Отвернувшись от Купера, она посмотрела на дорогу. Он чувствовал себя так, будто она смешала его с грязью одним простым пожатием своих хрупких плеч. Купер шел за ней, держась на шаг позади, и, глядя ей в затылок, пытался догадаться, что она задумала.

Он знал, что их отношения развиваются неправильно. Он пытался стать ее другом, когда она только появилась в эдендейлском отделении и никто не обращал на нее внимания. Точно, неправильно. Но что-то в ее манере держать себя, в том, как она двигалась, разговаривая с ним, подсказывало ему – ситуация не так проста. Ситуация всегда не так проста, как кажется.



Всю дорогу к Партридж-кросс Диана Фрай готовила себя к встрече с Беном Купером, словно мантру повторяя про себя: «Просто держи его на расстоянии. Не позволяй ему влезть в душу». Она понимала, что лучше всего сосредоточиться на работе и вообще не разговаривать с ним. И тем не менее ей все-таки потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки, когда она обнаружила, что Купер одиноко стоит в стороне, смотрит на нее и ничем не пытается привлечь ее внимание. И еще она обнаружила, что, как обычно, просто не в силах помешать ему начать свою пустую болтовню, которая бесила ее.

– Что, твой перевод не удался? – поинтересовался Купер. – Что-то пошло не так?

– Перевод просто задерживается, не более того. Административные проволочки. Так что придется вам еще какое-то время меня потерпеть.

– А я и не возражаю.

Фрай подозрительно глянула на Купера. Но он, как всегда, казалось, говорил только то, что думал.

– Ладно, оставим это, – сказала она. – У нас много дел.

Фрай осмотрела центр проката велосипедов. В тумане, все еще висевшем над насыпью, каменное здание с выставленными рядом разноцветными велосипедами напоминало картинку из детской исторической книги и очень подходило к той атмосфере нереальности, которая царила вокруг, но с этим Фрай уже ничего не могла поделать. В Бирмингеме такое место давно бы разровняли и проложили по нему новую автомагистраль.

– Так это и есть Партридж-кросс, – сказала она. – Я думала, что это была шутка. Звучит как что-то из «Лучников».[7]

– Здесь когда-то располагалась железнодорожная станция линии Хай-Пик…

– Знаешь, лучше прибереги эти сведения для туристов.

Она ждала, что Купер обидится. Но он только поднял брови.

– Диана, я понимаю, что наши отношения не задались, но это не должно мешать нашей совместной работе, – сказал он.

Фрай терпеть не могла, когда он вел себя лояльно и благоразумно. Она предпочла бы видеть его негодующим. Она получила должность, которую этот всеобщий любимчик-детектив считал своей, и, естественно, он должен был негодовать на нее.

Фрай вздохнула.

– У нас есть карта или что-нибудь в этом роде? – спросила она.



Они знали, что Дженни Уэстон выехала с Партридж-кросс за час с четвертью до своей смерти. Она направилась на восток по трассе Хай-Пик – удобной гравийной дороге, над которой склонились старые деревья, а вдоль обочины росли чахлые кустики ежевики и крапива. Дженни должна была проехать по А515, прежде чем, свернув с трассы, пересекла старую римскую дорогу и начала подъем на Рингхэмскую пустошь.

Туман понемногу рассеивался, когда Купер и Фрай отправились в путь, оставив позади центр проката. В небе пронесся, оставляя белый след, реактивный лайнер, направлявшийся к Уэст-Мидлендскому аэропорту. Где-то вдалеке, на ферме, лениво гавкнула собака. Если не считать этих звуков, стояла такая неестественная тишина, что, когда мимо пронеслась стайка голубей, шум их крыльев показался не менее громким, чем звук лайнера.

Но на дороге уже начали появляться люди. Пожилая женщина в фиолетовой синтетической куртке и нелепых желтых брюках совершала утреннюю пробежку трусцой. Следом за ней, тяжело пыхтя, бежали две большие лохматые собаки. Купер остановил ее и задал несколько стандартных вопросов – была ли она здесь вчера днем, видела ли она эту велосипедистку. С этими словами он показал ей фотографию Дженни Уэстон, которую дал ее отец, и описал велосипед и одежду. Если нет, кого еще она видела? Женщина очень старалась припомнить, но ничем помочь не могла. Подозвав собак, она потрусила дальше.

Стали появляться прогуливавшиеся пары, а один раз даже попалась небольшая группа из шести человек. Все они приветствовали детективов еще до того, как их просили остановиться и ответить на вопросы.

– Неужели так заметно, что мы из полиции? – с беспокойством спросила Фрай.

– Нет, просто здесь так принято – люди делятся своим хорошим настроением.

Фрай фыркнула. Потом они встретили одинокого мужчину в шерстяной куртке с капюшоном, с темными грязными волосами. Глядя себе под ноги, он медленно брел мимо. Взгляд Фрай потемнел, а плечи напряглись. Поравнявшись, мужчина нервно взглянул на них.

– Доброе утро, – произнес он.

