— Думаю, это был ваш брат, мистер Кэннинг.

— Мой брат?

Его родной брат принял за него другого человека? Превосходное доказательство отсутствия между ними родственной близости.

Сазерленд похлопал себя по запястью, и Мартин подумал, что это какой-то масонский жест, но тот сказал:

— Часы, мы показали ему ваши часы. Опознание было неофициальным, мы бы все равно докопались до истины.

— Мне нужно ему позвонить.

— Да уж.



Разговор получился странным («Крис, я жив, полиция ошиблась») и натянутым. Кристофер еще не доехал до дома.

— Я проезжаю Хэддингтон, — сказал он, будто это имело какое-то отношение к теме разговора. — Минуту, гарнитуру подключу.

Последовала возня, ругань — похоже, Кристофер уронил телефон, — шорох, и наконец:

— А то еще какой-нибудь сраный коп прицепится.

Интересно, слышал ли это Сазерленд, который сидел по другую сторону стола?

Дальше Кристофер выдал весь спектр эмоций: недоверие, шок, разочарование, — увенчав все раздраженным: «Блядь, Мартин, ну ты даешь», — словно тот жестоко его разыграл. Мартин полагал, что за пару часов смакования утраты его брат привыкал к мысли, что на следующие семьдесят лет станет владельцем его авторских прав, не говоря уже о доме в Мёрчистоне.

Слава богу, что никто не позвонил их матери в Истборн. Он попытался представить, как бы она отреагировала на его смерть. Скорее всего, без особых эмоций.



Анонимный штатский сотрудник снова вышел на связь, и Клэр закатила глаза, услышав, что номер в отеле ему до сих пор не нашли.

— Казалось бы, — сказала она, и эта фраза определенно не нуждалась в концовке.

Мартин вздохнул:

— По-моему, я знаю, где точно будет свободный номер.



— Как все запуталось, да? — Клэр было весело. — Знаете, про вас напечатали в газетах. Про вашу смерть.

— Про мою смерть, — эхом повторил Мартин.

Про смерть объявляют. Про убийство заявляют. Словно колдун наложил на него проклятие, приговорив к невидимости или смерти. Разве не так? Колдун предрекает вам смерть, и вы умираете — скорее от внушения, чем от его способности наводить порчу, но главное — результат.

Мартин попросил Клэр остановиться у киоска на Джордж-стрит — если езда в полицейской машине и имела преимущество, так это то, что они могли остановиться где вздумается.

— «Убит местный писатель», — прочел он ей заголовок из «Ивнинг ньюс», забравшись обратно в машину. Слухи о моей смерти сильно преувеличены.

— Ну да, — озадаченно сказала она, — потому что на самом деле вы живы, верно?

— Да, верно, — согласился он.

Под заголовком была фотография — нечеткий любительский снимок, которого Мартин не мог вспомнить и не понимал, откуда он вообще взялся.

Светофор вынудил их остановиться у Зала собраний, где на афише праздничного бенефиса в пользу Международной амнистии еще значилось имя Ричарда Моута — мелким шрифтом, почти в самом низу.

Клэр воспользовалась возможностью просмотреть газету.

— А вы знамениты, — сказала она с удивлением. — «Алекс Блейк, настоящее имя — Мартин Кэннинг, учился на священника, потом преподавал историю религии, — продолжала Клэр, — на склоне лет обратился к писательству».

— Я никогда не был священником, — заявил Мартин. — Это вранье. И сорок два — едва ли «склон лет», не согласны?

Она промолчала, снова сочувственно улыбнувшись. Интересно, сколько ей лет? На вид не больше двенадцати.

Он открыл пакетик шоколадных драже, купленный в газетном киоске, и отсыпал немного ей в ладонь.

— И какие книги вы пишете?

— Романы.

— Что за романы?

— Детективные.

— В самом деле? Смешно, верно? Вымысел необычайнее правды, и так далее.[95]

Они поехали дальше сквозь забитую машинами улицу, добравшись до ближайшей зебры, где перед ними потянулась бесконечная вереница пешеходов.

— Они нарочно идут так медленно, — заявила Клэр, — это дает им ложное чувство власти, но это ничего не меняет, колеса-то у меня… «Автор семи романов, объединенных одним персонажем — частным детективом Ниной Райли», — безжалостно продолжала она. — Здо´рово, что ваш детектив — женщина. Небось крутая девица, а?

Мартин задумался. Ему нравилась мысль о том, что Нина Райли — крутая, это поднимало ее над твидово-жемчужной реальностью послевоенной эпохи, добавляло ей динамичности. Она умела управлять самолетом и лазить по горам, водила гоночную машину и фехтовала, хотя возможность помахать шпагой даже в сороковые годы возникала редко. «Берти, негодяй уходит. Мне нужно оружие — брось-ка мне эту клюшку!»

— Ну, наверное, крутая, по-своему.

— И вы зарабатываете писательством?

— Да. И неплохо. Мне везет. Вы много читаете? — спросил он, пытаясь перевести разговор на другую тему.

— Мне некогда, — рассмеялась она.

Мартин не мог представить себе мир, в котором некогда было читать.

