Эндрю Майкл Хёрли

День Дьявола

Пастушеская жизнь – самый ранний пример подлинного человеческого братства. Джордж Паттенэм,Искусство английской поэзии
Дьявол, быстрый, как муха,От меня он скакнул к тебе в брюхо.И только когда уж убрался он вон,Ясно мне стало, что я – это он.Старинная детская песенка Эндландс
ANDREW MICHAEL HURLEY

Devil\'s Day



Перевод с английского Е. Г. Богдановой





© Andrew Michael Hurley, 2020

© Богданова Е.Г., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Буря

Сто лет назад в конце октября фермеры из Эндландс, как всегда по осенней поре, отправились загонять овец домой с вересковых пастбищ. Но в том году так вышло, что, пока пастухи вытаскивали из торфяного болота двух тонущих ягнят, Дьявол убил агницу, сорвал с нее шкуру и спрятался под ней среди овечьего стада.

Добравшись до ферм, Дьявол носился от одного дома к другому, не давая себя поймать и проявляясь только в заразе, которую сам и разносил. Нематоды в глазу здорового пса, рак, поразивший семенники барана-производителя, кровь в молоке грудничков – все это были плоды его трудов.

По деревням, от Андерклаф и дальше по долине, поползли разные слухи, и хотя деревенские не особо удивлялись, что безбожников из Эндландс настиг-таки Окаянный, они обратились к своему священнику с просьбой о защите от козней нечистой силы. Священник, однако, был стар и немощен, и перспектива схватки один на один с Дьяволом его не прельщала, так что он попросил епископа прислать ему помощника, разумея под этим замену ему самому.

Новоприбывший, молодой священник с распятием и кропилом, отнесся к поручению скептически. Он видел себя в роли миссионера, несущего свет в темную долину. Местные, по его мнению, ничем не отличались от суеверных дикарей из колоний, которым повсюду мерещились духи: в облаках на небе, в грязи под ногами. Пожалуй, они заслуживали его жалости.

Но когда его глазам предстало зрелище разлагающегося скота, когда он увидел, как капает кровь из сосков кормилицы, его решимость ослабла, в то время как Дьявол наслал на долину бурю, бушевавшую несколько дней подряд.

Дома в деревне по самые окна занесло сугробами, заготовленные на зиму запасы дров и торфа быстро таяли. Церковь за мостом осталась без света и как-то скукожилась, а покойники на церковном погосте оказались захоронены по второму разу, когда долину и фермерские земли засыпало снегом. Люди вынуждены были взять животных в дом и разделить с ними тепло, чтобы те не замерзли. Поросята и охотничьи собаки спали на ковриках перед очагом. На кухне исходил паром молодой баран.

В эти дни не успевало рассвести, как тут же смеркалось, и люди начали умирать. Первыми ушли старики – зайдясь в кашле, они выплевывали легкие, как шкурки от помидоров. Дети сгорали в жару лихорадки.

Но еще хуже, самое плохое: говорили, что невозможно было узнать, кого Дьявол навестит в следующий раз. Он не оставлял следов на снегу, не стучал в дверь. Говорили, сам воздух и был Дьявол.

В Андерклаф местные обвиняли во всем фермеров Эндландс, да и сами фермеры начали задаваться вопросом, не навлекли ли они беду на долину тем, что пропустили какое-то предзнаменование, а оно и загноилось, как открытая рана. Ведь влетела же летним вечером галка в дом Кервенов. Она разбилась насмерть, ударившись о стену. И разве дети Дайеров не видели зайца, рывшегося в костях на церковном кладбище? А еще в ту субботу, в сентябре, когда было тепло, Джо Пентекост, в кураже после выпитого портвейна и гордясь собой, разбил стакан, когда произносил тост на свадебной трапезе своей дочери. Все смеялись, неловкость ему простили и ни о чем таком не подумали. А теперь они препирались насчет того, что нужно было сделать, чтобы избавиться от несчастья, насланного на них из-за пролитого вина. Только никто не помнил, каковы были обычаи на этот счет. На ум приходили, и то не полностью, какие-то старые предостережения, в соответствии с которыми они повыбрасывали в снег кошек и посыпали солью ступеньки на крыльце.

Все было тщетно. Тринадцать человек с фермы и из деревни умерли этой осенью. Их трупы, завернутые в одеяла, лежали в сараях и на задних дворах, дожидаясь, пока земля оттает достаточно, чтобы можно было их похоронить.

Брайардейльские топи

– Нет, расскажи мне другую историю, – требует Адам. – Эту я уже знаю.

– Но все истории в нашей долине начинаются с Дьявола, – говорю я.

– Расскажи что-нибудь новое, – возражает он. – Есть же такие, которых я еще не слышал. Ты знаешь их сотни.

За последние несколько лет я приобрел репутацию рассказчика, точно такую же, какая была у Старика, моего деда.

– Давай же, – настаивает Адам. – Расскажи про свое детство, когда тебе было столько же лет, сколько мне сейчас.

– Потом, – отвечаю я. – Мы же пришли сюда, чтобы пострелять бекасов, верно?

Он забавно кивает и гладит одной рукой Дженни по спине, а другой крепко сжимает мою ладонь.

– Тебе придется отпустить меня, Адам, – говорю я. – Иначе у нас ничего не получится.

Он отпускает мою руку, но не отходит ни на шаг, потому что ему необходимо чувствовать мой запах, и, склоняя голову набок, он слушает, как хлюпает вода в болоте.

Холодный весенний день подходит к концу, и последний свет уже покидает Топи, скользя через долину к пустошам и отступая на запад, к морю. Сумерки уже обесцветили покрытые вереском холмы, и надвигающаяся темнота усилила шум воды в Фиенсдейльском ущелье. Где-то во мраке река бьется о берега, срезанные ею же в прошлом месяце во время штормов, и теперь она петляет, устремляясь к черному массиву Салломского леса. Воздух, кажется, промок насквозь. Но Адам держится молодцом и не издает ни звука. Как и все мальчики его возраста, он гордится своей стойкостью: сыновья всегда хотят показать отцам, что способны выносить трудности без жалоб и слез. И все-таки мне понятно, почему он хочет, чтобы я что-нибудь рассказывал: ему надо отвлечься и скрыть, что он до смерти боится оказаться у самой воды.

– Помнишь, что я сказал тебе делать? – говорю я, закладывая один патрон за другим в двустволку Браунинга с прикладом из орехового дерева, доставшуюся мне по наследству от Отца.