Купер начал было задавать ему рутинные вопросы, но мужчина объяснил, что раньше не бывал здесь. Купер отпустил его восвояси, но, когда они отошли на несколько ярдов, Фрай остановилась.

– Мне не нравится, как он выглядит, – сказала она. – Надо его проверить.

– Зачем? Наверняка какой-нибудь любитель птиц.

По обеим сторонам плавно поднимавшейся в гору дороги открывался вид на поля. Но через полмили пейзаж изменился. Поля сменились скалистым ущельем с отвесными стенами из крошившегося известняка. Грубые взрывы при постройке железной дороги оставили в скале острые каменные выступы. На покрытые ежевикой склоны невозможно было взобраться, а в глубоких расщелинах и среди каменных глыб можно было играть в прятки.

Они находились еще довольно далеко от того места, где Дженни Уэстон начала подъем на Рингхэмскую пустошь. Там, впереди, – оградительная полицейская лента и посты, не позволявшие зевакам приближаться к месту преступления.

– Ловим зайца, да? – усмехнулся Купер.

– Придется выполнить и эту работу, хотя в ней мало интересного.

– Надо хорошенько разобраться в жизни Дженни. Не где она оказалась, но почему она оказалась здесь.

– Это стандартная процедура.

Впереди по курсу находился туннель – черная тень, нависшая над дорогой. Зелень, залитая ярким солнечным светом на другом конце туннеля, лишь подчеркивала ту темноту, через которую им предстояло пройти. Когда Купер и Фрай вошли в туннель, они почувствовали, что почва под ногами, изрытая велосипедными шинами, стала мягче. В середине стены и свод были укреплены неотесанными досками и железными балками. Вода капала с потолка и сбегала струйками по деревянным стенам. Чтобы не попасть под брызги, нужно было постоянно осматриваться.

– Ты занимаешься делом по предыдущей жертве, да? – спросил Купер.

– Да, работаю с Мегги Крю.

– Если на нее напал тот же человек, то получается, Крю – наша главная надежда. Она единственный свидетель.

– Главный свидетель, – сказала Фрай. – Если дело дойдет до опознания, то вся надежда на нее.

– А по-моему, она главный свидетель только потенциально.

– Почему?

– Она же не может ничего вспомнить. Или что-то изменилось?

– Знаешь, не все так просто, – сказала Фрай.

Туннель прорезал скалы в центре ущелья. В известняке виднелись прожилки розового гнейса. Местами между камнями рос папоротник, одинокая карельская березка пыталась укорениться на высоком уступе. Лишь звук падавших капель и их собственных шагов нарушал тишину. Вдруг в тишине раздался громкий шорох. Обернувшись, они увидели, что сзади несется велосипедист, с опущенной головой и лицом, скрытым аэродинамическим шлемом. Он промчался мимо так быстро, что остановить его не было никакой возможности.

В обтесанных каменных стенах туннеля повсюду виднелись выбоины, заделанные кирпичами. По обеим сторонам дороги напа́дало столько камешков, что становилось немного жутко от мысли, что туннель медленно, но верно обваливается. За обшивкой также скопились груды камней, отколовшихся от известняковых стен, и только отсыревшие доски и ржавое железо не давали им засыпать всю дорогу.

– Не все так просто? Что ты имеешь в виду? – спросил Купер.

– А то, что воспоминания о происшедшем у нее, безусловно, сохранились. Хотя многие придерживаются противоположного мнения. Ее сознание держит эти воспоминания под спудом, поскольку они слишком угнетают. В результате травмы отрезок ее жизни в несколько часов до и после происшествия превратился в чистый лист. Но, вероятно, существуют какие-то стимулы, какие-то условия, при которых эти воспоминания могут всплыть на поверхность. Нам необходимо найти такой стимул. Звук, запах, какой-то знакомый образ – мы не знаем, что это может быть.

– Вряд ли можно надеяться на такое, если только мы не поставим ее лицом к лицу с напавшим на нее человеком. Диана, ты же понимаешь, это единственный реальный путь.

Она пожала плечами.

– Консультанты пытались помочь, но стресс слишком сильный. Пока нам запрещено принуждать ее работать с психиатром.

На дневную прогулку вышли семьи, и людей на дороге значительно прибавилось. Купер и Фрай перешли на другую сторону и начали взбираться на пустошь. Они остановились только раз – чтобы взглянуть на поле, где трудился Виктор Макколи, рабочий с фермы, видевший Дженни на велосипеде сразу после половины второго.

Они уже поднялись выше последних клочьев тумана, и Купер окинул задумчивым взглядом бескрайнее вересковое поле. Он не очень серьезно воспринимал эту Диану Фрай, болтавшую о стимулах и противоположном мнении. Это звучало как-то не так. Интересно, не ходила ли она в последнее время на учебные курсы?

– Дженни скончалась у Девяти Девственниц, вон там, – сказал он. – Но мы не знаем, какой дорогой она ехала через пустошь.

– Какой бы дорогой она ни ехала, прошло почти три четверти часа с того момента, как Макколи видел ее.

– Хорошо. Получается, что она поехала длинной дорогой – в сторону Кошачьих Камней и Хаммондской Башни.

– Тогда идем туда.

