39

Глория придавала утреннему пламени в садовой жаровне символическое значение — погребальный костер для старой Глории (жены Грэма) и факел будущего для Глории новой (его вдовы). Она представляла себя восстающей из пепла, как феникс, и была разочарована, что ее гардероб горел так скромно, пусть это была всего пара вечерних платьев — дорогих, от известных модельеров, которые она надевала на корпоративные приемы с танцами. Глория с неловкостью представила себя во всех тех бальных залах, где перебывала за последние тридцать девять лет, как она вышагивает нетвердой походкой, овца овцой, тело затянуто в сверкающий панцирь расшитого стеклярусом платья, а маленькие ступни («поросячьи копытца», как их называл Грэм) затолканы в неудобные туфли.

Потому что скоро он будет мертв, она была в этом уверена. Мертв, как птица додо. Мертв, как баранина в магазине. Мертв, как гвоздь в притолоке. Почему именно в притолоке? Чем это гвоздь в притолоке мертвее всего остального? (Сама притолока, например, разве она не мертва?) Для прилагательного «мертвый» есть степени сравнения? Может ли что-то быть мертвее другого? Грэм будет мертвее Глории. Он будет мертв в превосходной степени. Глории понадобилась целая жизнь, чтобы понять, насколько Грэм был ей неприятен.

Огня было меньше, чем дыма, поэтому она бросила в жаровню кусок растопки и стала смотреть, как язычки зелено-голубого пламени принялись лизать расшитый искусственными бриллиантами жакет-болеро от Жака Верта. Камень к камням, прах к праху. Она думала, что одежда превратится в мягкую, порошкообразную золу, но ее надежда не оправдалась.

Электрические ворота открылись и закрылись несколько раз подряд. Не знай Глория, что в подвале мастер из охранной конторы проверяет систему, она подумала бы, что на ее территорию только что просочилась толпа людей-невидимок.

Она смотрела, как дрозд вытаскивает из дерна ставшего вдруг резиновым червя. Птицы (кроме сорок) — это хорошая вещь. Даже когда они убивают других. Птицы едят червей, а черви скоро будут есть Грэма. Грэм съел немало птиц (кур, индеек, уток, фазанов, рябчиков), поэтому жизненный цикл будет завершен. С тех пор как абсолютная монархия Грэма вдруг пришла к концу, Глория не съела ничего, что могло дышать. Грэм всегда говорил, что хочет, чтобы после смерти его кремировали, но Глории было бы жаль лишить всех этих трудолюбивых созданий законного пиршества.

Наказание должно соответствовать преступлению.[104] В прошлом году она ходила в «Кингз» на «Микадо». Ей очень нравились оперетты Гилберта и Салливена, по крайней мере самые известные из них. Некоторые вещи очевидны: например, человека, запинавшего собаку до смерти, нужно запинать до смерти, а еще лучше, если это сделают собаки, но это было бы невозможно: собачья анатомия не позволяет им пинаться. И если вдуматься, это многое про собак объясняет. При необходимости Глория была бы рада сама его запинать. Но Грэм — какое наказание подойдет для него?

Может быть, его нужно заставить целый день сидеть (или стоять, как клерки в викторианские времена) в душном офисе без окон и лопатить бесконечные кипы бумаг — заявления о страховых выплатах, деклараций по НДС, налоговые декларации, гроссбухи с двойной бухгалтерией, — каждую из которых он должен аккуратно и правильно заполнить от руки. Или, еще лучше, пусть до скончания века стоит день и ночь и считает чужие деньги без разрешения прикарманить ни фартинга. Глория скучала по фартингам, самым мелким монеткам с маленькой птичкой.

Она в последний раз ткнула жаровню. Может, Грэма все-таки стоит кремировать, чтобы он уж точно не вернулся обратно.