– Сейчас? – интересуется Адам.

– Я скажу тебе когда.

Через пару лет я должен был бы начать учить его стрелять в Топях. Сам я уже в двенадцать охотился на вальдшнепов, голубей, фазанов – словом, на все, что годится в пищу. Адаму, конечно, никогда не придется стрелять из ружья, но это не значит, что он не сможет быть полезным. Например, он может стать моим загонщиком и поднимать из укрытий птицу.

Прижав приклад к плечу, я немного отстраняюсь от Адама, но как только он слышит мой голос дальше, чем ожидал, дальше, чем ему хотелось бы, он зовет: «Папа!» – и тянет руку к моей ладони.

– Я здесь, – говорю я. – Все в порядке. Воды поблизости нет. Делай, что я тебе сказал. Давай.

Он еще какое-то время стоит, повернувшись ко мне, а потом начинает хлопать в ладоши.

Из-за акустических особенностей звук раздается со стороны холмов, и испуганные птицы вылетают из своих убежищ. Этой хитрости меня научил Отец, а теперь ее освоил и Адам.

Бекасы поднялись из камышей и полетели низко над болотом. Их отражения в воде напоминали серпики коричневого цвета. Я прицелился немного выше и упустил одного – он растворился в сгущающейся тени деревьев, – но взял другого вторым выстрелом в тот момент, когда он появился на фоне белеющих соцветий рябины рядом с воротами. При звуке выстрела Адам вздрогнул. Бекас дернулся в полете и, очертив в воздухе дугу, упал где-то на поле, оставленном в этом году под паром.

– Держи ее, – говорю я, и он хватает Дженни за ошейник, прежде чем она успевает рвануться за птицей.

Нужно отучить ее от вредных инстинктов.

– Пусть сядет. Ну-ка, Адам, прикажи ей, – говорю я, вытряхивая пустые гильзы из ружья. – Пусть знает, кто здесь хозяин.

Он проводит рукой по хребту собаки, надавливая ей на задок, чтобы она опустилась на землю. Сумерки сгущаются, порывы ветра пригибают к земле тростник. Болото покрывается рябью. Дженни моргает и ждет команды.

– А теперь отпускай, – говорю я, и Адам издает тот особый звук, которому я его научил, что-то вроде чмоканья, и поднимает руку.

Дженни срывается с места, проползает под воротами, возбужденная запахом подстреленной дичи, и возвращается назад с растерзанной птицей.

Адам слышит, что собака вернулась, и чувствует ее запах, а она прижимается лбом к его ладони.

– Брось! – командует он, дотрагиваясь до зажатой в зубах собаки птицы.

Дженни не подчиняется, и тогда он пробует просунуть пальцы ей в пасть между челюстями.

– Не так, – поправляю я. – По носу.

Он одной рукой дотрагивается до ее скулы, а другой неуверенно шлепает ее, отчего собака только начинает рычать.

– Сильнее, – говорю я. – Иначе она ничему не научится.

Получив кулаком по морде, она делает, как ей приказано. Боль она запомнит и в следующий раз будет ожидать удара, увидев его поднятую руку, а потому откроет пасть, как только он скомандует. Она умница. У нее ласковый, добрый нрав. А голову бекасу она откусила скорее от восторга, чем по злобе.

– Оставь птицу галкам, Адам, – говорю я. – Нам хватит того, что есть.



Мы возвращаемся на ферму по тропинке, до коленей вымазавшись в грязи. Я держу Адама за руку. Он несет на плече старый кожаный ягдташ, принадлежавший когда-то Отцу. Не в силах удержаться, он запускает пальцы внутрь. Там подстреленные мной кряквы, и он дотрагивается до них, ощущая запах крови и воды на перьях. Когда мы вернемся на ферму, мы извлечем из птиц дробинки и повесим до утра в чулане. А потом, как я обещал, я научу Адама правильно потрошить их, чтобы запечь в печи.

– Уже стемнело? – спрашивает он. – Стало холодно.

– Почти, – отвечаю я. – Мама зажгла свет.

– А звезды зажглись? – продолжает он.

– Некоторые, – отвечаю я. – Орион. Большая Медведица.

Ему известна форма созвездий. Чтобы объяснить ему, я брал его за руку и водил его пальцем, очерчивая их форму.

– А луна полная или ущербная? – спрашивает он.

– Полная, – отвечаю я. – Совсем круглая.

У луны раздутое, удивленное лицо, будто у утопленника.

– А где она сейчас?

– За нами, – отвечаю я. – Поднимается над Тремя Сестрами. Поэтому мы отбрасываем длинные тени.

В другой раз он задал бы еще десяток вопросов, но сейчас он устал и неуклюжей походкой плетется по гравию, причем нарочно. Хочет, чтобы я взял его на руки. Хотя бы пока мы не дойдем до асфальта.

– Ну-ка, – говорю я и даю ему подержать сложенное ружье.

Он вешает его на руку. Ружье тяжелое, как пара свинцовых труб. Он поворачивается ко мне и широко улыбается. Как бы там ни было, а он точно знает, что ружье – это то, что ему нужно. Эта ферма принадлежит ему с самого его рождения, точно так же, как она стала моей, когда Мама родила меня. За его спиной – вереница предков, он знает это и представляет, как после него сюда придут его сыновья. В его возрасте я чувствовал то же самое. Но потом сбился с пути.

– Ну, так расскажи мне что-нибудь, – требует он. – Расскажи о Старике, а не о Дьяволе. У нас ведь есть сейчас время, правда?

Но суть в том, что одна история тянет за собой другую, потом третью, и во всех Дьявол играет важную роль.

Эндландс

Я всегда знал, что Старик умрет внезапно. Так перегорает электрическая лампочка и в ней внезапно темнеет стекло. Тем не менее, когда Отец позвонил ночью, чтобы сообщить мне эту печальную весть, я не мог не почувствовать, что уход Старика меня потряс. И сразу же ощутил, как далек теперь от фермы.

Я тогда жил в Саффолке, недавно женился и преподавал в школе для мальчиков, той, что рядом с болотами. В Эндландс мне удавалось выбраться не чаще двух-трех раз в год, и обычно я отправлялся туда подышать навозом в то время, когда на ферме больше всего нужны руки: на окот овец в Пасху, к сбору урожая летом или осенью, когда овец пригоняют с пастбищ. Собственно, мы с Кэт уже начали собираться – пора было ехать помогать с овцами, – когда за несколько дней до начала осенних каникул позвонил Отец. Загонять овец мне все равно придется, но уже после похорон.