— «Его агент Мелани Ленехан… — ого, прямо скороговорка, — сказала: „Настоящая трагедия“, во всех смыслах этого слова. Мартин только начинал вкушать плоды своего феноменального успеха. Он ушел из жизни в расцвете творческих сил».

Мартин ощутил укол разочарования — Мелани не нашла для него ничего лучше избитых фраз. А может быть, она считала, что ничего лучше он не заслуживает.



Клэр проводила его в «Четыре клана» и позвонила в медный звонок на стойке. Мартин начинал замечать, что отличительной чертой полицейских было то, что они никогда не спрашивали разрешения, потому что оно им, разумеется, не требовалось. Таким же авторитетом обладал Пол Брэдли, это качество было в нем естественным и непринужденным. Такие, как он, не тратят жизнь на извинения.

Из комнаты за стойкой нехотя вышла женщина. Она смахнула прилипшую в уголке рта крошку и окинула их неприязненным взглядом. У нее была грузная фигура, и плохо сидящий серый костюм на пару со строгой прической, дополненные соответствующим выражением лица, напомнили Мартину начальницу тюрьмы. (Или, скорее, то, как он ее себе представлял, потому что в реальной жизни тюремщиц он не встречал. По крайней мере до сих пор.) Судя по значку с именем, ее звали Морин, но для такого интимного обращения у нее был слишком грозный вид. Краем глаза он увидел в задней комнате стол с порядком захватанным номером «Ивнинг ньюс» и тарелкой с недоеденным сэндвичем на поджаренном хлебе. Даже со своего места Мартин мог прочитать громкий заголовок «Убит местный писатель» и различить собственные черты на зернистом снимке.

Морин зарегистрировала его, нимало не беспокоясь тем, что его сопровождала офицер полиции. Ни слова о том, как он будет расплачиваться. Ему вручили ключ от номера, словно узнику, которому позволено собственноручно запереть себя в камере.

— Тут я вас оставлю, — сказала Клэр. — Удачи с книгами и… вообще.

Устало поднимаясь по лестнице, Мартин поймал взгляд оленя. На его заплесневелой морде застыло выражение угрюмого безразличия.

30

— Джексон, его убили! — произнесла Джулия с круглыми от ужаса глазами, словно в пантомиме, только голос дрожал от возбуждения.

— Убили?

— Я вчера обедала с Ричардом Моутом, а сегодня он мертв. Попал под горячую руку, и на´ тебе!

Просторечное «и на´ тебе!» прозвучало у нее вполне естественно. По сравнению с утром ее настроение явно улучшилось.

— Полиция опрашивает всех и каждого. Джексон, его убили, — повторила она, смакуя последнее слово.

Они стояли в дверях парилки, которая на театральной площадке Джулии сходила за женскую гримерку, в которой толпились актрисы еще из одной пьесы, большинство в нижнем белье. Джексон старался на них не смотреть. У него было чувство, что он оказался за сценой стрип-шоу, пусть и претендующего на высоколобость, где девушки говорили: «Не могу в это поверить, я вчера весь спектакль не сводила с него глаз». Сама Джулия уже сняла свое рубище, но еще не отошла от представления, ее до сих пор била дрожь. Опять же для Джулии представлением был каждый прожитый день.

— Ты сказала, что пила с ним, — заметил Джексон. — Ты не говорила, что вы обедали.

— Это важно? — Джулия нахмурилась.

— Ну, теперь уже нет.

— Что значит «теперь уже»? Значит, останься он жив, это имело бы для тебя значение? — Надтреснутый голос Джулии взял почти театральную высоту. Если бы она захотела, то смогла бы играть в Альберт-холле без звукоусилителей. — Я ела булочку с сыром, он — макароны, это вряд ли можно назвать куннилингусом.

Актрисы в нижнем белье уставились на них, все как одна.

— Пожалуйста! — прошипел Джексон.

Когда их отношения успели стать такими натянутыми? За обед платил Ричард Моут? Бесплатно кормят только больших звезд.

— Джулия, как ты себя чувствуешь? — сказала Джулия. — Как прошла репетиция?

— Извини. Как прошла репетиция?

— Я не хочу об этом говорить.



— Еще один прогон? Сегодня вечером? — удивился Джексон.

— Бог свидетель, он нам не помешает, — ответила Джулия, отчаянно затянулась сигаретой и зашлась надрывным кашлем.

Они стояли на улице у выхода с площадки. Едва успели пройти сутки с того момента, как на этом самом месте Хонда пытался убить парня из «пежо».

— Я же говорила тебе утром, — уклончиво объяснила Джулия, когда ее изъеденные легкие пришли в себя от приступа кашля.

— Утром я тебя не видел.

— Ты меня не слушаешь, — заявила Джулия. Такие выражения обычно в ходу у жен.

— Я ничего и не слышал, я же тебя не видел.

— Ничего страшного, правда? — Джулия не удостоила его ответом. — У тебя есть планы?

Он вздохнул:

— Нет, никаких планов. Как насчет сейчас? Мы можем пойти выпить чего-нибудь. Перекусим?

Уж на это-то предложение она могла бы отреагировать.

— Перекусывать уже поздно, — сердито ответила Джулия. Ее левая бровь задергалась, и она сделала еще одну отчаянную затяжку. — И Тобиас будет делать комментарии.