В газете (ей нужно отказаться от подписки на все эти газеты, нездоровое это дело) была статья про судебное разбирательство: подросток проник в дом престарелых, украл из комнат кошельки и часы, а потом вытащил из клетки попугайчика одной старушки, обмотал скотчем и выбросил из окна — с пятого этажа. И это в цивилизованном мире! С каким удовольствием она обмотала бы скотчем его самого и сбросила с пятого этажа. Неужели в этом мире никому не получить по заслугам? Неужели всем этим хулиганам, собирателям падали, Грэмам, и пожирателям котят, и подросткам, обматывающим попугайчиков скотчем, все просто сойдет с рук?



Поднявшись в спальню, Глория открыла гардероб, отодвинула в сторону черный пластиковый мешок с двадцатифунтовыми купюрами и вытащила почти не ношенный велюровый «костюм для отдыха», который когда-то засунула поглубже, потому что Грэм тут же окатил его презрением, заявив, что она в нем похожа на помидор-гигант. Она посмотрела на свое отражение в огромном зеркале встроенного шкафа. Да, правда, немного похоже на помидор и задница просто огромная, зато ее матронистой груди и живота, как у игуаны, практически незаметно, к тому же костюм был удобным и даже стильным, она была в нем этакая спортивная миссис Санта-Клаус. Грэму не нравилось, если она употребляла слова вроде «жопа», он считал, что женщина должна быть «леди», как его собственная мать Берил, которая — прежде чем ее мозг превратился в губку — всегда называла собственный зад derrière. Возможно, это было единственное французское слово в ее лексиконе.

«Жопа, жопа, жопа», — сказала Глория отражению своей филейной части. В красном велюре было мягко и уютно, наверное, именно так чувствуют себя в своих одежках младенцы. Она надела кроссовки, купленные для занятий в группе «Стильные пятьдесят», все еще девственно-чистые. Спускаясь по лестнице, она ощутила легкость в ногах, словно готовность к чему-то. К побегу.

Глория вздохнула. Вечно ноющая секретарша Грэма, Кристина Теннант, снова стенала на автоответчик: «Грэм, вы здесь очень нужны!»

Глория сняла трубку и ответила:

— Кристина, я могу вам чем-то помочь? — придавая голосу деловой тон женщины, которая носила высокие каблуки и обуженные костюмы, а не сползла с барного стула, чтобы по-собачьи последовать за будущим мужем.

— Здесь снова был отдел по борьбе с мошенничеством, — сказала та. — Они хотели допросить Грэма. Он ведь не в Тёрсо, правда? — добавила она, и в ее голосе было больше грусти, чем горечи. — Он нас всех предал, правда? Он сбежал, и нам теперь одним все расхлебывать.

— Я не знаю, Кристина.

Она повесила трубку. Ей было почти жаль Кристину — столько лет преданной службы, и ничего взамен. Может, послать ей цветы или корзину фруктов? Получить корзину фруктов — всегда приятно.

Мастер из охранной компании неожиданно вынырнул из подвала, словно крот.

— У вас что-то с датчиками на воротах, — заявил он с избыточной, по мнению Глории, театральностью. — Мониторы и кнопки тревожной сигнализации я наладил, а на остальное у меня с собой нет запчастей. Не понимаю, что случилось с этими датчиками.

Он был маленького роста, с обычными комплексами низкорослых мужчин. Напыщенно вытянувшись во весь рост, он спросил у Глории:

— Вы не впускали внутрь никого подозрительного?

— Зачем мне пускать внутрь кого-то подозрительного? — Она была озадачена.

Явно не удовлетворившись этим ответом, он пообещал, что вернется позже, и важно, словно петух, зашагал по садовой дорожке. Ему навстречу прыгала малиновка — человек и птица не обратили друг на друга никакого внимания. Дорожку окаймляли однолетние декоративные растения — львиный зев и шалфей, совсем не во вкусе Глории, но Билл был старомоден, и ей было неудобно просить его устроить у нее в саду что-нибудь более авангардное. Если бы она собиралась и дальше жить в этом доме, она посадила бы арки из роз и жимолости. Но оставаться она не собиралась.