Кэт, несмотря на грустные обстоятельства, с нетерпением предвкушала поездку. С ее работой – она работала в детском саду, где в период каникул всегда не хватало персонала, – ей никак не удавалось съездить со мной в Эндландс, и с Дайерами и Бисли, соседями-фермерами, она познакомилась только в день нашей свадьбы в июне. По большому счету, она и Отца-то едва знала. После помолвки мы пару раз ездили повидать его в Дербишир, куда он приезжал на ярмарку со своими четырехлетками, но это были короткие встречи за чашкой чая и сэндвичами между аукционами, и их с Кэт знакомство не шло дальше общих разговоров о ферме или об ее семье.

Он никак не отзывался о ней, ни хорошо, ни плохо, но чувствовалось, что она ему нравится. Не то чтобы я просил его благословения или нуждался в нем. С тех пор как я уехал из Эндландс, на ком бы я ни женился, по большому счету для фермы это не имело никакого значения. И все-таки он хотя бы предпринял усилия, чтобы познакомиться с Кэт.



Олдос Хаксли

А Старик, конечно, с ним не приезжал, так что впервые Кэт увидела его только в день нашего бракосочетания. И тем не менее, когда я сообщил ей о его смерти, она расстроилась, как и все в Долине, и в поезде беспрерывно задавала мне вопросы, огорченная, что ей уже никогда не доведется узнать его поближе.

Волшебница крёстная

– Прости, что не давала тебе покоя, – сказала она, когда мы расплачивались, выходя на последней остановке. – Мне просто хотелось узнать о нем побольше.

I

– Ладно, только Отца ни о чем не спрашивай, – отозвался я. – Он не станет говорить о Старике. Ему бы только поскорее покончить со всем этим.

Волшебница крёстная держала путь в дом семнадцать по улице Пурлье Виллас. Огромный, занимавший пол-улицы «даймлер» плавно катил вперёд, шурша шинами и сдержанно поблёскивая тёмно-синим лаком. («Как в волнах Галилейских мерцание звёзд» [1], — подумала Сьюзен. Всякий раз, глядя на тускло мерцавший «даймлер», она вспоминала эту строчку из «Еврейских мелодий».)

– Знаю, – сказала Кэт. – Я уже сталкивалась с этим.

Из-за кружевных гардин вслед автомобилю смотрели любопытные глаза — не каждый день под окнами предместья гарцует сорок лошадиных сил. У ворот номера семнадцать «даймлер» остановил свой гордый бег. Шофёр спрыгнул на землю и распахнул дверцу. Волшебница крёстная вышла из машины.

– Тут другое, – возразил я.

– Отрицание потери часто встречается, Джон, – заметила она, когда мы спустились на перрон. – Малышка Эмма Картер говорила о своем отце так, будто он жив, хотя прошло уже полгода.

Необычайно высокая и стройная, безупречностью наряда спорившая с модной картинкой, миссис Эскобар была сказочно, неправдоподобно элегантна.

Год назад у одной из девочек в детском саду умер отец, и Кэт взяла на себя заботу о семье. Она помогала с организацией похорон, от лица миссис Картер писала письма в страховую и банк и полностью погрузилась в домашние дела убитого горем семейства: следила, чтобы в доме было прибрано и все хорошо питались, выносила мусорное ведро и кормила кошек. Она пригласила Картеров на свадьбу, но для социальных мероприятий они тогда были явно не готовы, поэтому просто послали нам открытку. Это была самодельная картинка, которую почтальон доставил нам лично. Меня изобразили в виде человечка в цилиндре, а у Кэт были крылышки и нимб.

Сегодня на ней был чёрный костюм, отделанный по отворотам, на карманах и вдоль швов юбки узким красным кантом. Шею миссис Эскобар обвивал муслиновый шарф — его свободно свисавший меж отворотами жакета конец своими томными струистыми извивами напоминал плавник тропической рыбы. На ногах у миссис Эскобар были красные туфли, красною была отделка её перчаток и шляпы.

Каждый день, приходя с работы, она приносила с собой пару-тройку подарков от детей: проволочные поделки с блестками и отклеившимися в дороге кусочками свадебной фаты. Все они были более или менее одинаковыми: церковь, колокола, большое желтое солнце, – хотя в одном случае присутствовала еще плачущая девочка, а мы с Кэт держались за руки.

Выйдя из машины, миссис Эскобар вопросительно повернулась к открытой дверце:

– Что такое? – поинтересовался я.

— Ну что, Сьюзен, ты, кажется, не торопишься?

– О господи, это Оливия Браун, – сказала Кэт, поднимая глаза от доски, на которой она крошила лук. – Я сегодня утром полчаса убеждала ее, что ты не собираешься увезти меня от них.



Сьюзен, которая, согнувшись вдвое, собирала пакеты, сваленные на полу машины, подняла голову:

Дети, особенно девочки, хотели обладать ею всецело, их притягивали ее миловидность и та сестринская привязанность, которую она проявляла к ним. У нее на коленях они плакали, об ее рукава вытирали сопливые носы, ее волосы они заплетали цепкими пальчиками в косы, в ее ладони вцеплялись, когда наступало время идти домой.

— Да-да. Я сейчас.

Дети чисто по наитию сразу же делали ее главной в их жизни. Вот и Грейс, хотя она была намного старше подопечных Кэт, повела себя так же на нашей свадьбе. Единственная дочь Лиз и Джеффа Дайеров и единственный ребенок в Эндландс, она немедленно цеплялась за каждого, кто проявлял к ней хотя бы чуточку внимания. Весь вечер она тенью ходила за Кэт. Они вместе танцевали и подкидывали воздушные шары, сидели рядышком, опустив соломинки в один стакан с лимонадом, а если музыка становилась слишком громкой, говорили что-то друг другу на ухо. Когда Кэт, устав от туфель, сбросила их и ее очаровательные босые ножки замелькали то там, то сям, Грейс надела туфли и ходила в них весь вечер, пока нам не пришло время отправляться в отель рядом с аэропортом, где мы остановились. И когда все вышли из «Кинг Армс» на улицу проводить нас, Грейс дольше всех махала вслед отъезжавшему такси.

