человеку. Значит, он, по крайней мере, хотя бы еще жив… А тут уже ничем не поможешь. Потому что его просто нет. И никогда больше не будет…

Какая же сволочь? Что нужно было?

В долине Флорентин, к северо-западу от Хобарта, вверх по реке Деруэнт растет один из прекраснейших эвкалиптовых лесов, еще сохранившихся на нашей земле. Крупнейшее из деревьев — болотный эвкалипт (Eucalyptus regnans) сохранился в этом районе в больших количествах, чем где-либо еще. Это были национальные парки, сохраняемые, казалось, на вечные времена. Но в наши дни их спиливают на древесину для газетной бумаги. Падают горные гиганты, достигавшие более чем триста футов в вышину, высокие, как купол собора Святого Павла. Их древесная масса будет в основном, без сомнения, использована на добрые дела, но в то же время часть ее превратится в странички юмора, панегирики прохладительным напиткам, найлону и коврам, плоские политические статейки, отчеты об убийствах, насилии, воровстве, извращениях и спортивных достижениях и закончит свою жизнь кучами мусора на грязных улицах. Естественно, всему этому есть экономическое объяснение, и, как утверждают, природа в конечном итоге восстановит деревья.

Ведь ничего особо ценного у Илоны не было. Ну видик… Побрякушки какие-нибудь… Но разве из-за этого ТАК убивают?

Нет, нет… Это не грабеж. Ее хотели именно убить. И пришли специально, чтобы ее убить… С оружием пришли.

Концессии газетной компании занимают почти четверть миллиона акров, площадь, равную половине территории всех национальных парков Тасмании. Компания прокладывает дороги, бережет леса от пожара, платит высокую арендную плату и принимает меры, чтобы природа заменила те деревья, которые по ее указанию спиливают.

А может, это вовсе и не она? Голова разбита, от лица ничего не осталось…

Да нет, она это. И тело — ее. Уж кто-кто, а Игорь хорошо изучил это тело. И как он ни отбрыкивался сегодня утром, менты чуть ли не силой заставили его рассмотреть и узнать в изуродованном теле ту, с которой он связывал свое счастливое будущее…

Здесь не надо высаживать саженцы, выращенные в питомниках; просто сжигают все, что осталось после работы лесорубов, разбрасывают семена в пепел и оставляют на волю природы. Вскоре склоны холмов краснеют от листвы молодых деревьев, которые ежегодно становятся выше на рост человека. Через тридцать лет дерево готово для порубки. Так что мы никогда больше не увидим столетних гигантов в этом районе, который, конечно, не охватывает — во всяком случае в настоящее время — всей области распространения данного вида.

Может быть, ему кто-то мстит? Но кто? И за что? И почему именно таким способом?

Несколько деревьев оставлено напоказ. Самое высокое дерево в Южном полушарии, а возможно и вообще в мире, поднимается над основанием из опавших листьев на высоту в триста двадцать два фута. В окружности оно составляет 42 фута, т. е. почти в два раза длиннее вельбота, плавая на котором Джордж Басс открыл пролив, названный его именем. Семя этого эвкалипта дало ростки еще до того, как Елизавета I взошла на английский трон[76]. А всего один человек может спилить его, да и спиливает почти такие же за очень короткий срок. Все механизировано, уже не слышно стука топоров и криков, нет и лагерей лесорубов без всяких удобств. Мы проехали сквозь огромную фабрику, перерабатывающую древесину и выпускающую почти одну треть всей бумаги, необходимой для газет Австралии. Деревья для нее рубят восемнадцать человек. На каждого лесоруба приходится тринадцать-четырнадцать подсобных рабочих. Примерно пятнадцать лет назад компания нанимала их в три раза больше, а спиливали они одну треть того количества деревьев, которое валят в наши дни. Рабочие со своими семьями живут в современных домах в аккуратном поселке, где есть все, включая школу. К поселку проведены хорошие дороги. По ним можно проехать на рыбалку в воскресенье к рекам, где водится форель, или в кинотеатр в Хобарте. Во время работы водители машин удобно сидят в своих кабинах, нажимая на рычаги и кнопки. Навсегда исчез мускулистый, ведущий нелегкий образ жизни, любящий крепко выпить и ловко владеющий топором лесоруб.

И почему так странно совпало? В один и тот же день…

На берегу реки Стикс мы вскипятили воду в походном котелке и заварили чай, соблюдая традиционный ритуал. Сначала собираешь хворост, разжигаешь огонь, подвешиваешь над ним жестяной, покрытый копотью котелок и доводишь воду до кипения. Потом снимаешь котелок с огня, добавляешь горсть чайных листьев и раскачиваешь его за ручку, давая листьям осесть. Теперь уже можно налить коричневую, пахнущую дымком жидкость в кружку. Принести термос было бы проще и быстрее, но тогда не получишь от чая никакого удовольствия. И потом приготовление чая — одна из немногих сохранившихся традиций первопроходцев. Кроме всего прочего вкус у заваренного таким образом напитка совершенно иной. Затушив костер, необходимо тщательно затоптать пепел, всегда помня о возможности пожара.