— Он всегда делает комментарии, — проворчал Джексон.

— Что ж, спасибо ему, — отрезала Джулия, — потому что нам нужна любая помощь, на которую мы можем рассчитывать.

Она загасила сигарету о собственную подошву. На ней были черные ботинки со шнуровкой, на высоком каблуке, которые наводили Джексона на непристойные мысли о гувернантках Викторианской эпохи.

— Извини, — сказала она, внезапно проникаясь раскаянием и прижимаясь к нему.

Ее тело обмякло, словно из него выдернули струны, и он положил подбородок ей на макушку. Ботинки делали ее выше обычного. Руки у обоих висели по бокам, они только прислонились друг к другу, словно чтобы поддержать равновесие. Он почувствовал запах ее духов, что-то пряное вроде корицы, раньше она такими не пользовалась. Он впервые заметил у нее в ушах сережки — фарфоровые анютины глазки. Их он тоже раньше не видел. Волосы у нее были всклокочены, как обычно, в них легко могла угнездиться какая-нибудь птица, он бы не удивился, если однажды вечером туда нагрянет стайка грачей. («Разве это было бы не чудесно?» — сказала Джулия.) Китайская палочка, на которой, знаменуя победу творческого подхода над законами физики, держалось все сооружение, чуть не выколола Джексону глаз.

На стене позади них висела афиша «Поисков экватора в Гренландии». На ней Джулия тянулась к зрителям, как она сама сказала, с мольбой, но Джексону ее манера показалась жеманной. Вокруг нее пирамидой громоздились лица остальных участников труппы — прием, наводивший на воспоминания о клипе Queen «Богемская рапсодия». Афиша висела рядом с «Комической виагрой для мозгов» Ричарда Моута. Поперек его лица жирным фломастером было написано «Отменен».

Она шагнула в сторону со словами:

— Прогон закончится около девяти, и это после дневной репетиции. Наверное, мы пойдем куда-нибудь поесть, а потом выпить. Присоединяйся, поможешь нам зализать раны.

Ему хотелось, чтобы она играла в хорошем спектакле, от которого критики пришли бы в восторг и который потом поставили бы в Уэст-Энде.

Его вдруг прошиб пот от одной мысли.

— Ведь твоя сестра не собирается на премьеру?

— Амелия?

Странно, как она это сказала, словно у нее был выбор, словно Оливия с Сильвией были до сих пор живы. Хотя, может, для Джулии так и было.

— Да, Амелия.

— Нет. Я сказала ей приехать попозже, когда постановка немного обкатается. Ей все равно не понравится, пьеса не в ее вкусе. Ей нравятся Шекспир, Ибсен, Чехов. Я подумала, что она могла бы остаться здесь на несколько дней. Было бы здорово, правда?

— Держите меня.

— Джексон, не дури. Кроме Амелии, у меня никого нет.

Джексон воздержался от вертевшегося на языке: «У тебя есть я», чтобы не накалять обстановку.

— О, чуть не забыла. — Джулия вдруг оживилась (с каких это пор ее настроение стало меняться с такой скоростью?).

Она полезла в свой огромный мешок, вытащив бог знает сколько всякой всячины, пока не нашла то, что искала.

— Бесплатные билеты! — воскликнула она с преувеличенным энтузиазмом.

Поскольку Джексон не сделал попытки их взять, она сунула их ему в руку.

— С кем тебе пришлось отобедать, чтобы их получить? — спросил он.

Почему он не может держать язык за зубами? Рассчитывал пошутить (не очень удачно, никто не спорит), а вышло что-то обидное. Но Джулия только рассмеялась:

— О милый, чтобы их получить, мне пришлось трахнуться с парой клоунов и слоном. Джексон, цирк, это билеты в цирк, их раздают бесплатно, ради рекламы, мне их дал парнишка-коверный. Дело стоящее. Сходи. Вспомни детство, которого у тебя не было.



— Пожалуйста, лаймовый дайкири и «Гленфиддих», — сказал Джексон бармену.

Это был симпатичный старомодный паб, ни музыки, ни игровых автоматов, много полированного дерева и витражного стекла. Он не особенно любил виски, но со времени своего приезда успел хорошенько его распробовать. Наверное, голос шотландской крови наконец-то его дозвался.

— И вы никогда раньше не бывали в Шотландии? — спросила Луиза Монро. — Странно, вам не кажется? Вы чего-то избегаете? С точки зрения психологии.

Значит, светских разговоров не будет, подумал Джексон, никакой обычной при знакомстве болтовни, виляния вокруг да около. «Я ездила во Францию отдыхать. — О, а куда именно?» Или: «Вам нравится кантри? Какое совпадение, мне тоже». Лучше резать правду-матку: «У вас психологическая травма? Вы чего-то избегаете?»

— Не знаю, — ответил Джексон. — А вы? Избегаете чего-нибудь?

— Вопросом на вопрос, — сказала она, словно он провалил тест. — Интересная психопатология, вам не кажется?

— Мир велик, — парировал Джексон. — Красавица и умница, а?

— Вы можете идиотничать, но вы не дурак.

Джексон не понял, комплимент это был или нет.

— Все равно, ваше здоровье! — Она щедро хлебнула дайкири.