Она торопливо потянулась за букетом роз и горшочком foie gras [2] и, неловко повернувшись, уронила коробку с шоколадным тортом.

– Надеюсь, она не будет слишком грустить, – заметила Кэт. – Я старалась не слишком разочаровывать ее.

– По поводу чего? – спросил я.

— Ах, какая растяпа! — рассмеялась миссис Эскобар, и в её низком голосе задрожали прелестные насмешливые нотки. — Ну, выходи же. Робинс возьмёт пакеты. Робинс, я попрошу вас взять вещи, — добавила она уже другим тоном, поворачиваясь к шофёру. — Хорошо?

– Не знаю, с чего она это взяла, – сказала Кэт, – но бедняжке почему-то кажется, что теперь, когда мы поженились, мы переселимся на ферму твоего отца.

Миссис Эскобар, улыбаясь, смотрела на шофёра. Её взгляд был ласкающим, почти томным.

– И что ты ей сказала? – поинтересовался я.

— Хорошо, Робинс? — повторила она, словно просила о бог весть каком одолжении.

– Что мы приедем навестить ее, как только сможем, – ответила Кэт. – А что еще я могла сказать?

– Она тебе напомнит, ты же понимаешь?

Это была обычная манера миссис Эскобар. Самым деловым и официальным, самым случайным отношениям она любила придавать оттенок некоторой доверительной близости. С продавщицами она болтала об их сердечных делах, слуге улыбалась так, точно намеревалась произвести его в конфиданты или, ещё лучше, в любовники, с водопроводчиком рассуждала о смысле жизни, мальчиков-посыльных одаривала шоколадками, причём особенно хорошеньких целовала с поистине материнской нежностью. Ей нравилось, как она выражалась, «тесно соприкасаться с людьми», трогать руками чужие души, ощупывать их, вытягивать на свет чужие тайны. Ей было необходимо, чтобы все и всегда помнили о ней, обожали её, души в ней не чаяли. Но это не мешало миссис Эскобар выходить из себя, если продавщица не умела с полуслова понять её желание, набрасываться на слугу, если он недостаточно проворно являлся на её зов, честить нерасторопного водопроводчика «вором» и «мошенником», а мальчика-посыльного, который приносил подарок от неугодного поклонника, отпускать без шоколадки, без поцелуя и даже без чаевых.

– Да я не против, – отозвалась Кэт. – Ей одиноко.

— Хорошо, Робинс? — Взгляд миссис Эскобар говорил: «Сделайте это ради меня». У неё были узкие длинные глаза. Почти прямая линия нижнего века замыкала плавный изгиб верхнего. Взгляд этих голубых глаз отличался необычайной живостью и выразительностью.

– Насколько мне известно, она не стремится что-нибудь менять, – сказал я. – И быстро расстается с друзьями.

Шофёр был молод и не успел ещё освоиться с новым местом, он краснел и старательно смотрел в сторону.

– Она говорила мне, что ее дразнят, – возразила Кэт.

— Будет исполнено, мэм, — пробормотал он, поднося руку к фуражке.

– Все так говорят.

– Она думала, что я должна родить ребенка.

Сьюзен оставила наконец в покое торт и горшочек с паштетом и выбралась из машины, прижимая к груди свёртки и букет.

– Она и сейчас так думает?

— Ну, просто вылитая Снегурочка с подарками, — с шаловливой нежностью заметила миссис Эскобар. — Дай-ка я что-нибудь у тебя заберу. — Она выбрала букет белых роз, оставив Сьюзен апельсины, жареных цыплят, язык и плюшевого мишку. Робине открыл калитку, и они вошли в маленький садик.

– Двоих-троих, вообще-то, – сказала Кэт.

— А где Рут? — поинтересовалась миссис Эскобар. — Она, что же, не ждёт нас?

Такси заворачивало за угол, и Кэт напоследок помахала рукой.

В вопросе миссис Эскобар послышалось разочарование и сдержанный упрёк. Она явно предполагала, что её встретят у ворот и торжественно введут в дом.

– Она такая лапочка, – сказала Кэт. – Я буду скучать по ней.

— Может быть, ей было никак не оставить Малыша, — предположила Сьюзен, с беспокойством поглядывая на миссис Эскобар из-за груды свёртков. — Всё-таки, когда ребёнок, себе не принадлежишь.

И действительно, она скучала по Грейс.

Однако Сьюзен было очень неприятно, что Рут не вышла их встретить. Будет ужасно, если миссис Эскобар сочтёт Рут невнимательной и неблагодарной. «Ну, Рут, ну, выйди!» — просила Сьюзен, и от волнения пальцы у неё сами собой сжались в кулаки, а живот напрягся.

Из Испании Кэт отправила ей открытку, а во время долгой автобусной поездки по жаре в Гранаду она решила, что когда в следующий раз встретится с Грейс, то подарит ей медальон, который надевала на свадьбу, – тот старинный, подарок матери.

Кулаки и живот сделали своё дело — двери дома поспешно распахнулись, и на пороге появилась Рут с Малышом на руках.

Но теперь она везла с собой в Эндландс нечто лучшее и с нетерпением ожидала, когда встретится с Грейс, чтобы рассказать новость именно ей.

— Извините меня, пожалуйста, миссис Эскобар, — начала она, — дело в том, что Малыш…

Родители Кэт были в полном восторге, особенно Барбара, но я предупредил, чтобы она не ждала такой же реакции от Отца. Он не станет придумывать имя ребенку или предлагать украсить свободную комнату рисунками диких зверей.

Но миссис Эскобар не дала ей договорить. Её омрачившееся было лицо мгновенно просияло. Она чарующе улыбнулась, глаза ещё больше сузились, и от них венчиком разбежались крошечные морщинки, которые так и лучились приветливостью.

Здесь, на конечной станции железной дороги, облака низко нависали над холмами, окружавшими ряды домов и магазинчиков, дул холодный ветер, выстуживая улицы. Провинциальный городок Клисроу находился ближе всех к долине, и летом сюда приезжало немало народу поглазеть на замок или прогуляться вдоль реки, но в это время года шумные фургончики с мороженым уже исчезли, а рождественские огни еще не зажглись, и в местечке царил мрак, пропитывавший, как сырость, все вокруг.

— Встречайте Снегурочку! — провозгласила она, кивая в сторону Сьюзен. — Она привезла вам кучу подарков. А это — несколько скромных цветочков от меня.