Еще вчера утром жили на свете две красивые женщины. Его, Игоря, женщины. Теперь — никого…

Река Стикс, торфяно-коричневая, как шотландский ручей, нежно журчит между покрытыми мхом скалами и над гладкими валунами. Дороги окаймлены желтой полосой цветов S. linearifolius, таких же высоких, как болиголов, которые местные жители называют огненным цветком, так как появляется он после пожара. Часто встречается древовидный папоротник. Имеется много эвкалиптов и несколько видов так называемой перечной мяты со сладкопахнущими листьями. Эвкалипты, в течений всего года сбрасывающие кору длинными свободно раскачивающимися полосами, похожими на старые обои, выглядят не особенно эстетично для тех, кто привык к деревьям, меняющим листву. Но когда к ним привыкнешь, то получаешь большое удовольствие от нежных теплых тонов молодой коры, появляющейся в то время, как сходит старая. Стволы эвкалиптов, подверженных периодическому сбрасыванию коры, всегда частично обновлены. Сброшенная кора образует упругий ковер вокруг основания дерева и постоянно обогащает почву перегноем. Это звено в сбалансированной экологической системе нарушается лишь пилой лесоруба.



Над берегами Стикса стоит мирная тишина. Птиц немного, возможно, они просто отдыхают, не слышно даже пронзительного крика попугая. Животные здесь ведут ночной образ жизни. Лесники относятся к ним враждебно, так как валлаби, например, объедают побеги молодых деревьев. В районе концессии около трех тысяч валлаби ежегодно попадают в ловушки. Становится меньше и бандикутов, питающихся в основном насекомыми. В этих лесах люди не живут, и, очевидно, так было всегда. Аборигены остерегались холодных, влажных, высоко расположенных мест.

…Впрочем, «никого» — это уже было явным преувеличением. Конечно, были и другие… И, кстати, немало…

К северу и западу лежит национальный парк Маунт-Филд, где можно покататься на лыжах; здесь имеется школа альпинистов. Эта часть Тасмании остается до сих пор нетронутой. Как долго так будет продолжаться? Ведь ни слова, ни надежды не смогли сдержать натиск людей, вооруженных техникой и желающих заменить дикую природу на фермы и пастбища.

Первую девчонку он трахнул в шестнадцать лет. Хотя, если быть до конца откровенным, это она его трахнула.

Между Лонсестоном и Хобартом почти строго с севера на юг на протяжении ста двадцати трех миль пролегает шоссе, которое было открыто для проезда в 1821 г. Старая дорога с течением времени зарастает и придает местности ухоженный спокойный вид. Породистый скот пасется на пастбищах, вдоль которых высажены тополя; молодые посадки тщательно огорожены. Поражает количество прочных каменных фермерских домов позднего грегорианского стиля. Кое-где около них стоят большие амбары из желтоватого камня, построенные заключенными на земле, пожалованной офицерам или младшим сыновьям английских помещиков, имевшим возможность получить участки до двух тысяч акров. Иногда несколько семей объединялись и владели землями, примыкавшими друг к другу. В результате вырастали поместья, занимавшие до десяти-двенадцати тысяч акров. Если учесть, что фермеры могли нанимать столько заключенных, сколько им было угодно, и практически бесплатно, а также то, что цены на шерсть росли, то только карты, обычный порок тех времен, становились препятствием на пути к тому, чтобы сколотить большое состояние. Многие этого добивались.

Дело было в Мышкине, маленьком городке на Волге, недалеко от Углича. Ездил он в то лето со своим школьным приятелем, а теперь сотрудником по работе Серегой к его родным на каникулы. По утрам бегали за грибами, которых там водилось великое множество, удили рыбу. А по вечерам шлялись по живописным улочкам и тусовались в парке, на дискотеке… Там и познакомились с Лидкой. Узнав, что Игорь из Ленинграда, Лидка буквально прилипла к нему, таскалась за ним повсюду и, конечно, в итоге совратила его. Не сказать, правда, чтобы он уж очень сопротивлялся…

Проезжая по шоссе, вы встречаете английские названия: Бриджуотер, Мелтон-Моубрей Отлендс, Росс, встречаются и шотландские — Пер и Кэмпбелтаун. Влияние Востока сказывается в таких наименованиях, как Бангалур и Багдад. Окруженные деревьями особняки сохраняют благородство грегорианских линий уже в течение двенадцати лет, после того как викторианский суетливый стиль прочно установился в Англии.

Мышкин — городок крошечный, и навязчивое Лидкино ухаживание не осталось не замеченным местным «бомондом»… В результате чего Игорь уезжал оттуда обогащенный жизненным опытом и огромным лиловым синяком в качестве волжского сувенира…

Хотя многие из особняков были перестроены или разрушены, сохранившиеся служат доказательством успеха строителей, стремившихся воссоздать стиль английских поместий среди эвкалиптов. Какие же мы все-таки сентиментальные, вечно оглядывающиеся назад, тоскующие по родным берегам люди! Никому и в голову не пришло строить здесь по-новому, по-австралийски. В большинстве загородных домов даже не допускалась мысль о веранде. Самым известным архитектором Тасмании остается заключенный Джеймс Блэкберн, как и Фрэнсис Гринуэй, строивший прочные церкви на солидный английский лад. И все, или почти все, особняки носили английские имена: Роуз-Маунт, Лонг-Форд, Роук-бай-Хауз. Если же названия не были англосаксонского происхождения, то по крайней мере имели европейские корни, как Киллимун, или Мона-Вейл.

«Да-а… — вдруг очнувшись от воспоминаний, усмехнулся Игорь. — Как ни крути, а все-таки живое думает о живом».

И как это ни казалось абсурдным в нынешней ситуации, противоречащим всякой разумной логике, но в настоящую минуту ему захотелось… женщину. И захотелось нестерпимо.