Они пошли через беспощадно продуваемую пустошь. Однообразный ландшафт, где взгляду совершенно не за что зацепиться, наводил на размышления, от которых невозможно было спастись. Равно как и от присутствия человека, шедшего рядом.

Когда они добрались до Кошачьих Камней, казалось, ветер, завывавший между скал, усилился. Купер поежился, а Фрай только подняла повыше воротник. На Рингхэмской пустоши не было никаких признаков жизни, если не считать растительности, уже пожелтевшей и засохшей. У крутого обрыва на восточном конце пустоши виднелись очертания башни, все пространство перед которой было полностью открыто.

– Может, это испытание, Диана, – сказал вдруг Купер.

– Ты о чем?

– О том, что тебе подсунули Мегги Крю. Тебе досталась самая сложная работа. Например, запихивают тебя в медную трубу и смотрят, сумеешь ли ты выбраться с другого конца.

Сначала он подумал, что она оставит его слова без ответа. Фрай прошагала еще несколько ярдов, сосредоточенно глядя прямо перед собой и не обращая внимания на прелести окрестного пейзажа.

– Если я захочу, – сказала она, – я справлюсь с чем угодно.

Глава 10

Бену Куперу был хорошо знаком страдальческий вид. И именно так выглядела Ивонна Лич – как женщина, уставшая на протяжении многих лет бороться с ударами судьбы.

Но было тут и нечто большее. В ее глазах застыло выражение, которое Купер так часто видел у своей матери. На свете есть женщины, которые в силу некоторых причин берут на себя роль страдалицы, словно таков их удел. Одно время Купера так расстраивала эта черта характера матери, что он начинал испытывать злость, хотя уж на нее-то следовало злиться меньше всего. Прошли годы, и злость ушла. Взгляд миссис Лич вернул воспоминания.

– Простите за беспокойство, миссис Лич. Ваш муж сейчас дома?

– Нет. Я не знаю, где он, – ответила она.

– Может, он на ферме?

– Может быть.

Она задерживала Бена во дворе, оттесняя его от порога, так что ему пришлось отступить туда, откуда он не мог заглянуть в дом. Ее оборонительные действия Купера не удивили. Многие из мелких фермеров, чьи угодья располагались в горной местности, зарабатывали мало, особенно если в семье были дети. Но когда дела начинали идти совсем плохо, зачастую весь груз проблем падал именно на женщин; женщины первыми переживали тот внутренний надлом, который мог развалить их семьи и даже жизни. Они всегда пытались скрыть свое тяжелое положение. Но если имеешь свой опыт, то вполне можно научиться подмечать маленькие недвусмысленные сигналы бедствия.

– Я заметил, что «лендровера» во дворе нет, – сказал Купер.

– Тогда, наверное, он уехал.

– Вы знаете куда, миссис Лич?

Она пожала плечами.

– Он не всегда говорит мне, куда направляется. С какой стати?

В голосе Ивонны прозвучала вызывающая нотка, и Купер пригляделся к ней повнимательнее. Одежда хотя и старая, но чистая и аккуратно выглаженная. Волосы с проседью довольно давно не видели парикмахера, но были аккуратно причесаны и завязаны в узел. Купер заметил, что утром она даже потрудилась накраситься: на губах виднелись две неровные красные линии, а на щеках – следы пудры.

– Когда ваш муж вернется, передайте ему, пожалуйста, что мы хотели бы снова с ним поговорить, – сказал он.

Тут миссис Лич улыбнулась, улыбнулась на удивление ликующей улыбкой, хотя губы ее слегка дрожали. Купер спрашивал себя, не находится ли она на грани истерики, не подошла ли она к самому краю. Ему хотелось задержаться на какое-то время и поговорить с ней, посоветовать ей обратиться за советом к врачу, пока еще не слишком поздно. Хотелось объяснить ей, что «слишком поздно» – это самые печальные слова, какие существуют в языке. Но он не мог. Это не входило в его обязанности.

– Когда вернется, – повторила она. – Да, конечно, я скажу ему, когда он вернется.

– А как ваши мальчики?

Ее взгляд стал удивленным, даже немного расстроенным, словно ей только что сообщили плохую новость.

– Что?

– Уилл и Дагги, ведь их так зовут? Я видел их на днях. Отличные ребята.

– Да. – Миссис Лич вынула из кармана носовой платок и принялась теребить его, подозрительно поглядывая на Купера.

– Они ухаживали за хорошей телочкой. И сказали, что ее зовут Куколка.

– Да, она участвовала в выставке в Бэйкуэлле.

– И выиграла приз.

– Мальчики так радовались, – сказала она. На последнем слове ее голос внезапно повысился, как будто Ивонна потеряла над ним контроль. Она скрутила платок и начала тереть им губы.

– Уверен, вы ими гордитесь.

Миссис Лич кивнула.

– Так они что, в школе? – снова спросил Купер.

Она издала через платок неразборчивый звук, в котором слышался утвердительный ответ.

– Сколько им лет?

– Шесть и девять – нет, десять.

– Значит, оба еще учатся в начальной, в Каргриве, – сказал он.