Кэт села на скамейку, поставив свой дорожный чемоданчик на землю между ног, и подобрала лежавшую тут же рядом газету. Из заголовка на первой странице следовало, что на двоих детей в муниципальном районе Бернли напали собаки. Младшему из детей был только год. Все первую страницу газеты заполняла фотография происшествия. Как я понял, полиция предполагала, что собаки были натравлены на детей.

Она поднесла розы к губам, поцеловала их и дотронулась полураскрывшимися бутонами до щеки Рут.

Не говоря ни слова, Кэт сложила газету и положила на прежнее место. Она обвела взглядом улицу и коснулась живота. Изменения понемногу становились заметны. В шесть недель он – а Кэт не сомневалась, что это будет мальчик, – был размером с горошину, но у него уже сформировались глаза, позвоночник и пухлые выросты, которым предстояло превратиться в ножки и ручки. Уже скоро она ощутит внутри легкое шевеление, а месяца через два младенец начнет заявлять о себе при помощи пяток и кулачков.

Привокзальные часы показывали, что мы прождали полчаса, и я уже был готов прогуляться до автобусной остановки, чтобы посмотреть, ходит ли еще что-нибудь до долины, но тут послышался шум мотора, и на дороге показался отцовский «Лэнд Ровер».

— Ну а как поживает наш милый крошка?

Блеснули фары, и машина пристроилась позади стоявших шеренгой такси. Мотор ее продолжал сотрясаться под капотом. Отец ездил на этой машине много лет, а возраст «Лэнд Ровера» превышал мой собственный. Машина выработала свой ресурс до последней капли, как те бедные ослики в Испании, отвозившие тучных туристов к Альгамбре. Треснувшая фара была заклеена скотчем, синяя краска, напоминавшая мне канцелярские шкафы, вспучилась по краям. Бережливость – суровая госпожа, и Отец, до тех пор пока ему удается чинить свою колымагу при помощи запчастей от Эббота, не станет покупать новую машину.

Миссис Эскобар взяла ручку ребёнка в свою и поцеловала её. Мальчик смотрел на миссис Эскобар большими ясными глазами. Он смотрел очень серьёзно, и его взгляд казался требовательным и осуждающим, словно взгляд ангела в день Страшного суда.

– Прошу прощения, – произнес он, когда я открыл заднюю дверь. – Заезжал к Хейлвуду. Ты же знаешь, что он за тип. Приходишь за чем-то одним, а он тут же пытается всучить тебе кучу всякого барахла. Места хватает?

— Здравствуй, — произнёс он с детской важностью.

– В самый раз, – ответил я, пристраивая свою сумку и чемоданчик Кэт посреди рассохшихся ящиков с инструментами, всяческих сапог и перчаток, пустых мешков из-под корма, цепей, канатов и прочего хлама.

— Прелесть! — воскликнула миссис Эскобар и больше не обращала на мальчика внимания. Дети её не интересовали.

И тут же всегдашняя вонь, характерная для фермы, где всегда пахло соломой и дерьмом, как непрошеный спутник, заявила о своем присутствии, но Кэт сделала вид, что не замечает ее, когда втиснулась рядом со мной, захлопнув дверь с третьего раза.

— А как ты, моя милая? — спросила она, поворачиваясь к Рут и целуя её в губы.

– Как поживаете, Том? – сказала она, наклоняясь вперед, чтобы пожать Отцу руку. Кэт уже разобралась в нем, хотя внешне ничем это не обнаруживала, и понимала, что он бы смутился, если бы она обняла его.

— Всё хорошо, спасибо, миссис Эскобар. Миссис Эскобар внимательно оглядела Рут, придерживая её рукой за плечо.

Вот такая она, Кэт. Умеет обращаться с людьми и знает, как сделать так, чтобы они не напрягались.

— Ну, выглядишь ты, детка, чудесно, — заключила она, протягивая Рут цветы. — Ещё больше похорошела. Рут зажала пышный букет локтем свободной руки.

– Все будет нормально, если баран выздоровеет, – ответил он.

— Мадонна, настоящая мадонна! — воскликнула миссис Эскобар и добавила, обращаясь к Сьюзен: — Не правда ли, она очаровательна?

– Так он все еще болеет? – спросил я.

– Вроде бы идет на поправку, – сказал Отец. – Но пока трудно сказать. Лейт говорит, надо приглядывать за ним.

Сьюзен улыбнулась и довольно неловко кивнула. Всё-таки Рут была её старшей сестрой.

Зная Отца, я не сомневался, что он будет проверять состояние барана ежечасно.

— И до смешного юная, — продолжала миссис Эскобар. — Просто не верится, что она замужем и что у неё ребёнок. Detournement de mineur [3], да и только. Знаешь, милая, ты выглядишь моложе Сьюзен. Это ни на что не похоже.

– Мама и папа кланяются, – сказала Кэт. – Они очень огорчились, узнав о кончине Старика. На свадьбе им было так приятно с ним познакомиться и поговорить.

Рут стояла вся красная, совершенно смешавшись от громких похвал миссис Эскобар. Но не одна лишь скромность была виной её румянцу. Рут унижало это упорное подчёркивание того, что она моложава. Конечно, выглядит она как девчонка. Но ведь всё дело в одежде. Шьёт она себе сама, а так как ни на что другое не хватает ни времени, ни умения, то все платья получаются на один манер, нечто «в артистическом стиле» — прямые, на кокетке, без рукавов, из клетчатой или пёстрой холстинки, — она носила их поверх блузок. Точно школьная форма. Но что прикажете делать, если на приличное платье нет денег. И стрижка у неё как у школьницы, совершенно безобразная. Она сама это прекрасно понимает. Ну, а как быть? Не отращивать же волосы. С ними столько возни, а времени нет совершенно. Можно, конечно, постричься «под фокстрот», но тогда придётся всё время ходить к парикмахеру — подравнивать сзади, завиваться, а это стоит денег…

Нет, такой смехотворно юной она кажется только потому, что они бедные. Вот Сьюзен на пять лет её моложе, ребёнок в сущности, а выглядит старше. Что ж, на ней прекрасное платье от настоящего портного. В свои семнадцать лет она одета как взрослая женщина. Красивая стрижка, завивка. Миссис Эскобар дарит ей всё, что она попросит. Засыпает подарками.