Мона-Вейл — фантастическая постройка 1868 г. с тремястами шестьюдесятью пятью окнами, пятьюдесятью двумя комнатами, двенадцатью трубами и семью входами. В наши дни здание вполне можно использовать для приема коронованных особ. В некоторых домах даже есть свои привидения. Жильцы Роукбай-Хауза, расположенного между Кэмпбелтауном и Кресси, утверждают, хотя я и не могу за это поручиться, что в определенное время слышат звон разбивающегося стекла, который воскрешает память о дворецком, уронившем поднос в тот миг, когда его настиг нож убийцы. И даже этот призрак — английский. Вспоминая о нем, сразу представляешь себе сверкающее серебро в буфетной, чаепитие в комнате экономки и послеобеденный портвейн.

«Нет, нет! Потерпи, старик, — удивляясь этому не кстати появившемуся желанию, успокаивал он себя. — Не сегодня. В конце концов, это просто не по-божески…»

Воспоминания о прошедшей ночи как-то странно переплетались с мыслью о нереальности, фантастичности и невозможности случившегося. И подписка о невыезде, и угрозы гориллоподобного мужика расправиться с «хмырем» — все это хотя и не укладывалось в сознании, но было свершившимся фактом.

В Россе, к югу от Кэмпбелтауна, шоссе пересекает реку Макквери и проходит по одному из самых прелестных небольших мостов, которые я когда-либо видела. Это простая каменная арка, переброшенная через сравнительно небольшую реку, спроектированная помещиком и построенная в 1839 г. заключенными. Двое из них высекли на серовато-желтом камне, поставленном над аркой, огромное множество животных, человеческих лиц и всякого рода традиционных символов. Имена их оставались неизвестными до недавнего времени, пока архитектор Рой Смит не выяснил, что это были Джеймс Колбек, осужденный за ограбление, и Даниэль Херберт, мастер по вывескам. Кроме того, что оба они в награду за свою работу были амнистированы, ничего более узнать о них не удалось.

От этих мыслей надо было как-то, хотя бы на некоторое время, отключиться. По крайней мере дать отдохнуть мозгу.

Заключенные работали в камне, современные же мастера избрали менее долговечный материал — кустарник. К югу от Росса в Сейнт Питер Пассе дорожный мастер создал из кустов вдоль шоссе целый зоопарк.

Игорь вспомнил, что у него в сумке лежит видеокассета с Шарон Стоун, играющей в каком-то эротическом боевичке. Он приобрел ее на днях и, собираясь к Илоне, захватил с собой, чтобы просмотреть вдвоем. Но за разговорами и бесконечными объятиями совершенно забыл и думать о ней. А вот сейчас для нее, подумалось Игорю, настало самое время.

Он вытащил кассету, вставил в видеомагнитофон и, включив торшер вместо верхнего света, уселся в кресло. Закурил и нажал кнопку дистанционного управления…

Вы мчитесь мимо баранов с закрученными рогами, присевших на хвост кроликов, слонов, собак, свиней, кенгуру, эму, наседки, утки, припавшей к земле. Кустарник вдоль шоссе подстрижен таким образом, что воссоздает все виды птиц и зверей. Местный муниципалитет задал хорошую взбучку художнику за пустую трату денег налогоплательщиков, но тут вмешался отдел по туризму. Дорожного мастера теперь не только поощряют в его увлечении, но ему подарили даже пару серебряных ножниц.

Но то, что появилось на экране, поначалу привело Игоря в некоторое замешательство. Потом появилась досада от того, что его, как провинциального лоха, надули в киоске и всучили какую-то самопальную порнуху.

Это овцеводческий край — пустоватые холмистые равнины, рыжевато-коричневые и сухие, похожие на степи Африки. Земля здесь не щедрая: осадков выпадает мало, воды не хватает, стад не так уж много, но качество шерсти высокое.

А затем…



Вечером мы подъехали к морю, окаймленному пеной прибоя. Оно начинается сразу за солончаками у устья реки Скамандер. Кобальт моря контрастирует с равниной цвета граната и сердолика. Во время прогулки мягкий, насыщенный мелким дождиком ветер принес запахи болота, напоминавшие мне о прячущихся в темных листьях цветах вереска, чей аромат и сладок и меланхоличен. Мы прошли мимо деревянного с проржавевшей крышей сарая, где мужчина в старой фетровой шляпе доил грязных коров, и поднялись на холм посмотреть на опаловые от вечернего тумана равнины… Овцы, эвкалипты и тишина… Даже птицы молчали. У реки сидел молчаливый человек с удочкой. Его неподвижное лицо под соломенной шляпой казалось вырезанным из дерева.

Снимали непрофессионально, до примитивности. Изображение подрагивало, часто уходило в сторону, отвлекаясь на незначительные детали. О композиции кадра у снимающего были лишь какие-то смутные представления.



На темном фоне возникла жалкая фигурка молоденькой светловолосой девчушки в коротком платьице, привязанной к массивному стулу с высокой спинкой. Побелевшая от страха, с широко раскрытыми глазами, она испуганно озиралась по сторонам и судорожно облизывала пересохшие губы. Камера надвинулась на ее лицо, и послышался быстрый жалобный шепот:

Лонсестон — еще один из типичных австралийских городков. Повсюду чувствуется викторианское влияние. Здания с перемежающимися рядами кремового и красного цвета, похожие на неаполитанское мороженое; со своенравно заостренными крышами, орнаментальными оборками и завитками; балконы, богато украшенные фигурным литьем; странные башенки, многоцветная плитка, тяжелые колоннады и двери в глубине ниш, пальмы в кадках, стоящие в темных холлах. Узкие улицы заполнены народом.