Она кивнула.

– В будущем году Уилл, наверное, пойдет в среднюю школу? Отсюда ездят в Матлок или в Бэйкуэлл?

– Я не помню.

Купер обернулся. Диана Фрай нетерпеливо ждала у ворот, с отвращением разглядывая навоз во дворе. Это была просто грязь, оставленная копытами коров, когда те возвращались с заливных полей в доильню. Но ее уже давно следовало убрать. «Рингхэмский хребет» имел вид фермы, которая знавала и лучшие времена, – дом и сараи находились в приличном состоянии, а замеченный Купером в поле трактор был почти новым. Но под навесом стоял брошенный обгорелый пикап, а двор, похоже, не убирали несколько дней.

– Все хорошо, миссис Лич? С вами все в порядке?

Ивонна Лич, усмехнувшись, окинула его удивленным взглядом.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Мы отслеживаем перемещения женщины, которую убили вчера на пустоши. Она вполне могла проезжать здесь.

– Да что вы?

Она снова поднесла руку ко рту и на мгновение прикрыла его – видимо, чтобы скрыть неуместную улыбку или какое-то другое выражение – какое именно, Купер не мог сказать. Глаза женщины определенно не улыбались. Он принялся описывать Дженни Уэстон. Затем показал миссис Лич фото. Взяв снимок в руки, Ивонна долго разглядывала его. Когда она вернула карточку назад, угол фотографии был измазан губной помадой.

– Нет, нет, – поспешно проговорила она. – Я никогда не видела ее.

– А вы вообще видели кого-нибудь на этой дороге? Вчера днем?

– Здесь всегда ходят люди. Эта дорога ведет к шоссе. Но мы не обращаем на них внимания, если нас не беспокоят.

– А вчера, наверное, было довольно тихо. Не очень много народу.

– Да. Тихо.

– Я вот подумал, что если народу было немного, то вы могли кого-нибудь запомнить.

Казалось, Ивонна Лич потеряла интерес к разговору, а может, просто о чем-то задумалась.

– Была ведь еще одна. Несколько недель назад.

– Да. Скорее всего, на нее напали около Кошачьих Камней. Где-то рядом с башней.

– Знаете, а это я ее нашла. В тот раз.

– Да, конечно, нам это известно.

– Она была в ужасном состоянии. Кто мог такое сделать?

– Боюсь, пока мы не можем ответить на этот вопрос.

– А в этот раз преступник тот же самый? – спросила она. И снова прикрыла рот, но теперь двумя руками, словно боялась, что не справится с ним.

– Боюсь, все, что мы можем сейчас сказать, это то, что мы не знаем, – ответил Купер.

Он видел, что в результате манипуляций с платком ее губная помада сошла полностью, осталось лишь маленькое пятнышко в уголке губ. Он повернулся, чтобы уйти. Но, проходя по двору, Купер оглянулся и увидел, что Ивонна Лич опять достала платок и нервно трет им рот.

Было очевидно, что женщина попала в беду, но чем он мог помочь ей? Еще в прошлый раз, разговаривая с Уорреном Личем, он обратил внимание на состояние его жены, но вряд ли мужчина стал бы слушать его. Можно было бы обратиться в службу социальной поддержки и заявить, что его беспокоят условия проживания двоих мальчиков. Но он знал, что от его беспокойства будет мало толку – там с головой завалены более срочными вызовами. Эта служба была так перегружена работой, что зачастую реагировала на сигнал, лишь когда случалась беда. Они приходили на помощь, когда было уже слишком поздно.

Бен Купер понимал это. Полиция действовала так же.



Диана Фрай почувствовала облегчение оттого, что Купер наконец унялся. Она была убеждена, что они зря теряют время. Разгадка явится откуда угодно, только не из скитаний по пустоши. Между смертью Дженни Уэстон и предшествовавшим инцидентом явно прослеживалась связь: на Мегги Крю напали среди Кошачьих Камней, а это всего в полумиле от Девяти Девственниц. Обе, Мегги и Дженни, – одинокие, ничего не подозревавшие женщины. Одна не в состоянии описать напавшего, вторая мертва. Хуже всего, если они стали жертвами случайно. Убийство незнакомого человека означает, что нет свидетелей и нет мотивации. Отсутствие связи между жертвой и убийцей заводит расследование в тупик.

Вот почему им нужна Мегги Крю. Наступит ее время, и она опознает преступника. Ее воспоминаниям придется вернуться.

Поднявшись выше по дорожке, они встретили детективов Тони Гарднер и Дэнни Бойла, которые шли им навстречу по тому же пути – от каменного круга с заходом к Хаммондской Башне. Они кивнули друг другу и согласились, что только впустую тратят время. Потом они все вместе направились назад к Девяти Девственницам, где группа полицейских охраняла огражденное лентой место преступления.

Фрай смотрела на камни и не могла понять, вокруг чего поднималась такая суета. Есть множество гораздо лучших мест, чтобы провести ночь, даже если все, что вам надо, – раздеться догола, развести костер и покурить травки.

– Этакий маленький Стоунхендж? – произнесла она вслух. Но Купер не заглотил наживку.