В ноздри Глории ударил аромат крепкого кофе, и она пошла за этим ароматным шлейфом, как парень из старой рекламы «Бисто»,[105] обратно в дом. Он привел ее на кухню, где за столом сидела Татьяна, курила и читала газету. Она постучала по заголовку («УБИЙСТВО КОМИКА — ШИРОКОМАСШТАБНЫЙ РОЗЫСК») крашеным ногтем и заметила:

— Вокруг столько плохих людей.

Татьяна спала и завтракала в практичной пижаме Глории, но теперь переоделась в нечто более изысканное. На ней были элегантные туфли «от Марка Джейкобса», как она заявила, вытягивая ногу, чтобы полюбоваться, простые черные брюки и блузка из набивного шелка, «Прада», — она погладила ткань.

— В Прада — истина, — добавила она, выдыхая дым в потолок. — Я знаю много истин, Глория.

— В самом деле? Тогда тебе надо быть осторожной.

Когда вчера вечером Татьяна зашла в подвал, у Глории чуть не остановилось сердце.

— Я думала, ты умерла, — сказала она ей, на что та рассмеялась:

— Это еще почему? Кстати, парадная дверь не заперта. Кто-нибудь может убить тебя в твоей постели, Глория.

— Я — не в постели.

Глория вместе с ней поднялась по лестнице и зашла в кухню, где принялась рыться в ящиках в поисках свечей и спичек. Но не успела она ничего найти, как дали свет.

— В газетах писали, что полиция ищет якобы утонувшую девушку с сережками в виде распятия.

— А, это, — откликнулась Татьяна. — Это не я.

— А кто?

— Глория, ты мне не позвонила. — Татьяна проигнорировала вопрос, и ее рот скривился в разочарованной гримаске.

— Я не знала, что должна была тебе позвонить.

— Я дала тебе номер.

В свое время Глория многим давала свой номер и даже не думала, что кто-нибудь из них ей перезвонит. Татьяна принялась рыскать по кухонным шкафам в поисках съестного, и Глория усадила ее за стол и поджарила им обеим по сэндвичу. Покончив с сэндвичем, Татьяна закурила сигарету и очистила себе мандарин. Глория никогда не видела, чтобы кто-нибудь ел фрукты и курил одновременно. Татьяна затягивалась с таким удовольствием, что Глория попыталась вспомнить, зачем она бросила это дело. Вроде из-за беременности, но, если честно, разве это такая серьезная причина?

— У Грэма есть любовница, — сказала Глория.

— А, да, Мэгги. Она — сука. Он собирается тебя бросить.

«Дело сделано? Ты избавился от Глории? Старая кошелка свалила?» Он не собирался ее убивать, просто бросить, какое облегчение.

— Ему жизни на это не хватит.

Татьяна потеряла интерес к разговору, потянулась, зевнула и заявила:

— Мне пора спать.

И Глория устроила ее в бывшей комнате Эмили, где та храпела всю ночь, словно сержант, чтобы потом проснуться и потребовать сэндвичей с беконом «и солеными огурцами. У тебя есть соленые огурцы?».

— Только «Бренстон», — ответила Глория.



Не каждый день к тебе в дом из ниоткуда вваливается странная русская доминаторша. Глория пошла за Татьяной в гостиную, где ту явно заинтересовали предметы декора, — муркрофт удостоился одобрения, а страффордширские статуэтки — нет, особенно пара молочников тысяча восемьсот пятидесятого года в форме коровы, которые она обозвала «мерзостью». Она рассматривала ткань, из которой были сшиты шторы, нюхала цветы, проверяла, насколько удобны кресла. Глории было интересно, воет ли она на луну в полнолуние.