— Горе королям и тиранам! — ответил Джексон, поднимая свой бокал.

Ему всегда казалось, что дайкири нужно тянуть маленькими глоточками. Он избегал всех коктейлей, к которым прилагались зонтики и тошнотворные засахаренные вишенки на зубочистках, но дайкири был на вид чистым как слеза, и его хотелось попробовать.

— Попробуйте, — сказала она, протягивая ему бокал, и он вздрогнул от неожиданной интимности этого предложения.

Он вырос в бедной семье, где они привыкли таскать друг у друга еду, а не предлагать добровольно. Вот его брат, Фрэнсис, подмигивает ему, стащив сосиску у сестры — и получив от Нив кулаком в ухо. Джулия же, наоборот, готова была поделиться с дворняжкой, она постоянно пихала ему в рот вилки и ложки: «Попробуй это, съешь то», облизывая губы, обсасывая пальцы, — он еще никогда не встречал человека, для которого грань между едой и сексом была такой тонкой. То, что она вытворяла с ягодой клубники, могло вогнать в краску взрослого мужика. Он вдруг представил ее в костюме Нелл Гвин, как она выпячивает грудь в камеру, и апельсины — единственный фрукт.[96] Он видел фильм, Джулия читала книгу, в этом была вся разница между ними. Между передними зубами у нее был небольшой просвет, отчего она чуть шепелявила. Смешно — он всегда это знал, но никогда раньше об этом не думал.

— Нет, спасибо, — ответил он Луизе Монро, отпивая из своего бокала, чтобы показать, что вполне доволен собственным выбором, и она сказала:

— Я не предлагала вам обменяться ДНК.

— Я и не думал, что предлагаете.



Паб был на улице по соседству с Королевской Милей, рядом с офисом «Услуг».

— Вижу, вам все же удалось найти закопченную, вымоченную в виски, пропитанную кровью метафизическую сердцевину опухоли под названием Эдинбург, — изрекла она, когда они встретились у мощенного булыжником тупика.

— Точно, — ответил он.

Раз начав, она могла сыпать словами только так. Не хуже Джулии. Ему наконец удалось до нее дозвониться, и все, что он от нее услышал, было:

— Вы должны были позвонить мне до того, как сюда пришли. О, минуточку, вы же не полицейский! Вам вообще нельзя было сюда ходить.

— Я не мог до вас дозвониться, вы не дали мне мобильного номера.

— Ну, вот я здесь, и что мы видим? Очень подозрительную сауну и обреченную постановку «Кавказского мелового круга».

— Черт! — Джексон уставился на входную дверь.

На ней больше не было вывески «Услуги — импорт и экспорт», не было вообще никаких вывесок. Ни звонка, ни камеры. Дверь была на месте, хоть одно облегчение, значит, он не заходил в параллельный мир, и, когда Луиза Монро ее толкнула, она отворилась с театральным скрипом, достойным гордости любого мастера по звуковым спецэффектам. Они поднялись по лестнице. Джексон подумал, если бы они были американцами, то уже давно держали бы пистолеты наготове, но, будучи шотландцами, причем с его стороны только наполовину, не имели никакого оружия, кроме сообразительности.

— Первая дверь, — прошептал Джексон.

— Почему вы шепчете? — громко спросила Луиза, и на лестничной клетке ухнуло эхо. — По-моему, вы говорили, что это клининговое агентство.

— Ну да. Вроде того.

— Вроде того?

— Нет, на самом деле так. То есть я видел, как они занимаются уборкой: моют, пылесосят и так далее. У них розовая форма.

Перед его мысленным взором возникли ритмично покачивающиеся ягодицы Марийют, и он тут же это видение отогнал.

— Просто в них было что-то… странное. Трудно объяснить. Знаете, во многих крупных клининговых фирмах заправляют бывшие мошенники, может быть, это и есть зацепка. Девушки, которых я видел в Морнингсайде, действительно были уборщицами. По-моему, в их базе данных есть фото той утопленницы.

Помещение было пустым: ни компьютера, ни шкафа с письменным столом, экономка с секретаршей все упаковали и смылись. Было такое чувство, что здесь никого и не было, — дешевое, слегка обшарпанное ковровое покрытие, потрескавшаяся краска и немытые окна — нигде ни намека на то, что пару часов назад здесь была чья-то контора. Пахло чем-то затхлым и чуть зловонным.

— И что же это за база данных? — промурлыкала Луиза Монро, оглядывая пустую комнату. — Не в этом ли невидимом компьютере она находится?

— Ничего не понимаю, — пробурчал Джексон.

Он что-то увидел на ковре — крошечную расписную деревянную куколку, не больше боба арахиса. Он поднял ее и принялся рассматривать, и Луиза заявила:

— Вам нужны очки, вы зря пыжитесь.

Джексон пропустил комментарий мимо ушей.

— Что это? — Он протянул ей куколку.

— Это кукла из такого русского набора, они вставляются одна в другую. Матри-чего-то-там.

— Матрешка?

— Да.

— Она не открывается.

— Потому что это самая последняя. Самая младшая.