— Мамочки мои!.. Что же это?.. Мамочки… Попить… Попить чего-нибудь! Пожалуйста…

Возникли белые руки с длинными, красивыми пальцами и ухоженными ногтями, держащие большую глиняную чашку, покрытую орнаментом, напоминающим первобытные наскальные пиктографические письмена. Девчушка потянулась к чашке губами и, жадно глотая и обливаясь, буквально лакала, как собачонка, предложенное ей питье. Руки ушли с экрана, и камера развернулась, панорамируя интерьер темного помещения.

Первоначально город был построен в грегорианском стиле. Затем пришло время «золотой лихорадки» 60-х годов, потом «оловянной лихорадки» в районе горы Бишоф. Люди богатели и перестраивали города северного побережья на свой манер.

Стены были обиты черной, не отражающей свет тканью. Посредине комнаты торчала устрашающая фигура деревянного идола, сплошь испещренная вырезанными значками, звездами, свастиками и другими какими-то незнакомыми символами. Глаза идола горели кровавым огнем — то ли подсвеченные изнутри лампочкой, как стоп-сигналы автомобиля, то ли отражали идущий извне свет вставленными в глазницы красными стекляшками. Измазанная засохшей, побуревшей кровью, громадная пасть плотоядно скалилась рядами длинных белых зубов.

В наши дни в Лонсестоне мало что осталось от его прежней симметрии, но в пригородах сохранились грегорианские поместья, изученные и описанные одним врачом-фотографом, любителем старины, которые, кажется, вообще характерны для Австралии. Жители Лонсестона — доктор Клиффорд Крейг, видный невропатолог, и его жена Эдит не отстают от доктора Граеме Робертсона из Мельбурна. Они описали в своей отличной книге «Города Северной Тасмании раннего периода» около трехсот старых зданий, представляющих, с их точки зрения, интерес. С помощью преданных коллег супруги Крейг создали также Национальный фонд Тасмании, который пытается при наличии небольших возможностей спасти здания, гибнущие как от отсутствия заботы о них, так и от новых веяний.

Камера спустилась к подножию фигуры, где громоздился большой черный камень с выдолбленной посредине чашей, очевидно жертвенник, и крупным планом скользнула по большому крестообразному ложу, изголовье которого упиралось в черный камень под ногами идола. Затем экран на мгновение как бы погас, но оказалось, что объектив камеры просто поднимается по обитой черной тканью стене, потому что сверху вдруг показался яркий белый диск, вероятно изображающий полную луну, который направленно освещал сцену разворачивающегося действия.

Экран снова погас на секунду. Затем послышался монотонный, бессмысленный, бесцветный и как бы мертвый смех. Девушка, уже совершенно раздетая, лежала на крестообразном ложе, привязанная к нему за запястья раскинутых рук и лодыжки широко раздвинутых ног. И безудержно, тупо смеялась. Камера крупным планом уставилась в лицо девушки. Вытаращенные глаза ее с дико расширенными зрачками были совершенно безумны и не отражали ни малейших признаков мысли.

Крейги показали мне Франклин-Хауз и Инталли. Первое здание находится под охраной Национального фонда, а второе — Отдела по охране природы. Франклин-Хауз был построен подрядчиком-спекулянтом, разрекламировавшим его для продажи в 1839 г. как «резиденцию для благородной семьи», расположенную на автобусном маршруте («кареты проезжают ежедневно»). Дом небольшой, в грегорианском стиле, простой, без претензий, с великолепными пропорциями. На первом этаже большая гостиная, где висят несколько отличных французских эстампов тасманийских пейзажей 1841 г. Мебель того же периода собрана супругами Крейг как в Тасмании, так и в Англии. Превосходные двери, окна, ставни изготовлены из кедра Нового Южного Уэльса, единственного представителя данного вида в Австралии, в наши дни совершенно исчезнувшего. И все это было сделано руками заключенных. Поистине Англия экспортировала в кандалах многих своих лучших художников.

Внезапно послышались посторонние звуки. Глухие удары в барабан и перезвон множества колокольчиков.

Камера отодвинулась, и фантастически жуткая и одновременно нелепая до карикатурности сцена предстала перед глазами.

Инталли более претенциозен. Начало строительству здания было положено в 1820 г. богатым поселенцем из Сиднея Томасом Рейби. История семьи Рейби напоминает сценарий приключенческого фильма и начинается с судебного приговора, поразительного даже для английского уголовного кодекса XVIII в. В 1792 г. Мэри Хейдок, дочь морского офицера в отставке из Йоркшира, в возрасте тринадцати лет приговорили к пожизненной ссылке в Австралию за кражу лошади. Девочка взяла соседского жеребенка покататься, так же как современные подростки уводят на время чужую машину, с той разницей, что машину могут просто бросить в кювете, в то время как девочка вернула жеребенка живым и здоровым. Молодой лейтенант, сопровождавший судно с каторжниками, заметил девочку и понял, что она не была ни проституткой, ни закоренелой преступницей. Он решил ей помочь и по прибытии в Сидней устроил на работу у своих друзей. Через два года лейтенант вернулся, чтобы жениться на Мэри. Это был Томас Рейби старший.