По правде говоря, он тогда выпил одну за другой несколько пинт и только тогда перестал дуться. А потом его уже было не остановить. Это с его подачи все распевали в два часа ночи, когда официанты уже убирали помещение. Не человек, а кремень, говорил народ. Про такого второпях не забудешь.

Неожиданно для себя Рут почувствовала, что ненавидит и презирает эту счастливицу. Да если разобраться, что она такое? Комнатная собачонка в доме миссис Эскобар. Игрушка. Кукла, которую наряжают и заставляют говорить «мама». Какая жалкая роль! Именно жалкая. И всё же, думая о достойной презрения участи сестры, Рут сетовала на собственную судьбу, которая закрыла ей путь к радостям, доступным Сьюзен. Почему у Сьюзен есть всё, а у неё…

Но в следующую секунду Рут вспомнила про сына. Она порывисто потянулась к мальчику и поцеловала круглую розовую щёчку. Кожа была бархатистой и прохладной, как лепесток цветка. Сын напомнил ей о Джиме. Рут представила себе, как он поцелует её, когда вернётся вечером с работы. А потом она возьмёт шитьё, а он сядет напротив, наденет очки и будет читать ей вслух «Падение Римской империи» Гиббона [4]. Как она любила его в такие минуты! Даже то, как он выговаривал слово «персы». У него очень смешно выходило — «пэрсы». При мысли о «пэрсах» ей страстно захотелось, чтобы он оказался рядом с ней, здесь, сейчас, захотелось броситься к нему на шею и поцеловать. «Пэрсы, пэрсы», — твердила она про себя. Ах, как она его любит!

– Люди уходят, когда наступает их черед, – отозвался Отец. – Что тут сделаешь.

В порыве внезапной нежности, которая была ещё острей от стыда за давешние гадкие мысли и от охвативших её воспоминаний о Джиме, Рут повернулась к сестре.

Он глянул в зеркало, и машина тронулась. Кэт посмотрела на меня. Отец повел себя точно так, как мы оба ожидали, и, должен признаться, я был этому рад. Если бы он лил слезы и был многословен, я бы растерялся.

— Ну как ты, Сью? — спросила она. Сёстры поцеловались над свёртками с жареными цыплятами и языком.

&

Миссис Эскобар смотрела на сестёр с истинным наслаждением. Как они очаровательны — прелестные, свежие, юные. Она гордилась ими. Ведь они в каком-то смысле были творением её рук.

Проехав по мосту Эдисфорд над Риббл, мы выехали на длинную прямую дорогу к долине. Осень была в самом разгаре, и на сенокосных лугах, готовых к вспашке, паслись стаи ворон. С платанов и буков с каждым порывом ветра облетало все больше листьев, стоячая вода покрылась рябью. Пашни были убраны до следующего пахотного сезона, и волнистая поверхность открытых полей[1] простиралась до самых изгородей и опушки леса.

Девочки, которые росли в прекрасных условиях, даже в роскоши, вдруг осиротели и остались без гроша. Да они могли погибнуть, пропасть. О них и не вспомнил бы никто! Но миссис Эскобар, которая знала когда-то мать девочек, поспешила к ним на помощь. Бедные дети. Они переедут к ней. Она заменит им мать. Правда, Рут отплатила ей тогда неблагодарностью — взяла и вышла замуж за молодого Джима Уотертона. Миссис Эскобар всегда считала этот брак легкомысленным и поспешным. Уотертон сам был ещё мальчишкой, он не мог дать жене ни положения, ни денег. Что ж, Рут знала, на что идёт. С тех пор как они поженились, прошло уже пять лет. Миссис Эскобар всё ещё чувствовала себя немного обиженной. И тем не менее волшебница крёстная время от времени навещала обитателей дома на улице Пурлье Виллас, а их сыну стала самой обыкновенной, земной крёстной матерью. Между тем Сьюзен, которой было всего тринадцать, когда умер её отец, росла в доме миссис Эскобар. Теперь, в свои неполные восемнадцать лет, она была совершенно прелестна.

— Самое большое удовольствие в жизни, — любила говорить миссис Эскобар, — это делать добро ближнему. — И она могла бы добавить: «Особенно если ближний — прелестное юное создание, которое боготворит вас».

Об этих полях я думал, когда стоял в глубине классной комнаты в Черчмидс, мечтая о каникулах. Я ощущал некое беспокойство еще до того, как узнал о Старике. Не то чтобы я был как-то особенно несчастлив, занимаясь своей работой – мальчики в целом вели себя хорошо, им нравилось учиться, – но я постоянно ловил себя на том, что думаю об Эндландс чаще, чем раньше. С фермы я уехал, когда был едва ли старше моих выпускников, и, слушая во дворе их хвастовство по поводу воображаемых успехов у девушек из колледжа «Квин Мэри» или глядя, как они ковыряют свои прыщи на собрании в клубе, я начинал понимать, что принял когда-то решение, ничего толком не зная о жизни. Как и все подростки, я жаждал уехать из дому при первой же возможности, и мне вовсе не приходило в голову, что у этого поступка может быть своя цена. Но ведь у молодого человека должны быть свои привилегии, не так ли? Эгоизм. Невежество. Слепота…

— Милые дети! — сказала миссис Эскобар и, подойдя к сёстрам, привлекла их к себе. Она была глубоко тронута — подобные прекрасные чувства охватывали её в церкви, когда она слушала нагорную проповедь или притчу о неверной жене [5]. — Милые дети.

Если у Кэт и было когда-то похожее желание прокладывать в жизни свой собственный путь, она его подавила, в отличие от меня. Она пустила корни в Саффолке, на своем небольшом клочке земли. Она не была уроженкой Саффолка, нет, она родилась в Хэрроу, где Его преподобие выполнял обязанности викария в церкви Святой Троицы, но в Дунвике она жила с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать, и считала своим домом обширные поля и облака, так вдохновлявшие Констэбля[2]. Как она говорила, ей нравится смотреть вокруг. Так много Англии втиснули сюда, ради собственного блага нации, разумеется.

Её глубокий низкий голос задрожал, на глазах появились слёзы. Миссис Эскобар крепче прижала к себе обеих сестёр. И втроём, обнявшись, они пошли по дорожке, которая вела к дому. Сзади, на почтительном расстоянии, шёл Робинс, неся торт и foie gras.