Джексон положил куколку в карман. С тех пор как он здесь побывал, прошло меньше двух часов. Как им удалось все собрать и ускользнуть, не оставив ни одного следа? Нет, что-то они все же оставили — он заметил это на подоконнике. Розовая визитная карточка. «Услуги — Сделаем Все, Что Пожелаете!» Он схватил визитку и протянул Луизе Монро.

— Видите, — торжествующе заявил он, — я ничего не придумал.

— Знаю, — ответила она, доставая из кармана такую же визитку. — Та-там.

— Откуда она у вас?

— От мертвой проститутки.

— Мертвой? То есть убитой?

— Нет, скончалась от передозировки. Все чисто, конечно, если не считать наркотрафика, проституции, экономической эксплуатации и нелегальной иммиграции. Дело веду не я.

Она пожала плечами, словно ее это не касалось. Джексон был уверен, что на самом деле касалось, и еще как.

— Две мертвые девицы с разрывом меньше суток, у обеих эти визитки. Вам это ни о чем не говорит?

— Кроме визиток, их ничто не связывает.

— Но этого достаточно. Готов поспорить, что клининговое агентство — это только прикрытие, чтобы привозить девушек в страну, а потом они выбирают самых уязвимых, отбирают паспорта, угрожают родственникам. Вы же не хуже меня знаете, как все это делается! Между этими двумя девушками есть связь, иначе просто быть не может. И след ведет сюда.

— Может, это просто совпадение.

— Вы спорите из любви к искусству. Я не верю в совпадения. Совпадение — это просто объяснение, которое ждет своего случая.

— Столько мудрости от глупца, но мне хочется еще раз напомнить, что вы не полицейский и это не ваше дело.

— Но это ваше дело!

Его охватило отчаяние. Если бы только он защелкнул на экономке наручники и пристегнул ее к ближайшему тяжелому предмету. Или привязал бы ту утопленницу к буйку, или помешал бы розовому фургону уехать, или арестовал бы Марийют — что угодно, лишь бы получить неопровержимую улику вместо этого миража. Он словно старался удержать воду меж пальцев.

— Будет здорово, если вы мне поверите. — В его голосе было больше отчаяния, чем ему хотелось бы.

Ему показалось, что она снова будет испытывать на нем характер, но она подошла к одному из грязных окон и посмотрела на открывавшийся из него вид — каменную кладку стены соседнего дома. А потом вздохнула со словами:

— Солнце зашло за нок-рею, рабочий день закончен. Пойдемте выпьем.



— Вам нравится кантри? — с сомнением переспросила Луиза Монро. — Женщины с большим сердцем, непутевые мужчины и все такое?

— Ну, кантри же не все одинаково…

— И вы живете во Франции?

Беседа напоминала допрос. Он решил, что ему больше нравится, когда Луиза углубляется в его «психопатологию» и обзывает идиотом.

— Никогда не была во Франции, — сказала она.

— Даже в Париже?

— Даже в Париже.

— Даже в Диснейленде?

— Боже, я же сказала, что никогда не была во Франции. Ясно?

— Ясно. Хотите еще?

— Нет, спасибо, я за рулем. Мне вообще не нужно было пить.

— Но вы же пьете.

Их разговор отличался почти мужской нейтральностью, хотя Джексон упомянул, что разведен, а она пожала плечами:

— Я не была замужем. Какой в этом смысл?

Он узнал, что ей нравятся «саабы», что она сделала молниеносную карьеру, очень быстро став инспектором, «шагая по трупам», и что она носит контактные линзы («Вам стоит попробовать»). А потом она вдруг спросила:

— У вас кто-нибудь есть?

И он ответил:

— Джулия. Она актриса.

Он не смог удержаться от извиняющихся ноток в голосе, словно в профессии актрисы было что-то непристойное (хотя зачастую — было). Не спроси его Луиза, упомянул бы он про Джулию? Суровое мужское «нет».

— Она играет в спектакле на Фестивале.

— Какая она?

— Она актриса.

— Вы это уже сказали.

— Знаю, но можно сказать, что в этом она вся и есть. Ну, она маленького роста, жизнерадостная. Обычно.

— С описанием трупов у вас лучше получается.

— Джулию трудно описать. — Он уставился на остатки своего виски, словно увидел там шпаргалку. Описать Джулию было невозможно: чтобы понять ее, нужно было ее знать. — Она похожа… на саму себя.

— Ну, это ведь здорово, верно?

— Да, думаю так.

Но ему казалось, что все было как раз наоборот. В том-то все и дело. Влюбляешься в женщину за ее неповторимость, а потом хочешь ее изменить.

Луиза нравилась ему за упрямство, цинизм и самоуверенность, но дайте им пару месяцев, и именно эти ее качества будут его бесить. «Дайте им пару месяцев» — о чем это он?

— Что ж, спасибо за коктейль, — резко сказала Луиза, вставая и надевая жакет. — Мне пора.

Он бы помог ей с жакетом, но не знал, понравится ли ей это. Но дверь он ей открыл. Мать накрепко вбила в него манеры, в основном с помощью подзатыльников. «Всегда придерживай дверь, всегда предлагай свое место. Джентльмен никогда не позволит леди идти с внешней стороны тротуара». Она выросла на задворках Ирландии, где даже не было тротуаров, но не хотела, чтобы ее сыновья стали такими же, как их отец. Он никак не мог понять это правило с тротуаром. («Это чтобы ты умер первым, если лошади вдруг понесут и экипаж заденет прохожих», — объяснила ему Джулия.)