Потом Татьяна заигралась с пультом дистанционного управления системы «Банг-энд-Олуфсен», особенно ей нравилась кнопка, включавшая и выключавшая свет, и вдруг замерла перед зеркалом, рассматривая собственное отражение. Потом она взяла яблоко из вазы с фруктами и, поедая его (очень громко), перебрала все радиостанции, остановившись только, чтобы прибавить звук на песне Селин Дион «Мое сердце будет биться».[106] «Отличная песня», — сказала она.

Глория следила за ней как завороженная. Она словно попала в клетку к неугомонному и своевольному зверю. Татьяна была чужеродным элементом во всех смыслах. Если разрезать ее ножом (хотя, вероятнее, все произошло бы с точностью наоборот), внутри наверняка оказались бы строганина, дымный черный чай и ржавый привкус крови. Чужой.

В конце концов Татьяна одним махом встала с дивана и выдохнула во все легкие, словно собиралась умереть со скуки. Один за другим она изучила свои ногти, прежде чем перевести взгляд на Глорию и сказать:

— О’кей, Глория. Заключим сделку?

Глория никогда в жизни не заключала сделок. Она стояла у застекленной двери и наблюдала за огромным лесным голубем, похожим на грузовой самолет, вразвалку шествовавшим по газону. Она обернулась и посмотрела на Татьяну, еще один образчик дикой природы, как та лежит на диване и переключает каналы в телевизоре.

— Сделку? Какую сделку?

40

«Писатели-детективщики на обед» — словно аудитория собирается их съесть. Весь «обед» — кофе и сэндвичи, которые подавались бесплатно в баре за большим шатром. Писатели были развлечением. Танцующими медведями. Когда-то медведей учили танцевать так: ставили медвежат на горячие угли. Вот она, человечность. В Петербурге Мартин видел медведя — простого, не танцующего. Он был при хозяине и гулял на поводке — бурый мишка величиной с большую собаку, на маленьком пятачке-газоне рядом с Невой. Некоторые фотографировали его и потом давали хозяину деньги. Мартин решил, что тот именно для этого и завел медведя — чтобы делать деньги, в Петербурге все пытались делать деньги, учителя без пенсий торговали книгами, скрюченные бабули — вязаньем, девушки — своим телом.

Чтения проходили под председательством сухопарой дамы, чьи полномочия на эту роль были не совсем понятны, но которая, представляясь публике, заявила, что она «огромная поклонница жанровой прозы» и «какая замечательная привилегия — провести время обеда с такими непохожими друг на друга писателями». Хлоп, хлоп, хлоп — она повернулась к ним, воздела руки, а потом сделала короткий поклон-реверанс а-ля гейша.

Кроме Мартина, на сцене было еще два писателя. Американка по имени Э. М. Уотсон была в книжном турне, «пытаясь выйти на британский рынок», и писала энергичные, резкие книги про серийных убийц. Мартин представлял ее педантичной и суровой, в черном с головы до ног, похожей на выпускницу Гарварда, а она оказалась слегка неряшливой блондинкой из Алабамы, с желтыми зубами и довольно сентиментальным выражением лица. Во время разговора она прикрывала рот рукой, и Мартин подумал, что это из-за желтых зубов, но она повернулась к нему и сказала: «Я не хочу открывать рот, им не понравится мой акцент», что прозвучало скорее как: «Янехчуоткрватърот, имнепнравится мойакцнт». «Ничего подобного», — разуверил ее Мартин. Но ее акцент никому не понравился.

Их маленькое трио завершал Дугал Тарвит, северянин, можно сказать, сосед Нины Райли, который писал «психологические триллеры», основанные на преступлениях, совершенных в реальной жизни. Мартин как-то попытался прочесть пару его книг, но его оттолкнуло то, что в них практически не было действия.

Шатер был набит битком. Мартин считал, что зрителями двигал корыстный расчет — бесплатная еда и три писателя по цене одного, но перед самым началом до него вдруг стало доходить, что предметом их интереса был он сам. Люди говорили о нем, иногда довольно громко, словно его там и не было. Он отчетливо расслышал, как резкий, брюзгливый голос с эдинбургским выговором заявил: «Но я думала, что он мертв», словно его обладательница была жестоко обманута в своих ожиданиях.