Ясность обзора измерялась зданиями церквей, которые мы могли видеть из окна спальни. Когда шел дождь, дальше места работы Преподобного на другом конце деревни уже ничего нельзя было разглядеть, но в ясные дни взгляд достигал кремниевой башни церкви Святого Хуберта и скользил дальше, до серого горизонта, где плоская земля становилась морем.

II

– Если случится потоп, – предупреждал я, – мы будем брошены на произвол судьбы.

— А где поезд? — спросил Малыш.

Но она уже придумала, говорила она. Надо поднять дом на сваи. Это не поможет, убеждал я. Когда арктические льды растают, говорил я ей, вся страна начнет накреняться вдоль оси где-то в районе Дерби. Север поднимется, юг уйдет под воду. Еще пара-тройка десятилетий, и я буду добираться до работы на веслах, говорил я. Лучше уехать отсюда при первой возможности.

— Да ты только взгляни, какой чудесный мишка!



— Такой красивый, — поддакнула Сьюзен.

Она могла бы заметить, что шутки подобны крышкам на глубоких колодцах, хотя никогда не спрашивала, счастлив ли я. Вероятно, потому что знала, каков будет ответ.

Всякий раз, когда мы говорили с Кэт об Эндландс, она представляла мою прежнюю жизнь на ферме так, будто все это осталось навсегда в прошлом. Да, здесь мило и симпатично, ведь прошлое не может быть другим, правда? Но она сама здесь будет играть роль гостьи, и не более того. И ферма – никоим образом не то место, где она могла бы жить. Но когда она увидит Эндландс, она изменит свое мнение. Она почувствует, как бесценно это место. Так же бесценно, как дитя, которому предстоит появиться на свет к следующему сбору урожая.

Лица сестёр выражали смущение и тревогу. Ну кто это мог предвидеть? Малыш даже слышать не желал о мишке. Ему нужен был поезд, только поезд. А миссис Эскобар сама выбирала игрушку. Такой забавный медвежонок, так оригинально, можно сказать, художественно сделан — весь чёрный, плюшевый, глаза из чёрных пуговок с белыми кожаными ободками.

&

На проселочной дороге Отец выжал газ и ударил обручальным кольцом по рулю.

— Он и кататься умеет, — льстивым голосом сказала Рут и подтолкнула мишку. Мишка поехал по полу. — Видишь колёсики? — Малыш питал слабость к колёсам. Сьюзен протянула руку и пододвинула игрушку к себе.

– Глянь-ка, Джон, нет ли там моей зажигалки, – сказал он, и я, копаясь среди старых чеков и пластиковых пакетов, валявшихся на приборной доске, наткнулся на коробку разрывных пуль, купленных им у Хейлвуда.

– Господи, Отец, на кого ты собираешься охотиться с ними?

— А если потянуть вот за эту верёвочку, он зарычит. Сьюзен потянула за верёвочку. Мишка сипло мяукнул.

– Я видел оленей в пустошах, – ответил он.

— Хочу поезд, — не унимался Малыш. — Хочу поезд с гудком. — Он выговаривал: «с дудком».

– Оленей? – переспросил я. – Ты уверен? Я думал, они давно уже ушли отсюда.

— В другой раз, мой хороший, — сказала Рут. — А теперь пойди и поцелуй мишку. Бедный мишенька такой грустный.

Сам я не видел оленей в этих местах с тех пор, как закончил школу.

Губы у Малыша задрожали, лицо страдальчески скривилось, он собирался заплакать.

– Что плохого в том, что на пастбищах есть олени? – спросила Кэт. – Я не понимаю.

— Хочу дудок, — всхлипнул он. — Почему она не принесла мне дудок? — Он сердито ткнул пальцем в сторону миссис Эскобар.

– Мы не можем допустить, чтобы они приближались к овцам, милая, – ответил Отец. – Они разносят заразу. У меня уже есть больное животное, и я не хочу, чтобы заболели другие.

— Бедняжка, — сказала миссис Эскобар. — Мы обязательно купим ему «дудок».

– И что вы будете с ними делать? – продолжала спрашивать Кэт. – Отгоните их?

— Нет, нет, что вы, — взмолилась Рут. — Медвежонок ему очень нравится. Правда. Не понимаю, что у него за глупая фантазия.

Отец взял у меня зажигалку, которую я нашел под пачкой старых эвкалиптовых леденцов от кашля.

— Бедняжечка, — повторила миссис Эскобар.

– Боюсь, это будет нечто более окончательное, милая, – ответил он.

– Вы хотите сказать, что убьете их? – уточнила Кэт.

«Однако, — подумала она, — ребёнок совершенно не воспитан. Непростительно избалованный и уже blase [6]». A она столько сил потратила на этот подарок. Мишка — настоящее произведение искусства. С Рут необходимо поговорить. Для её же собственного блага и для блага ребёнка. Но она так обидчива. Глупо, что люди обижаются на такие замечания. Пожалуй, разумнее всего будет сказать Сьюзен, и пусть уж она в спокойной обстановке, когда никто им не будет мешать, поговорит с сестрой. Рут решила попробовать отвлекающий манёвр:

– Угу, – ответил Отец. – Так будет лучше всего.

— А какую миссис Эскобар тебе чудесную книжку принесла! — У неё в руках было новенькое издание «Чепухи» Лира [7]. — Нука, посмотри.

– Разве они ничьи?

Она пододвинула книжку поближе к Малышу и начала переворачивать соблазнительно яркие страницы.

– Ничьи или чьи-то, – отозвался Отец, – от них придется избавиться.

— Не хочу книжку, — сказал Малыш, который твёрдо решил страдать до конца. Но устоять против картинок он всё-таки не смог.

Он переключил скорость и, закашлявшись, стукнул кулаком по груди. Стало быть, легкие снова дают о себе знать. Каждый год в это время кашель возвращался, как исландские гуси на Брайардейльские топи, пока снег не погонит их дальше на юг.

— Что это? — мрачно спросил он, всё ещё стараясь делать вид, что ему неинтересно.

– Ты что, с таким кашлем отправишься в пустоши? – с недоверием спросил я.

— Хочешь, я тебе прочту один очень интересный стишок? — предложила миссис Эскобар, казня врага медвежьего племени своим великодушием.

– Правда, Том, кашель нехороший, – поддержала меня Кэт.

— Ах, пожалуйста! — с жаром воскликнула Рут. — Пожалуйста, прочитайте.

— Пожалуйста, — повторила Сьюзен.

– Бывало и похуже, и ничего, выжил, – отмахнулся Отец.