Он проводил Луизу до центральной улицы, и чем дальше они шли, тем больше им встречалось гуляк, не считая обычной публики — глотателей огня, жонглеров, велосипедистов на одном колесе или всех трех в одном. Парень на одноколесном велосипеде жонглировал пылающими факелами, в прямом смысле балансируя на грани возможного. Женщина притворялась живой статуей Марии-Антуанетты. Разве женщинам подходит такая работа? А мужчинам, если на то пошло? Каково бы ему было, если бы Марли выросла и заявила, что хочет зарабатывать чем-то подобным?

— Ну, не знаю, — сказала Луиза Монро. — Целый день бездельничать, может, у меня и получилось бы.

— Поверьте, на деле это совсем не так привлекательно.

Они неловко помялись на тротуаре у перекрестка, словно не могли решить, как именно распрощаться. На секунду Джексону показалось, что она собирается поцеловать его в щеку, и одна его половина замерла в предвкушении, а вторая — в ужасе, «хороший» Джексон повздорил с «плохим». Но она сказала только:

— Хорошо. Я дам вам знать, если что-нибудь появится.

— Что-нибудь?

— Ваша девушка.

«Его» мертвая девушка, подумал он. Она принадлежала ему, к худу ли, к добру ли, но она больше никому не была нужна, никто даже не хотел признавать ее существование.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Вы ведь не захотите пойти в цирк?

31

В «Четырех кланах» Мартина поселили в другом номере. Он лежал на кровати, пытаясь вздремнуть. Его тело обессилело от усталости, но мозг, судя по всему, обнаружил подпольную фабрику по производству амфетамина и глотал колеса пачками. Напротив кровати висела репродукция с изображением Бёрка и Хейра,[97] радостно откапывающих труп, — достойно ведьмы на костре из его предыдущего номера. Он сел и вывернул шею — увидеть, что висит над кроватью. Битва при Флоддене,[98] избиение шотландцев в полном разгаре. Еще сутки назад он даже не подозревал о существовании «Четырех кланов», теперь же вся его жизнь сосредоточилась в этих клетчатых стенах. Шотландская клетка выносила ему мозг.

Он включил телевизор и попал на вечерний выпуск шотландских новостей. «Комик Ричард Моут… забит до смерти… в доме у писателя-детективщика Алекса Блейка… ранее невероятное недоразумение… отшельник Алекс Блейк, чье настоящее имя… лотианская полиция ищет свидетелей убийства… в районе Мёрчистон в Эдинбурге». Он выключил телевизор.

У него не было с собой ни книг, ни ноутбука, поэтому он не мог ни читать, ни писать. Мартин никогда не задумывался, насколько эти два вида деятельности вошли в его жизнь. А если бы он ослеп или оглох? Или и то и другое сразу? У слепых есть собаки-поводыри — ложка меда в бочке дегтя, услужливые лабрадоры и благородные немецкие овчарки, заменяющие им глаза. Наверное, глухим тоже полагается собака, но как именно они заменяют им слух, Мартин не знал. Наверное, все время тянут хозяина за рукав, глубокомысленно озираясь по сторонам.

У него зачирикал телефон, и в трубку проник густой дублинский акцент его агента.

— Мартин, ты умер? — спросила она. — Или не умер? Пожалуйста, определись поскорее, потому что меня закидывают вопросами.

— Не умер, — ответил Мартин. — По телевизору сказали, что я — отшельник. Почему? Я не отшельник, не отшельник!

— Ну, Мартин, нельзя сказать, что у тебя много друзей. — Мелани понизила голос, словно в комнате с ней были посторонние. — Ты его убил? Ты убил Ричарда Моута? Я всегда говорила, что мало рекламы — это плохая реклама, но убийство — это черта, которую переступать нельзя. Ты меня понимаешь?

— Зачем бы я стал убивать Ричарда Моута? Откуда ты это взяла?

— Где ты был в момент убийства?

— В отеле.

— С женщиной? — В ее голосе послышалось удивление.

— Нет, с мужчиной.

Какими словами это ни скажи, все равно выйдет скверно. Он даже представить не мог, как бы она отреагировала, упомяни он о пистолете. Пистолет стал постыдным секретом, который он всюду носил с собой. Он должен был сказать о нем полиции, наплевать на их недоверчивость, но ночь в компании вооруженного киллера была бы плохим алиби.

— Боже! У тебя есть адвокат? — Она выдержала приличествующую случаю паузу. — Как идет книга?

Она действительно считает, что он способен писать в таких обстоятельствах? В его в доме убили человека, убили его знакомого. Его мозги разбросаны по кофейному столику.

— Это как антидот, — пояснила она, — искусство может быть антидотом жизни.

Только вот Нина Райли — не искусство. «Берти, а здесь шикарно, нам нужно чаще ездить в круизы. Теперь осталось только доказать, что наш домушник — это Мод Элфинстон, а в ее свидетельстве о рождении написано „Малькольм Элфинстон“». Полное дерьмо!