Э. М. Уотсон наклонилась к нему и спросила:

— Алекс, милый, с вами все в порядке?

Мартин уверил ее, что с ним все в порядке.

— На самом деле меня зовут Мартин, — добавил он.

Интересно, как называет себя Э. М. Уотсон? Ведь не «Эм» же?

— Нет, — рассмеялась она. — Я — Элизабет Мэри, «две королевы по цене одной», как говорила моя мама, но все называют меня Бетти-Мэй.

— Боже, — пробормотал Дугал Тарвит, — я как будто попал в долбаные «Стальные магнолии».[107]

Тарвит, развалившийся в кресле, будто апатичность и плохая осанка были признаками мужественности, явно презирал своих коллег — Э. М. Уотсон за то, что она женщина, а Мартина за то, что тот пишет «старомодное дерьмо», слова, которые за следующие шестьдесят угнетающе агрессивных минут он успел выдать ему в лицо. («Ого, похоже, мы обнажили скальпели», — изрекла сухопарая дама, нервно стреляя глазами по сторонам, словно в поисках пути отступления из шатра.)

— Я думала, будут обычные чтения, — прошептала Э. М. Уотсон Мартину. — Я не ожидала, что мы будем что-то обсуждать.

— Мы и не должны были, — прошептал он в ответ.

Дугал Тарвит бросил на них свирепый взгляд. Мартин пожалел, что отказался от предложения Мелани подняться на сцену вместе с ним. В перепалках ей цены не было. Пустозвон Дугал не смог бы с ней тягаться. Язык у нее был острый как бритва, а окажись этого недостаточно, она голыми руками забила бы его насмерть.

— Он просто завидует, — прошептала Мартину Бетти-Мэй. — Ведь вы оказались замешаны в настоящем убийстве.

— А теперь я хотела бы, чтобы каждый из вас почитал нам минут десять, — обратилась к ним сухопарая дама, давая сигнал к началу, — а потом у ваших читателей будет время задать вам вопросы.

В основном в зале сидели женщины средних лет, как обычно и бывает на подобных мероприятиях, хотя язвительное присутствие Дугала Тарвита привлекло более молодых зрителей мужского пола. Читательская аудитория Мартина почти сплошь состояла из женщин старше его самого. Он поискал взглядом Джексона — тот стоял рядом с баром, держа спину прямо, а руки спереди, словно собирался отразить пенальти. Для полного сходства с агентом президентской секретной службы ему не хватало только черного костюма и телефона в ухе. Джексон стоял практически неподвижно, улавливая все детали происходящего, как умная овчарка, но взгляд его беспокойно бродил по комнате. У него был обнадеживающий вид человека, который знает, что делает. Мартин ощутил абсурдный прилив гордости за профессионализм Джексона. Он был то, что надо.

— Мартин, пока я на карауле, с вами все будет в порядке, — лаконично сказал ему Джексон.

Мартин подумал, что так выражаются только в кино.



Первой читала Бетти-Мэй, слишком быстро и слишком часто теряя дыхание. Бедняжку три раза прервали, дважды — зрители, попросившие «читать погромче» и «поразборчивее», и третий раз — мобильный телефон, неожиданно заигравший вступление к Пятой симфонии Бетховена.

Тарвит же, наоборот, взялся за дело с мастерством старого профессионала. Его манера читать привнесла в его книги драматическое напряжение, которое ускользнуло от Мартина на страницах. Он читал долго, намного дольше отведенных десяти минут, — Мартин исподтишка посмотрел на часы, но обнаружил на их месте пустое запястье, он никак не мог привыкнуть, что их там больше нет. Что чувствовал Ричард Моут в свои последние минуты и секунды? Об этом было невозможно думать. Зачем убийца Ричарда Моута ему звонил? Он собирается вернуться и убить его тоже? Или он хотел убить именно его и только потом понял, что убил не того человека?