Конвульсивно содрогаясь в ритме неистовой пляски, на первом плане показалась ряженная сверху до пояса фигура, напоминающая дилетантскую пародию на персонаж северного или сибирского фольклора, нечто вроде шамана. На шее дергались, словно приплясывая, разнообразные ожерелья из зубов и костяных фигурок каких-то уродцев. Стуча в кожаный, размалеванный бурой краской барабан, «шаман» тряс головой и издавал гортанные звуки в такт ударам. При этом дребезжали и звенели многочисленные бубенцы и колокольчики, которыми были унизаны нелепая пестрая одежда и маска, изображающая перекошенную злобой отвратительную красно-черную звериную морду с желтыми кривыми клыками и взлохмаченной черной гривой.

Томас и Мэри Рейби начали прибыльное дело, торгуя шкурками морского котика, китовым жиром и другими товарами. У них родилось семь детей. В 1811 г. перед смертью капитана Томаса Рейби (он умер в возрасте всего лишь тридцати шести лет), они построили в Сиднее Инталли-Холл. В 1818 г. старший сын Рейби получил участок земли вблизи Лонсестона, обосновался там и построил новый вариант Инталли на Земле Ван-Димена. Его старший сын, третий Томас, посвятил себя церкви, став архидьяконом Лонсестона. Затем в течение короткого времени он был премьер-министром штата и в конце концов стал спикером Законодательного совета. Томас жил в Инталли в роскоши, разводил скаковых лошадей, держал охотничьих собак и охотился за ручными оленями с лентами на шее. Этот последний в своем роду Рейби умер в 1912 г.

Ниже пояса «шаман» был совершенно обнажен. Тощие волосатые ноги судорожно приплясывали, голый вислый живот трясся в экстазе, и из клочкообразной поросли, напряженно подрагивая, торчал огромный член.

Сделав несколько кругов против часовой стрелки вокруг идола и привязанной, все еще надрывно хохочущей девушки, «шаман» отложил барабан и наклонился над жертвой. В его руке блеснул узкий, похожий на длинный стилет нож. Строго вертикально он приставил лезвие к трепещущему в наркотическом смехе телу, под маленькую, девственно торчащую грудь, и резким движением вонзил его по самую рукоять. Пронзительно звенящий вскрик вылетел из груди и оборвался. Все стихло.

Если в моем рассказе получилось так, что люди прошлого и их дела вытеснили здесь современных, то это тоже вносит свою лепту в повествование о Тасмании. Создается впечатление, что тасманийцы в большей степени, чем жители других штатов, осознают свою историю и уважают традиции. А теперь история и традиции служат для привлечения туристов, а туризм, в свою очередь, повышает благосостояние острова.

«Шаман» медленно вынул нож, придерживая тело левой рукой, и поднес к своим губам окровавленное лезвие, восторженно глядя в лицо идолу. Затем смочил губку в струящемся из крестообразной ранки алом ручейке и обмазал кровью хищно оскалившийся рот языческого божества.

Встав на колени в центре треугольника, образованного раскинутыми ногами мертвой девушки, он склонился перед идолом и вновь издал какие-то гортанные нечленораздельные звуки. И после этой церемонии, лихорадочно дрожа от нетерпения, опустился на труп, войдя своей плотью в остывающее тело…

По стандартам континента фермы небольших размеров интенсивно культивируются. Проезжая после захода солнца по благословенному, хорошо орошаемому северному побережью между Лонсестоном и Девонпортом, мы видели на склонах холмов мигающие огоньки— тракторы работают круглосуточно, убирая зеленый горошек и доставляя его на молотилки, расположенные близко к шоссе, где организована механизированная очистка и лущение. Горошек отправляется дальше для консервирования, а стебли возвращаются к фермеру, чтобы превратиться в силос для скота. Все механизировано, поставлено на конвейер, и, с моей точки зрения, люди работают квалифицированно.



Дальше Игорь не мог смотреть. Он прокрутил фильм еще немного вперед. Остановил на мгновение…

Все эти небольшие портовые города выглядят процветающими. На улицах много людей, а в магазинах покупателей. Вечерами девушки в плотно облегающих фигуру джинсах прогуливаются со своими парнями; женщины с детскими колясками разглядывают витрины; в открытые двери баров видны мужские спины без пиджаков; мостовые захламлены коробками из-под сигарет и обертками от конфет. Улицы с ярко освещенными витринами магазинов постепенно переходят в сумрачный портовый район. На фоне неба резко очерчены силуэты кораблей, доносится свежий запах моря…

Огромным мясницким топором кто-то на мелкие части рассекал залитые кровью обрубки…

Игорь вырубил видик, словно ударом кулака вогнав внутрь кнопку пульта управления.

На следующий день самолет уже проносит меня над морем, которое сверху выглядит весьма невинным, и менее чем за полчаса пересекает пролив, где в прошлом стольких мореплавателей трепал шторм, где они терпели кораблекрушения, погибали или с трудом находили спасение. Слишком банально сравнивать быстроту, безопасность, удобства и комфорт, которыми пользуются современные авиапассажиры, с трудностями и опасностями, которые их предшественники испытывали во времена путешествий на парусниках. Но в то мгновение, когда вы, удобно устроившись в кресле, совершаете скачок через Бассов пролив, уделите минуту воспоминанию о молодом хирурге из Линкольншира, чьим именем названа эта бурная частичка моря. Джордж Басс был первым, кто понял, что Земля Ван-Димена — остров, а не соединенный с континентом мыс, как тогда утверждали. В конце 1797 г. он отправился из Сиднея с шестью членами команды на китобойной лодке длиной в двадцать восемь футов доказывать свою правоту.

— Да что за чертовщина! Одно за другим!..

Его трясло. Он хватанул водки. Нервно закурил…

— Посмотрел кино… — прошипел он. — Оттянулся… т-твою мать!