— Мартин, ты еще там? Ты помнишь про завтрашний Книжный фестиваль? Хочешь, я приду для моральной поддержки?

— Нет. Я откажусь.

— На тебя много народу придет.

— Именно поэтому я и собираюсь отказаться.

Он отложил телефон и снова уставился в потолок.



В желудке у Мартина звенела пустота — он ничего не ел со вчерашнего дня, если не считать пакетика шоколадных драже, которыми он поделился с Клэр в полицейской машине. Большую часть дня его тошнило, и причины были самые разные — то мучительное похмелье с утра пораньше, то кровь, запекшаяся и не очень, которая осквернила его милый дом, то лицо Ричарда Моута, превратившееся в маску зомби, — но теперь он вдруг почувствовал зверский голод. Он с удовольствием съел бы настоящий ланч: яйцо-пашот с оранжевым желтком на горячем промасленном тосте. А рядом на столе большой фарфоровый чайник чая и круглый торт — генуэзский с вишнями или из грецких орехов, с глазурью. И его жена тихо вяжет где-нибудь в уголке.

Может, его и поселили в другой номер, но в мини-баре по-прежнему не было ничего съедобного. При виде притаившейся внутри банки «Айрн-брю» его замутило. Ему хотелось домой. Ему хотелось войти в свой дом, заползти в постель, натянуть на голову одеяло и прогнать весь этот кошмар, но кошмар никогда не кончится, потому что это его наказание. И оно будет длиться до тех пор, пока вся его жизнь не распадется на кусочки и кусочки эти не будут расплющены катком, чтобы уже никто не мог собрать его обратно. Только что он был полноправным членом общества, но с одним ударом часов превратился в изгоя. Понадобилась самая малость. Вычерченная битой дуга, тарелка борща и девушка, снимающая с волос шарф.



Красивая девушка со светлыми волосами захотела встретиться с ним (Марти) в «Икорном баре» Гранд-отеля «Европа». Она была иностранкой, и, может, в его нерешительной, робкой англичанистости для нее было что-то привлекательное, и там, где все видели тупость, она увидела сдержанный шарм.

Он уже был здесь, приглашал бакалейщика на ланч, но тот устроил целое представление, рассматривая маленькие сэндвичи и пирожные со словами: «Такие деньги дерут, а не разгонишься», — словно это он за все платил, а не Мартин. Вокруг было много девушек, очень хорошо одетых русских девушек, и умирающий бакалейщик подмигнул Мартину и сказал: «Мы-то знаем, кто это, верно?» — и Мартин удивился: «Да?» Бакалейщик фыркнул, скорчил рожу и расхохотался. «Петербургские невесты». К его мясистой губе прилип кусочек копченого лосося. Мартин спросил себя, зачем он все это затеял. В компании бакалейщик был все равно что живой труп. «Вообще-то, нет, — серьезно возразил Мартин. — По-моему, это просто привлекательные молодые женщины и они совсем не… ну, ты знаешь». — «Мартин, да откуда тебе знать?» — покровительственно изрек бакалейщик.

Они с бакалейщиком пили чай в светлом, воздушном помещении кафе, но «Икорный бар» оказался темнее, с более изысканной атмосферой и витражно-медным декором в стиле русского модерна.

— У нас этот стиль называется ар-нуво, — сказал он Ирине.

— Да? — ответила она, словно ей в жизни никто не говорил ничего интереснее.

Даже теперь, спустя год, он ясно видел красные и черные жемчужины икринок, блестевшие на маленьких стеклянных блюдечках с колотым льдом. Он не стал этого есть, даже от рыбы его воротило, а уж о рыбьих яйцах и говорить нечего. Ирина же ничего не имела против, она все съела сама. Они пили шампанское, русское и дешевое, но на удивление хорошее. Она заказала его сама, не спросив его, и чокнулась с ним со словами: «Марти, мы хорошо проводить время». Для вечера она переоделась, подколола волосы наверх и сменила сапоги на туфли, но ее платье было с высоким воротом и скромное. Ему хотелось спросить у нее, почему она торгует сувенирами в уличной палатке — переживает трудные времена или таково было ее призвание, — но это было для него слишком сложно.

Все время между «Идиотом» и Гранд-отелем он думал о предстоящей встрече. Он воображал, как они весело болтают, ее английский улучшился как по волшебству, да и он уверенно говорил по-русски (хотя на деле знал только несколько слов). Он должен был пойти вместе со всеми на балет в Мариинский театр, но, когда за ним пришел бакалейщик, сказал, что «подхватил желудочный грипп». Тот раздраженно удалился, наверное, для человека, вальсирующего со смертью, нелады с желудком не были поводом для уклонения от чего бы то ни было.

Вначале Мартин волновался, что Ирина неправильно его поняла и что она захочет, чтобы он ей заплатил, но то, что она оплатила счет в кафе, свидетельствовало о том, что она собой не торгует. Может быть, она ищет мужа. Вообще-то, он бы не был против. Никто в торговом центре «Сент-Джеймс» не посмотрел бы на нее так, как на какую-нибудь тайку. По ее виду никто не заподозрил бы, что он ее купил. (Или все-таки заподозрил бы?) «Да, Ирина Кэннинг, моя жена. О, она русская. Мы встретились в Петербурге и влюбились. Очень романтичный город». Она выучила бы английский, он — русский. У них были бы полурусские дети, Саша и Анастасия. Он дал бы ей все, что она захочет: финансовое благополучие, уютный дом, детей, растущих в западном изобилии, медицинскую помощь для престарелой матери, образование для младших сестры или брата и дальше по списку, а взамен она подарила бы ему его иллюзию — иллюзию любви. Прибыль-убытки, товары-услуги — разве не в этом главное? Бизнес. Как-то незаметно они перешли с шампанского на водку. Водка была такая холодная, что у него заломило в затылке.