У Мартина заурчало в животе — так громко, что он был уверен: это услышали все до единого. Это было уже слишком — сидеть и смотреть, как едят другие, особенно притом, что он еще ничего сегодня не ел. Бетти-Мэй сунула ему в руку мятный леденец и ободряюще улыбнулась желтозубой улыбкой.

Тарвит завладел зрителями настолько, что, когда он остановился, они все дружно вздохнули, словно хотели, чтобы он читал дальше. Пожалуйста, только не это, подумал Мартин. На сцену снова поднялась сухопарая дама и сказала:

— Дугал, это было чудесно. Повторить ваш успех будет трудно, но я уверена, что Алекс Блейк примет вызов и постарается оправдать ожидания.

Спасибо, подумал Мартин.

— Мартин, пожалуйста, покороче, — прошептала она ему.



Когда пришло время вопросов, в зале вырос лес рук. Молодые люди, наверное студенты, бегали туда-сюда с микрофонами, и Мартин подготовился к привычным вопросам («Вы пишете от руки или печатаете на компьютере? У вас есть дневная норма?»). Конечно, когда-то он был по другую сторону сцены, задавая любимым писателям те же самые вопросы. «Мистер Фолке,[108] кто из литераторов повлиял на ваше творчество?» «Я сам был читателем», — хмуро подумал Мартин. Он начинал жалеть, что вообще перешел на другую сторону.

Однако, к его ужасу, предметом хлынувшего на него потока вопросов была его новообретенная слава. «Какие чувства вы испытываете, оказавшись причастным к расследованию настоящего убийства?» — «Это повлияло на ваше творчество?» — «Правда ли, что Ричарда Моута обезглавили?» Сухопарая дама, разнервничавшись, взяла все в свои руки:

— Возможно, такие вопросы задавать некорректно, мне, правда, кажется, что нам не следует об этом говорить, потому что расследование еще не закончено. Давайте задавать вопросы о творчестве, согласны? Мы именно для этого здесь и собрались.

Вопросы о творчестве задавали только Бетти-Мэй и Тарвиту, Мартину почти ничего не досталось, разве что одна грузная и настойчивая дама захотела узнать, помогала вера «творческому процессу» или наоборот. («Трудно сказать», — ответил Мартин.)

Сухопарая дама — Мартин понятия не имел, как ее зовут, и вряд ли это когда-нибудь выяснил бы — захлопала в ладоши и сказала:

— Что ж, мне очень жаль. Наше время вышло, это был такой замечательный подарок, но, если вы хотите пройти к палатке для автографов, вы можете купить книги ваших авторов здесь, и они вам их подпишут. А сейчас давайте похлопаем…

В палатке для автографов они сели за три одинаковых стола. Всякий раз, как к нему приближался страждущий читатель, сердце Мартина вздрагивало в панике и он представлял себе, как подошедший нагнется над столом, за которым он подписывает ему книгу, и ударит его ножом или выстрелит в него из пистолета. Или еще хуже — вытащит откуда-нибудь то орудие, которым расквасили череп Ричарду Моуту, и расквасит череп ему. Конечно, большинство читателей составляли дамы определенного возраста, боже, да половина из них одета в твид. «Смерть носит твид», — мрачно подумал Мартин. Подходящий заголовок для книги про Нину Райли.

Джексон стоял позади него, в той же позе телохранителя, что и раньше, и Мартин постепенно расслабился, следуя ритму событий. «Кому мне это подписать? Вам? О, так это подарок? „Клэр“ через „э“ или через „е“? „Пэм, с наилучшими пожеланиями, Алекс Блейк“. И еще одну для вашей подруги Глории? С удовольствием».

Когда очередь окончательно рассосалась и они шли обратно в «писательскую ярангу», Бетти-Мэй Уотсон поймала его за рукав со словами:

— Как насчет писателя-детективщика на обед?

Мартин не мог не заметить щетину у нее над верхней губой.