У одного камня был плоский верх, и Фрай решила, что он достаточно большой и удобный, чтобы посидеть на нем. Но потом она вспомнила о вещественных доказательствах, которые криминалисты собрали между камней, и сообразила, что плоский камень могли использовать не только для того, чтобы просто на нем сидеть. Она вновь взглянула на Купера.

– Девять Девственниц? У вас, местных жителей, весьма богатое воображение.

Купер снова никак не отреагировал. Немного постояв, они пошли в южном направлении, к тому месту, откуда открывался вид на деревню Рингхэм-Лиз. Ковер из листьев устилал дорожку, в песке, словно осколки стекла, сверкали крошечные кристаллы кварца. Березы тихонько шелестели пожухлой листвой, и парочка соек перелетала с дерева на дерево. Теперь стало заметно, как много людей расхаживает по пустоши. Рядом с дорожкой стоял невысокий толстяк в зеленой дутой куртке, дожидаясь, пока они поравняются с ним. Он возбужденно уставился на Фрай.

– Где ее одежда? – выпалил он.

– Одежда?

– Не останавливайся, – произнес Купер, глядя прямо перед собой.

Фрай хотела задержаться и расспросить низенького толстяка, но последовала за Купером, который свернул по вереску на кроличью тропку. Жесткие стебли растений цеплялись за ноги. В одном месте она заметила выжженный участок в несколько квадратных ярдов. Черные обгоревшие стебли хрустели под ногами, когда на них наступали, а слой пепла почти до основания смыл дождь.

– Бен, подожди.

Купер неохотно остановился.

– Это всего лишь один из местных психов. Их здесь полным-полно на милю вокруг. Пусть ими занимаются полицейские, которые поставлены в караул.

– Я не доверяю таким людям. Они больные.

– Верно. Но он наверняка уже есть в базе психиатров.

– А это что за чертовщина?

– База психиатров? Ну, это сложно объяснить…

– Нет – вот это!

Фрай указала на гриб, выросший на стволе дуба. Никогда раньше она не видела ничего подобного: бледный и выпуклый, он напоминал побелевший от дождя человеческий орган. Она робко коснулась его рукой. На вид гриб казался жестким, но под пальцами продавился, как ломоть свежего хлеба – белого хлеба, без отрубей. Сверху гриб был сухим, а снизу – холодным и влажным и легко подавался под нажатием пальцев.

Потом она заметила на земле множество других грибов самого разного вида. Одни были похожи на собачьи какашки, только черные и отломанные на концах, словно полусъеденные, другие – на камни, третьи – на чашки или даже на человеческие уши.

Фрай с отвращением уставилась на них. Она не могла поверить, что на эту пустошь можно явиться ради собственного удовольствия. Здесь не было ничего такого, что можно было бы посоветовать нормальному человеку – разве только извращенцу или упырю, которых притягивает к себе смерть и всякие эксцентричные штучки.



Бен Купер свернул еще раз и раньше Фрай оказался у края плато, отвесно уходившего вниз, в долину. Стоя над обрывом, он почувствовал, как от ледяного ветра у него перехватывает дыхание и совсем закоченели уши. Казалось, один только шаг вперед – и ветер подхватит и понесет его над пестрыми полями и острыми зубьями скал.

Куперу были видны люди на пустоши, поодиночке и вдвоем пробиравшиеся сквозь заросли вереска и папоротника. Но чувство одиночества и оторванности, ощущение, что ты ни от чего не зависишь и ничего не ждешь, не проходило. Становилось понятно, что Дженни Уэстон нашла в этой пустоши.

– Здесь так холодно и мрачно, – сказала Фрай, подходя к Куперу. – Как называется паб в Рингхэме, где можно будет перекусить?

– «Друид», – ответил он, возвращаясь к земным заботам.

– Ох уж эти викторианцы с их романтическим складом ума! Все, чему есть хотя бы несколько лет, должно быть связано с древними британцами и друидами. На самом-то деле эти скалы по большей части принес сюда ледник, а такие формы им придала жуткая здешняя погода.

– Я ведь не возражаю.

– Но прозвучало разочарованно. В чем-то ты и сам викторианец, а, Бен? Романтик в душе?

– В деревню можно пройти по Южному карьеру.

– Прекрасно.

Фрай повернулась и начала спускаться по тропе, а Купер в отчаянии покачал головой. Дженни Уэстон допустила всего лишь маленькую ошибку. Но оказавшуюся самой большой в ее жизни. Зачем ей понадобилось ехать сюда в начале ноября? Это время года было одним из наиболее спокойных: даже супружеские пары пенсионного возраста уже сняли свою прогулочную обувь, включили обогреватели и поудобнее устроились на диванах перед телевизорами, чтобы пересмотреть все снятые за лето видеокассеты. А Дженни почему-то позволила подойти к себе слишком близко не тому человеку. Так много ошибок. Казалось, она прямым путем шла к тому, чтобы уничтожить себя.



Пару минут спустя Купер преодолел несколько последних футов по склону, который вел в Южный карьер. Диана Фрай едва поспевала за ним.