Мартин понял, что сильно пьян. Он не был силен в выпивке — максимум бокал хорошего вина за ужином, — и ни его голова, ни желудок не были приспособлены к смеси дешевого шампанского с сорокаградусной русской водкой. Время рвануло вперед отдельными кадрами, вот он роется в бумажнике, выгребая оттуда рубли, чтобы оплатить счет, а вот он на переднем сиденье такси, несущегося с пугающе дерзкой скоростью. У него мелькнула мысль, что его похитили. Ирина что-то промурлыкала водителю. Мартин попытался пристегнуться, но таксист прорычал ему «нет» и что-то сказал Ирине, отчего она рассмеялась. «Не обязательно», — произнес он, словно Мартин усомнился в его шоферском мастерстве. Мартин тоже рассмеялся, он вручил руль своей жизни сумасшедшему русскому таксисту и своей будущей русской невесте. В нем неожиданно проснулось желание жить, что-то должно было случиться, что-то менялось.



В тумбочке своего номера в «Четырех кланах» он нашел закатанный в глянцевый пластик список меню и телефонных номеров местных служб доставки. У него заурчало в животе, и желудочный сок подступил к горлу. Он мог бы заказать пиццу, но знал, что, когда ее принесут, она окажется такой же неаппетитной, какой была на фотографии в меню, да и денег на нее не хватало.

— Выскочу перекусить, — сказал он администраторше за стойкой.

Он знал, что совершенно не должен отчитываться ей в своих действиях, но никак не мог избавиться от навязчивого ощущения, что в «Четырех кланах» он — арестант. У него почти не было денег, наверное, хватит только на жареную картошку или, может, тарелку супа где-нибудь в забегаловке.

— Конечно, — безразлично откликнулась администраторша.

У нее на подбородке было пятно, похожее на кровь, но Мартин решил, что это, скорее всего, кетчуп.



Он остановился на интернет-кафе с дешевыми ценами на еду. С виду оно напоминало старомодный угловой магазинчик, разве что было выкрашено в черный цвет и снаружи флуоресцентным пурпуром было написано «И-КОФЕ». Внутри пахло застоявшейся кофейной гущей и ванилином. Мартин заказал томатный суп, отдававший на вкус пересохшей душицей, но оказавшийся ему по средствам.

Посреди компьютеров интернет-кафе он снова почувствовал, как страдает без постоянной компании своего ноутбука. Он сказал о его пропаже инспектору Сазерленду, но тот не проявил к этому факту большого интереса, разве что сделал пометку в записной книжке. Очевидно, его ноутбук был в самом низу списка неотложных дел.

— Мистер Кэннинг, за последние сутки с вами столько всего случилось, — сказал инспектор. — Но, подумайте только, однажды, когда все это закончится, вы сможете обо всем написать.

У Мартина мелькнула мысль о том, чтобы зайти в интернет, — интересно же, повлияла ли его смерть на его рейтинг на «Амазоне» (тот мог пойти как вверх, так и вниз). Но он решил не ходить на «Амазон» и не гуглить ни себя, ни Ричарда. Меньше всего он хотел обнаружить, что новости о его смерти распространились по Всемирной паутине.

Он расплатился за суп мелочью из кармана, и у него остался всего шестьдесят один пенс. Отсюда было всего десять минут ходьбы до его офиса — он проследил за тем, чтобы мысленно опустить кавычки, — и он решил прогуляться туда и посмотреть, как там и что, может быть, завтра он сможет вырваться из «Четырех кланов», купить надувную кровать и разбить лагерь на ламинатном офисном полу. Мартин даже помыслить не мог, чтобы вернуться домой, — даже когда полиция все там закончит, как избавиться от воспоминаний о том, что Ричард Моут, его гость, был убит у него в гостиной (какое ироничное совпадение)? И как, скажите, ему все там отмыть? Он не мог представить, как женщины из «Услуг» в их симпатичной розовой форме будут счищать куски мозгов Ричарда Моута с ковров и стен.

В офисе был туалет и крошечная кухонька с чайником и микроволновкой. Все, что ему нужно. Там он мог бы жить просто и без излишеств, как монах, которым он никогда не был.

Когда он был маленьким, они часто ходили в походы — со скаутами (Кристофер изображал воодушевление, Мартин подстраивался под остальных) и несколько раз с родителями, когда мать брала на себя роль послушного капрала и бесконечно кипятила воду на рахитичном примусе, покуда Гарри проводил для своего ограниченного контингента учения по выживанию в полевых условиях (как свернуть шею кролику, поймать руками форель, победить в схватке с угрем). Похоже, чтобы выжить, нужно было обязательно кого-то убить.