Штормы пригнали лодку обратно к побережью континента в еще не исследованной его части, и они почти достигли того места, где сейчас располагается Мельбурн, но отсутствие провизии заставило путешественников вернуться в Сидней. Губернатор Хантер назвал пролив именем Басса, отдавая дань, по словам Мэттью Флиндерса, крайним опасностям и тяготам, которые путешественник претерпел, первым войдя в пролив на китобойной лодке. По пути Джордж Басс открыл мыс Вильсона, самую южную точку Австралии и Великого Водораздельного хребта, протянувшегося огромным полумесяцем на три тысячи миль от Кейп-йорка до южного полуострова.

Кино… Да нет, Игорек, это было не кино. Это были свидетельские показания. Вот что это было. И все происходящее было связано между собой в тугой узел…

Но откуда взялась эта кассета?

Девять месяцев спустя на небольшом шлюпе «Норфолк» тоннажем всего в двадцать пять тонн с командой в составе восьми человек под командованием своего старого друга — Мэттью Флиндерса, Басс отправился доказывать островное происхождение Тасмании, намереваясь проплыть вокруг нее. Таким образом, Басс и Флиндерс стали первыми мореплавателями, обогнувшими Тасманию. Во время плавания они обнаружили устье реки Теймар и назвали его Порт-Далримпл. На этом месте сейчас стоит Лонсестон.

Вопрос был чисто риторическим, поскольку Игорь начинал уже кое-что понимать.

В то время Флиндерсу было только двадцать четыре года, а Бассу на три больше. Но жить ему оставалось совсем мало. Получив инвалидность с определением «не годен к дальнейшему прохождению службы», вынужденный существовать на половину оклада, Басс, однако, не успокоился. Он был слишком предприимчивым молодым человеком, чтобы позволить плохому здоровью положить конец его приключениям. В Лондоне вместе с группой товарищей он покупает бриг, нагрузив его товарами, плывет в Сидней, чтобы сделать состояние в Австралийской колонии. Они предполагали, что товары легко найдут там сбыт. Но продать их оказалось невозможно. Тогда Басс отправился в район Южных морей, закупил там свинину, засолил ее и продал гарнизону Нового Южного Уэльса.

Дня три назад он купил кассету на Петроградской. Принес домой и поставил на полку, с краю. А позавчера вечером взял ее и отправился к Илоне. И с тех пор она лежала в сумке…

Игорь подошел к полке с видеокассетами, достал крайнюю. Нет, это была другая, купленная и поставленная сюда намного раньше. Он просмотрел весь ряд — все было так, как и должно быть. Ничего не пропало, ничего лишнего. Игорь любил порядок в своем хозяйстве и к видеокассетам относился так же заботливо, как и к книгам. И при случае всегда знал, что и где находится.

Последнее путешествие, предпринятое Бассом, было в Южную Америку, где он собирался торговать с индейцами, привезти обратно альпака и гуанако[77], чтобы скрестить их с мериносами, уже доставленными в Сидней из Кейптауна. В феврале 1803 г. бриг «Венус» покинул Сидней. Басс направлялся в испанские колонии. Достоверно больше о нем ничего не известно. Ходили слухи, что он попал в плен к испанцам и те отправили его на перуанские серебряные прииски. Биограф же Басса считает более вероятным гибель «Венуса» со всем экипажем в море.

Скорее всего, дело выглядело так.

Лариса принесла откуда-то эту кассету, поменяла футляры и поставила с краю. Так, как будто она тут и стояла. Она довольно ловко спрятала ее, как бы и не пряча. На самом виду. Этот прием не нов, но часто срабатывает чисто психологически. А фильм с Шарон Стоун она либо переложила в другой футляр, в тот, который принесла, и спрятала куда подальше, либо, что логичнее всего, просто-напросто выбросила.

За свою короткую жизнь Басс совершил и другие открытия, помимо установления островного характера Тасмании. Он обнаружил уголь к югу от Сиднея, описал анатомию вомбата, так как первым анатомировал его. О существовании вомбатов узнали от моряков, потерпевших кораблекрушение у острова Презервейшн. Одного вомбата привезли в Сидней незадолго до поездки Басса на острова в 1798 г.

И что же это означает?

Басс принадлежал к людям, положившим начало Австралии и во многом определившим ход ее развития.

А означает это всего лишь то, что кассету с только что просмотренным Игорем фильмом ищут. И ищут ее, как уже показал вчерашний день, довольно усердно и активно, не ограничиваясь ни в каких средствах.

Такие моряки — искатели приключений, как Басс, не только открыли континент, но и первыми исследовали его, управляли им, защищали и положили начало новому государству. Первым и самым крупным из них был капитан Дж. Кук, затем капитан Артур Филлип, который стал здесь первым губернатором. За ним следовали губернаторы Хантер, Кинг, Блай — все офицеры британского военно-морского флота. Я уже не говорю о таких мореплавателях, как Флиндерс, Джон Хейс, капитан Джеймс Келли. Если они и не были офицерами военноморского флота, то принадлежали к морской пехоте, как, например, Коллинз и Артур.

И по всему выходит, что никакое это было не самоубийство. И никакие это были не случайности…

Память о британском военно-морском флоте живет в Австралии в названиях островов, мысов, проливов. Капитан Кук открыл такое их количество, что ему не хватило имен даже самых младших по чину офицеров, и он назвал один из островов Большого Барьерного рифа именем своего виноторговца — Линдермана. Более того, память о флоте живет в сердцах и душах австралийцев. Поэтому так тяжело пережили они постигшее их разочарование, когда щит, защищавшей континент в течение полутора столетий, был разбит в дни падения Сингапура. И не королевский флот, а Соединенные Штаты вступили в бой с новыми силами Азии в битве в Коралловом море. Глава, начавшаяся приходом корабля Кука «Индевр» в Ботани-Бей, закончилась гибелью «Рипальса» и «Принца Уэльского» у берегов Малайи.