– Здравствуйте. А это что такое? – сказал он.

В отличие от Верхнего карьера, гладкое песчаное дно этих заброшенных выработок было свободно от обломков скальной породы. Въезд с дороги был открыт, и иногда туристы ставили там машины. Склоны здесь были не слишком высокими, и по узкой тропинке вполне можно было взобраться на пустошь. Посетители парка обычно резко останавливали машины перед крутым спуском в нижнюю часть карьера, опасаясь, что не смогут выехать обратно или что колеса соскользнут с дороги.

На каменистом дне самой глубокой части карьера стоял фургон. Водитель, пригнавший его сюда, отыскал плоский участок, где когда-то камень грузили в вагоны. Склоны карьера полностью закрывали это местечко примерно в пятидесяти ярдах от въезда, и оно совершенно не просматривалось, если не заглядывать туда специально.

– Старый «фольксваген-транспортер», – сказал Купер. – Удлиненная колесная модель. По номерным знакам получается старше двадцати лет. Но ты взгляни на шины! Эта штуковина стоит здесь уже давно.

Фрай достала свою рацию.

– Пусть проверят номера на предмет угона.

Купер осторожно обошел фургон. В машине, кроме задних дверей, сбоку располагалась еще одна грузовая дверь. Задние стекла были закрашены, как это обычно делают рыночные торговцы, стараясь спрятать товар от любопытных глаз. Бен подошел к двери со стороны водителя и заглянул в кабину: потертые, потрескавшиеся сиденья, в углу, между боковым окном и приборной доской, сверкала внушительных размеров паутина. Старая занавеска за сиденьями скрывала внутренности грузовика.

– Сейчас проверят, – сказала Фрай. – Он заперт?

– Я еще не смотрел.

Купер вынул из кармана бумажный платок и протер хромированную ручку дверцы; ее металл потускнел и уже начал покрываться ржавчиной. Ему удалось нажать кнопку, но щелчка не последовало и дверь не шелохнулась. Он обошел машину спереди. Фирменный значок VW с решетки исчез. Неудивительно – одно время эти значки высоко ценились среди местных мальчишек: говорили, они расшифровывают буквы VW как свое любимейшее высказывание: «глубоко порочный»[8]

Пассажирская дверь тоже была заперта. И боковая дверь. И задняя.

– Если этот фургон бросил вор, то он был весьма озабочен вопросами безопасности.

– Может, его и не крали. Может, хозяин просто не стал утруждать себя тем, чтобы отогнать эту рухлядь на свалку.

Рация Фрай затрещала. Пока она слушала, Купер пригнулся и заглянул под грузовик. У выхлопной трубы не хватало куска, по земле расплылось темное пятно – скорее всего от масла. Одна из задних фар разбилась, крылья проржавели до дыр.

– Машина зарегистрирована на мистера Келвина Лоренса из Стокпорта, – сказала Фрай. – Но в угоне она не числится.

– Ну, на дороге этот красавчик не появлялся с октября тысяча девятьсот девяносто девятого, – заметил Купер, взглянув на лицензионную карточку на лобовом стекле. – Хотя, возможно, это ничего и не значит.

– Карточки выпускались разных цветов, чтобы издалека можно было определить, в каком месяце заканчивается лицензия. Но эта карточка уже совсем выцвела, и ее первоначальный цвет мог оказаться любым цветом радуги.

– Получается, владелец просто бросил фургон. И по всей видимости, это Келвин Лоренс. А дорожная полиция проглядела, вот и все. Обратимся в соответствующую службу, они уберут грузовик, а владельцу вышлют штраф за незаконные действия.

– Странно все это. Зачем ехать сюда из Стокпорта? По дороге есть множество местечек, где при желании можно бросить фургон.

– Не говоря уж о свалках.

– Смешно, но, похоже, людям это просто не приходит в голову. Словно национальные парки существуют именно для того, чтобы ими пользовались как гигантской помойкой.

– Бен, окружающая среда – не наша забота. Оставь ее своим друзьям в красных куртках.

Но Купер все никак не мог успокоиться:

– А если уж бросаешь машину, то зачем оставлять номерные знаки? Глупо.

– И это не наша забота. Оставим ее патрульным полицейским.

– Но самое смешное… – произнес Купер, не обращая внимания на ее слова. – Заметила? Самое смешное в этом фургоне – запах.

Фрай принюхалась, но покачала головой.

– А чем это пахнет? Бензином?

– Да нет, – усмехнулся Купер.

– Ну и чем тогда?

Склонив голову, Купер смотрел на боковую дверь грузовика, словно прислушиваясь к тому, как в сыром воздухе ржавеют металлические части машины и медленно гниет резина. Он подождал, пока наконец не убедился в своей правоте.

– Курицей с карри, – ответил он.

Глава 11

Марк Рупер наблюдал, как полицейские удаляются от фермы «Рингхэмский хребет». В сам дом они не заходили. Вначале он принял женщину рядом с детективом Купером за социального работника. Впустив их во двор, Ивонна Лич, похоже, занервничала, но вскоре стало ясно, что полиция ничего не знала и у них не было полномочий, которых ей стоило бы бояться. Они даже не взглянули на большой сарай за домом.