Малыш ничего не сказал, но когда Рут хотела передать книжку миссис Эскобар, попытался оказать сопротивление.

— Моя книжка, — сердито и громко пожаловался он.

– Пусть так, – настаивал я. – Но все-таки сходи к врачу. Наверняка ты сможешь записаться на завтра наутро, перед похоронами.

— Ш-ш, — шепнула Рут и, чтобы успокоить Малыша, погладила его по голове. Он выпустил книгу.

— Ну, что же мы будем читать? — спросила миссис Эскобар, перелистывая страницы. — «Пнги-Бонги-Бо»? Или «Побла, Скрюченные Ножки»? Или «Донга»? Или «Киску и Сыча»?

– У меня слишком много дел, – ответил он.

— «Донга», — предложила Сьюзен.

– А почему бы Джону не позвонить? – сказала Кэт. – Он договорится, чтобы доктор приехал к вам.

— Может быть, лучше про Киску и Сыча, — сказала Рут. — Это ему будет понятнее. Ты же хочешь послушать про киску, правда, мой маленький? Малыш кивнул, но без особого энтузиазма.

Он кинул на нее взгляд и слегка качнул головой. Врачей он не любил. Так было всегда. Единственный врач, посетивший ферму за последнее время, был тот, что объявил о смерти Старика.

— Умница! — сказала миссис Эскобар. — Ну конечно, мы почитаем ему про киску. Мне киска тоже очень нравится. — Она отыскала нужную страницу.

– Со мной все в порядке, – заявил он, доставая из-за уха самокрутку и закуривая.

— «Киска и Сыч», — прочитала миссис Эскобар особенно звучным, вибрирующим голосом. Миссис Эскобар изучала декламацию у лучших педагогов и очень любила выступать в благотворительных спектаклях. Она была незабываемой Тоской [8] в спектакле для Хокстэновской детской клиники. А её ортопедическая Порция [9]! А туберкулёзная миссис Танкери [10]! (Или нет, миссис Танкери, кажется, была для хроников.)

Лицо и волосы у него всегда пахли табаком. А еще соломой и сладковатой смесью отсыревшего дождевика и пота. Этот крепко настоявшийся дух так глубоко въелся в него, что, даже после того как он долго тер руки и лицо куском карболового мыла в раковине на кухне, его кожа почти сразу же снова начинала источать все ту же смесь запахов, и я не сомневался, что и в переполненном людьми помещении смог унюхать бы его через минуту.

— А сыч — это чего? — спросил Малыш.

По салону поплыл табачный дым. Отец зашелся в грубом кашле и только тогда опустил стекло. Он всегда слишком много курил, но в это время года, похоже, самокрутка постоянно была при нем. В октябре начинается очередной цикл воспроизводства овец, будущее стада зависит от очень многих вещей, и большинство из них он не мог контролировать. Овцы должны пережить весну и лето, не утонуть в топях и не подцепить болезнь, сено в амбаре должно хорошо дозреть, баран должен рваться покрыть овцу, а овца – быть готовой к спариванию. Но те проблемы, которые были ему подвластны, как, например, олени, решались быстро.

Раз уж миссис Эскобар прервали, она решила сперва прочесть стихотворение про себя. Читая, она шевелила губами.

Он снова закашлялся, и Кэт слегка толкнула меня локтем. Но уговаривать его показаться врачу было бесполезно. Жизнь в долине делала незлобивых людей упрямыми, а пожилых превращала в стариков. Особенно осенью.

— Сыч — это такая большая-пребольшая птица, — объяснила Рут, прижимая Малыша к себе. Она надеялась, что так он будет сидеть спокойнее.



Я по себе это вижу. Заметил за последние несколько лет на День Дьявола и при Загоне. Адам смеется над моей согбенной спиной и называет меня дедушкой. Не дают покоя суставы, и я вчитываюсь в этикетки на тюбиках с разными снадобьями в надежде, что они принесут обещанное облегчение. Болит то в одном месте, то в другом, боли возвращаются, как будто им от меня что-то нужно. Старик об этом всегда говорил.

— А сычи клюваются?

Вспоминаю, когда я был маленьким и холод и сырость сковывали его ноги так, что ему приходилось оставаться в постели, меня посылали к нему наверх с чашкой горячего чая, куда он в качестве лекарственного средства не забывал плеснуть виски из бутылки, всегда хранившейся у него под подушкой.

– Дай-ка ручонку, Джонни-паренек, – говорил он, зажав окурок в углу рта и вытаскивая рубашку из штанов.

— Надо говорить «клюются», мой хороший.

Он замечал, что я хочу понять, где у него болит.

– Слышишь? – продолжал он, прижимая мои пальцы к бедру. Когда он перемещал ногу, головка кости и суставная сумка терлись друг о друга, издавая сухой треск, как будто в суставе сыпался песок.

— Они клюются?

– Что это? – спросил я.

– Баран разбил, – сказал он, и окурок дернулся у него во рту. – Череп у него – что тебе хренова шар-баба. Смотри, Джонни-паренек, никогда не забывай, что с барана нельзя глаз сводить.

— Нет, если люди их не трогают.

Со Стариком всяких бед случалось больше, чем с кем бы то ни было в долине, и не обязательно по его бесшабашности, хотя пару шрамов он получил во время бурных ночей в «Пастушьем посохе», а потому, что он принадлежал к поколению, которому свойственно было работать руками, а не применять машины. Он топором рубил деревья в ясеневой роще. И овец он стриг вручную, как это делал его отец, Джо Пентекост, теми же самыми ножницами, не потерявшими за сотню лет упругости пружины. А вскоре после свадьбы ему пришлось надеть обручальное кольцо на правую руку, после того как разъяренная свинья, принадлежавшая Бисли, отгрызла почти целиком его «священный палец» (как он сам его называл). В ходе естественных процессов кольцо (раз уж не сам палец) в конце концов вернулось к нему, и Старик, промыв его под краном во дворе, снова надел его.

— А как люди их трогают?

– Вот ужас! – поразился я.

– Твоя бабуля сотворила бы со мной нечто похуже, чем эта свинья, если бы я не нашел кольцо, – изрек Старик.

— Ш-ш, — шепнула Рут. — Давай послушаем. Сейчас миссис Эскобар прочтёт нам очень интересную сказку про киску и сыча. Миссис Эскобар между тем изучала стихотворение.