В последний год Лариса, как одержимая, носилась со своим оккультизмом. Ходила на курсы астрологов, всяких экстрасенсов, бегала на сеансы медитации, по всем этим залетным магам, колдунам и ворожеям. Появились какие-то сомнительные знакомые — то ли такие же долбанутые, как и она, то ли прохиндеи…

И в итоге, очевидно, вляпалась во что-то.

Какие дела за все это время происходили в квартире, когда его не бывало дома целыми днями, где и с кем встречалась, якшалась его жена, — теперь об этом Игорь мог лишь бесконечно и безрезультатно гадать. Да он порой и рад был этому, потому что ее увлечения развязывали ему руки и давали возможность для встреч с Илоной. И если уж совсем начистоту, то и не только с ней…

Перт

В душе Игоря шевельнулось неведомое ранее чувство вины перед Ларисой. Словно он забросил ее. Не уследил. Не уберег… Но теперь это не имело никакого значения.

Единственное, что сейчас действительно имело значение — и в чем он был совершенно уверен, — так это то, что интересующая кого-то видеокассета до сих пор не находилась в заинтересованных руках. И вместе с тем росла уверенность в том, что внезапная черная полоса жизни не только не собиралась смениться светлой полосой, но, наоборот, еще только-только надвигалась на него.

В большинстве городов реки — либо транспортные магистрали, либо канализационные каналы. Перт — единственный современный город, который я могу припомнить, где река — украшение города, как, очевидно, когда-то обстояло дело в Венеции. Река Суон пересекает весь город. Через нее перекинуто несколько мостов. Днем она сверкает на солнце, а ночью отражает мириады звезд. Однажды вечером я проезжала по одному из мостов и была потрясена драматическим сочетанием цветов: полосы багрового и оранжевого, пересекающие небо, отражались в водах реки ожерельем городских огней. Очарованная, я буквально задохнулась от восторга, тогда как водитель такси лишь бросил взгляд и равнодушно махнул рукой:

И тем не менее, несмотря ни на что, в душе назревал какой-то злой, спортивный азарт.

— А, это у нас вместо заката.

«Я найду тебя, сволочь! — подумал Игорь. — И уничтожу, как бешеную собаку!..»

Старая часть города, где расположено много красивых зданий в викторианском стиле, отвернулась от реки. Можно пройти по шумным улицам и даже не заметить ее присутствия. Но стоит свернуть в сторону, как перед вами откроется голубая ширь с зелеными берегами, покрытыми травой и деревьями. Воздух чист, прозрачен, и вас охватывает чувство веселья и радости, столь редкое в городах. Этому способствует как средиземноморский климат, так и, частично, то обстоятельство, что все заводы тяжелой промышленности выведены в город-спутник Куинана.

Первым таким предприятием, переехавшим в город-спутник, был огромный нефтеочистительный завод, за ним последовали металлургический, цементный, завод по производству удобрений. Часть их — крупнейшие в Южном полушарии. Город-спутник производит потрясающее впечатление — огромный индустриальный комплекс, который был заложен на пустом месте всего лишь четырнадцать лет назад. С моей точки зрения, одной из наиболее привлекательных сторон этого города является то, что он оттянул из столицы дым, копоть, шум и вообще все то уродство, которое неизбежно сопутствует промышленности. Куинана дал возможность Перту стать городом-садом и сохранить воздух чистым и свежим. И как это великолепно! Белые здания остаются белыми, небеса и река голубыми, аромат цветов и деревьев не глушат испарения промышленных махин. Воздух словно звенит от счастья.

Глава 4

Над северным берегом реки возвышаются современные башни из стекла и бетона. Выглядят они здесь как-то очень к месту. С их вершин открывается изумительный вид на город, вьющуюся реку и ее долины. На территории в тысячу акров расположен парк, частью которого является ботанический сад. Находясь в нем, вы чувствуете себя в сотнях миль от всего городского, так как природа, животные и птицы сохранены в своем естественном виде. За время короткой прогулки среди эвкалиптов я видела зеленых, голубых и желтых попугайчиков; медососа, ныряющего в цветок; желтохвостую птицу-носорога; славок, крапивников и по крайней мере еще с десяток представителей других видов. И все это — лишь за каких-нибудь полчаса!

На следующее утро Игорь вышел из дому и вскочил в свою «восьмерку», которая уже дня три скучала на приколе во дворе дома, терпеливо дожидаясь хозяина.

«Слава Богу, не успели обнести», — подумал он, беря курс на свою контору.