Марку сделался нестерпим вставший перед ним выбор. Если он пойдет со своими подозрениями в полицию, то станет очевидным, откуда они узнали. По крайней мере, очевидным для Уоррена Лича. Плохо, если фермеры решат, что смотрители шпионят за ними, сообщают в полицию, в социальные службы или в Королевское общество[9] то, что не входит в их компетенцию. Это испортит отношения с землевладельцами, а эти отношения, как говорил Оуэн, очень важны для такого национального парка, как Пик-парк. «Нельзя настраивать Лича против себя еще больше», – учил его Оуэн.

Также источник информации станет очевидным для Оуэна. А это еще хуже.

Когда Ивонна Лич пересекла двор, Марк слегка шевельнулся. Он знал, что деревья позади маскируют его очертания, а красная куртка не видна за каменной стеной. Миссис Лич все равно бы его не заметила. У этой женщины слишком много своих проблем, чтобы обращать внимание на то, что творится вокруг. Сам Лич уехал час назад. Да, конечно, на холмах под березами дежурила полиция, но им не было до фермера никакого дела. Пока у них ничего не было на Уоррена Лича. Пока. Придется Марку еще немного подождать.

Кейт Аткинсон

Интересно, а как при таких обстоятельствах поступил бы Оуэн. Возможно, посоветовал бы не торопиться. Но как долго придется ждать? И насколько у Марка хватит терпения?

Чуть свет, с собакою вдвоем



Моему отцу
Бен Купер осторожно приложил ухо к холодному мокрому металлу. Ощущение было не из приятных. Фрай, похоже, собиралась что-то сказать, но он поспешно махнул ей рукой, чтобы она помолчала: он расслышал в фургоне какое-то неясное шевеление. Машина как будто даже слегка качнулась. Он подал Фрай знак, и они оба отошли от фургона, чтобы их не было слышно.

– Там определенно кто-то есть. Что будем делать?

Все ошибки — мои, некоторые допущены нарочно. Я не всегда придерживалась истины.
Фрай не сомневалась ни секунды:

– Сообщим диспетчеру и вызовем подкрепление. И никакого героизма. Это и тебя касается, понятно?

Благодарность причитается: как всегда, Расселлу Экви; Малькольму Грэму, старшему детективу-суперинтенденту полиции Лотиана и Шотландских Границ; Малькольму Р. Диксону, бывшему помощнику инспектора полиции Шотландии; Дэвиду Мэттоку и Морин Ленехан — за то, что вместе со мной вернулись в Лидс семидесятых.
– Согласен, – сказал Купер, складывая руки так, словно умолял о перемирии.

Фрай передала информацию, и они принялись ждать, не сводя глаз с фургона. Они знали, что полицейские совсем недалеко – вверху, на пустоши. Они ждали всего несколько минут, но эти несколько минут тянулись как вечность.

Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — лошадь захромала. Лошадь захромала — командир убит. Конница разбита — армия бежит. Враг вступает в город, пленных не щадя, Оттого что в кузнице не было гвоздя[1]. Народное
Наконец сержант и два констебля в пуленепробиваемых жилетах и с дубинками в руках подошли к фургону. Купер и Фрай наблюдали, как сержант забарабанил в боковую дверь.

Я тут всего лишь чуть-чуть прибрался. Питер Сатклифф[2]
– Полиция! Откройте!

Кулак у сержанта был огромный, и его стук наделал немало шума внутри фургона. Оттуда послышались звук шагов и приглушенные проклятия. На мгновение все стихло, затем лязгнула щеколда боковой двери. Скрипнув, дверь дернулась и начала медленно открываться. Полицейские в полной боевой готовности отступили на пару шагов от фургона.

– Что тебе нужно, парень? О черт.

Когда дверь открылась на фут, оттуда появилось лицо, наполовину скрытое всклокоченной бородой и шерстяной шапкой. Лицо находилось почти на уровне пола фургона, а за ручку держалась голая рука. Остаток туловища находился в спальном мешке. Наружу торчали лишь голова и одна рука.

– Выйдите, пожалуйста, из фургона, – сказал сержант.

– Чего?

– Сэр, выйдите, пожалуйста, из фургона. И покажите мне руки, когда будете выходить.

– Мать вашу, я же сплю. Что вам нужно?

– Нам нужно поговорить с вами. В фургоне есть еще люди?

Сержант просунул голову в дверь, стараясь держаться подальше от фигуры на полу, и тут же вынырнул обратно, чтобы его не хлопнули дверью по голове.

– Так. Выходите оба. И поторапливайтесь.

Стоя позади сержанта, Купер сделал глубокий вдох. Из открытой двери чем только не пахло – курица с карри была всего лишь одним из ароматов. Одни запахи были гадкие и прокисшие, другие – острые и металлические. Куперу не терпелось зайти в фургон и напрячь все чувства, но он терпеливо ждал, пока сержант вытолкнет обитателей фургона в распахнутые объятия своих констеблей.

– Давайте, давайте. Пошевеливайся, сынок.

– Ну, ладно, сами напросились.

Лицо на несколько секунд исчезло, а затем человек начал поступательными движениями выбираться из спального мешка. На всякий случай сержант положил руку на ручку двери. Наконец появился молодой человек, он быстро одевался, бормоча что-то себе под нос. Он уселся было на ступеньку фургона, но один из констеблей помог ему подняться.

– Девушка пусть тоже выйдет.

Из мрака появилась другая фигура – хрупкая, узкоплечая, двигавшаяся еще медленнее, словно в полусне. Нет – даже не в полусне, а как настоящая сомнамбула, в чьих глазах не было ни малейшего понимания, где она, что она и почему. Взгляд словно обращался в мир сна, который никто, кроме нее, не видел. Это создание не произнесло ни слова, а просто с едва заметным любопытством поглядывало из-под копны спутанных светлых волос на лица обступивших его полицейских. Не злится, не нервничает, подумал Купер. Нет испуга или агрессии. Лишь легкое недоумение, будто заметила незнакомый шум или увидела неизвестное животное. Тонкими, бледными руками она прижимала к груди одеяло.

Купер отошел от Фрай и сделал шаг к фургону, продолжая принюхиваться. Наркотиками вроде бы не пахло. Если бы они даже курили накануне анашу, он обязательно бы почувствовал. Но это не значило, что они не употребляли другую дрянь. Купер взглянул на сержанта, тот кивнул в ответ. При желании всегда можно найти основание для обыска в фургоне. Или запустить сюда собаку, или за пять минут разобрать весь фургон на запчасти.

– Эта машина принадлежит вам? – обратился сержант к молодому человеку со всклоченной бородой.

– Ну, мне, – ответил тот. – Да не спер я ее.

– Хорошо. Назовите ваши имена.

– Да что мы такого сделали?!

– Имена. Вы – первый. – Сержант указал на юнца.

– Гомер Симпсон, – выпалил тот.

Купер и Фрай с улыбкой переглянулись. При этом парень, наверное, подумал, что его шутку в самом деле оценили. Но информация, полученная ими ранее, весьма пригодилась.

– Попробуйте-ка еще раз, Келвин, – сказала Фрай.

Сперва парень удивился, потом сжался от страха.

– Вы же Келвин Лоренс – или нет? Бенсон-стрит, Стокпорт?

– Вы за мной?

– Смотря что вы натворили.

– Ничего! Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Послушайте, если хотите, чтобы мы не знали, как вас зовут, потрудитесь убрать номера с фургона. Регистрация выдана на ваше имя. Так что спрятаться трудно.

– Вот дерьмо.

– Не слишком-то умно, да, Келвин?

– Меня все зовут Кел.

– Бенсон-стрит, Стокпорт – вы до сих пор проживаете по этому адресу?

– Нет, это дом моих предков.

– Можно узнать ваш настоящий адрес?

– Номер один, Карьерная улица, Стоунсвилль.[10]

Сержант записал адрес.

– Где это?

Кел обвел полицейских ироническим взглядом, словно приглашая их посмеяться вместе с ним над глупостью сержанта.

– Это здесь, приятель. Здесь я живу.

– В фургоне?

– Ну, вы же видите.

Сокровище

– Это ваше постоянное жилье?

– Такое же постоянное, как и любое другое.

9 апреля 1975 года

– А вот это спорный вопрос. Владельцы этой земли знают, что вы здесь? У вас есть разрешение на ночную парковку?

Лидс — «Шоссейный город семидесятых». Гордый лозунг. Ни капли иронии. Кое-где на улицах до сих пор мигают газовые фонари. Жизнь северного городишки.

– Господи Иисусе, вы настоящие? – сказал Кел. – Или я просто попал в старое шоу Бенни Хилла?

– Нет? В таком случае, похоже, очень скоро выяснится, что этот дом гораздо более временный, чем ты думаешь, сынок.

«Бэй Сити Роллерз» — номер первый в чартах[3]. По всей стране ИРА взрывает что ни попадя. Партию консерваторов возглавила Маргарет Тэтчер. В первых числах апреля Билл Гейтс в Альбукерке основал будущую корпорацию «Майкрософт»[4]. В последних числах Сайгон пал пред вьетконговцами[5]. По телевизору все идет «Черно-белое менестрель-шоу»[6], Джон Поулсон до сих пор в тюрьме[7]. «Прощай, детка, детка, прощай». И посреди всего этого Трейси Уотерхаус беспокоила только дырка на носке колготок. С каждым шагом дырка росла. А еще утром колготки были новые.

Кел спрятал руки в рукава свитера. На его лице появилось упрямое выражение.

Сказали, что на пятнадцатом многоэтажки в Лавелл-парке, и — ну еще бы — лифты не работали. Два констебля, пыхтя и отдуваясь, карабкались по лестнице. Ближе к цели переводили дух на каждой площадке. Констебль Трейси Уотерхаус, крупная неуклюжая деваха, только-только испытательный срок прошла, и констебль Кен Аркрайт, коренастый и коренной йоркширец, с куском сала вместо сердца. Покоряют Эверест.

– Вам придется вытаскивать нас отсюда силой!