К югу от реки Суон простирается собственно Перт — весь в кипении цветов и зелени. Это поистине город садов, вьющихся растений и субтропических кустарников. Цвели олеандры, полыхали бугенвилии; дурманящий аромат исходил от красного жасмина. Вряд ли нашелся бы здесь хоть один дом без цветочной клумбы — циний, бегоний, астр, шалфея. Огромные клумбы голубых и розовых гортензий, неистовствующих африканских лилий, георгинов величиной с тарелку, вьющегося дурмана и вьюнка пурпурного. И повсюду розы. Разбрызгиватели крутятся день и ночь, недостатка в воде нет. Вероятно, и в этом городе есть люди, которые не любят сады или хотя бы равнодушно к ним относятся, но их давно поглотили садоводы-любители. Очевидно, бывают дни, когда идет холодный дождь и дует ветер, когда река перестает сверкать, с деревьев капает, все пребывают в плохом настроении. Но я была здесь летом, когда сияло солнце, сады стояли в цвету, все радовало глаз, а жители Перта, во всяком случае на первый взгляд, казалось, все пребывали в хорошем настроении. Без сомнения, Перт обладает всем необходимым для города. Он насчитывает более полумиллиона жителей, как раз то количество, которое дает городу возможность перерасти провинциализм, но не терять своей индивидуальности. В этом городе еще можно проехать на машине и найти место для стоянки.

Минут через двадцать был уже на месте. Не вдаваясь в подробности, приветственно махнул ребятам и поднялся на второй этаж, к Барину. Тот с нетерпением ждал его.

— Всех к чертям! — бросил он Марине, сидевшей за машинкой и со жгучим любопытством пожиравшей Игоря большими черными глазами. Было заметно, что она еле сдерживалась, чтобы не наброситься на него с кучей вопросов. Дверь плотно закрылась. Не удовольствовавшись этим, Барин запер ее на ключ.

В течение многих лет жители Восточной Австралии презирали своих западных соседей. Последние были отрезаны от остального материка тысячами миль пустыни, и большинство австралийцев не знало и знать не хотело о том, что происходит в Перте. Назначение в Перт воспринималось как ссылка. Огромный, малоразвитый штат мучился от недостатка капиталовложений. Что-то от этого прежнего отношения осталось еще и сейчас. Когда я отметила отличное состояние дороги, по которой мы проезжали, мой спутник сказал:

— Давай, Игорек, выкладывай. Кое-что уже сам знаю: вчера следователь приходил, о тебе расспрашивал. И клиентами интересовался, которые тебя на работе видеть могли. Так что вот такие дела… В голове не укладывается. Черт знает что такое…

— Проклятые деньги викторианцев. — Потом рассмеялся и добавил: — Никому не нравится жить подачками.

Барин нервничал и даже не пытался скрыть этого. Подошел к шкафчику, достал пузырь коньяку, налил на двоих:

— Давай треснем пока…

Политическая история Западной Австралии — это серия попыток держаться подальше от федерации, выйти из ее состава и организовать самостоятельное государство внутри того, что в те дни входило в состав Британской империи.

Барин, то есть Алексей Кириллович, происходил из славного поколения шестидесятников. Высокий, крупный. Лицо еще в молодости обветренное во всевозможных романтических экспедициях по тундре и тайге. Взлохмаченная седая грива, бородка под Хемингуэя, большие роговые очки. Некая странная помесь администратора и художника.

Но это все в прошлом. Не то чтобы западные австралийцы полюбили восточных или даже стали к ним просто прилично относиться. Нет. Дело в том, что Западная Австралия заняла достойное место в стране. Для этого есть много причин, среди которых надо выделить три.

Из музыки признавал только Эллу Фитцджеральд, Пресли и «Битлз». Из наших с упоением слушал Визбора, Высоцкого. И почему-то особенно любил Клячкина. И когда тот погиб, Барин объявил траур и надрался в одиночестве. В компании сам хватался за гитару и проникновенно пел задушевные туристские песни тех лет…

Первая — Австралия перестала быть окраиной Европы, колонией на другом конце света, а возродилась как крупная держава. Когда-то ее отделяло от цивилизованных центров две с половиной тысячи миль, сейчас же она приблизилась к ним ровно на столько же. Ближе к рынкам, в первую очередь к большим и растущим рынкам Азии. Одно это уже притягивает на запад страны капитал, промышленность и рабочие руки. На улицах Перта много лиц азиатского происхождения, часто видишь их в университете[78].

Любил рассказывать о годах своей, уже далекой, юности. О том, как в переходах Гостиного покупали из-под полы самопальные пластинки «на костях», а потом в компании крутили их на радиоле за бутылкой дешевого портвейна. С умилением вспоминал свой первый переносной магнитофон «Романтик» и о том, как белыми ночами в широченных, с замысловатыми складками клешах бродил с друзьями по набережным. И как однажды комсомольцы-дружинники обкорнали тупыми ножницами его роскошную битловскую шевелюру. И в своих воспоминаниях не забывал, конечно, самую элитную тусовку города — «Сайгон»…

В конце восьмидесятых Алексей Кириллович решил было, что наступило «их время». Носился по митингам, порой получая «демократизатором» по голове. Активно включился в кипучую деятельность «Народного фронта», упиваясь свежим воздухом долгожданной свободы…

Вторая причина состоит в том, что на Западе, в этой суровой и ненаселенной земле, были открыты богатейшие залежи железной руды и бокситов. Причем богатейшие не только с точки зрения Южного полушария, но и всего мира. Открытие это совпало с развитием техники, что дало возможность их разработки с минимальными затратами. Западная Австралия вот-вот взорвется в экономическом буме и направит струю своих минеральных богатств в Азию.

Но после девяносто первого года поморщился. После девяносто третьего помрачнел. И, уяснив для себя, что все это политическое бульканье — не более чем банальная драчка за сытную кормушку, подался в близкий его сердцу лесной бизнес. А для души, или, скорее, ради забавы и следуя давнишним самиздатовским наклонностям, решил выпускать собственную газету, наконец-то реализуя давно подавляемое стремление хоть чем-то руководить.

Это была, собственно, и не газета в традиционном понимании, а так себе. Баловство.