— Боюсь, ему пора идти, — сказал Джексон, хватая Мартина за локоть и решительно уводя прочь.

— Боже, — донеслось до Мартина ее бормотание, — у вас такой строгий издатель.

41

Расследование убийства — что это значит? Занятые по горло люди. Люди с трупом на руках и фотографиями с места преступления на стене. В комнате гудит жизнь, потому что кому-то выпала смерть. Луиза всмотрелась в цветные снимки трупа Ричарда Моута, приколотые к стене в штабе расследования в Сент-Леонардсе. Полицейский участок на Хауденхолл-роуд был слишком мал для подобного громкого дела. Луиза работала в Сент-Леонардсе, когда еще носила форму. А сейчас — как будто вернулась в свою старую школу. Все одновременно и знакомое, и чужое.

— Тот еще щелбан, верно? — произнес чей-то голос, заставив ее подпрыгнуть.

Она повернулась и обнаружила позади себя Колина Сазерленда с улыбкой во всю Шотландию. Если бы он был персонажем «Чисто английского убийства», его звали бы Улыбчик Сазерленд, но в реальной жизни его обычно величали «этот мудак Сазерленд».

— Ты не меня ищешь? — спросил он с надеждой.

Луиза улыбнулась ему в ответ и сказала как бы между прочим:

— Этот парень, Кэннинг, что он за тип? Вы его подозреваете?

— He-а. Смешной чудик, по мне, так в нем есть что-то старушечье, но не думаю, что он способен на убийство.

— Значит, ты думаешь, это было ограбление? Из дома пропало что-нибудь?

— Вроде его телефон.

— И ничего больше?

— Ничего, о чем бы мы знали.

Вряд ли она может раскрыть карты настолько, чтобы спросить: «Все компакт-диски на месте?» Они бы заметили пропажу диска? Скорее всего, нет, но Мартин Кэннинг — очень даже может быть.

— А где он? Кэннинг?

— В отеле «Четыре клана», если не ошибаюсь.

У нее чесался язык: «Значит, вы не думаете, что в дом вломились два четырнадцатилетних подростка и забили жертву до смерти?» Она посмотрела на фото Ричарда Моута — его труп выглядел тошнотворно. И в этом виноват ее сын? Нет, определенно нет. Хэмиш — возможно, но только не ее малыш.

— Луиза, тебе интересно это дело? Хочешь, возьму тебя в команду? Пара наших пали жертвами гриппа. Если в Корсторфине тебе нечего делать, мы можем перевести тебя сюда.

Он на шаг придвинулся к ней, и она отступила на шаг назад. Какой ритм, скоро они фокстрот танцевать начнут.

— Нет-нет, просто любопытно.

Солгать было проще, чем сказать правду. Она вытащила из памяти первое попавшееся имя:

— Вообще-то, я искала Боба Кастерса.

— Уже несколько месяцев, как ушел наверх. Ты не знала?

— Наверх?

— На ковер к начальству.

Этот человек был ходячей загадкой.

— Умер. От сердечного приступа, — пояснил Сазерленд с ухмылкой во весь рот. — Был он, и нет его. — Он щелкнул пальцами, как иллюзионист. — Раз — и все.



Вернувшись в Корсторфин, она отправилась на поиски Джеффа Леннона и обнаружила его в укромном уголке — он сидел у себя за столом и жевал шоколадку. Луиза представила его на пенсии, разжиревшего и апатичного. Или, еще лучше, в пути наверх, «на ковер к начальству».

— Джефф, ты выяснил, кому принадлежит та «хонда»?

Джефф глубоко вдохнул через нос, словно на занятии йогой. Луиза как-то пробовала йогу, но ей все время хотелось наорать на инструктора, чтобы тот ускорил темп. Сейчас ей также хотелось наорать на Джеффа Леннона.

— Конечно, — наконец соизволил он. — Я как раз тебя искал, чтобы сказать.

Он не был похож на человека, который кого-то ищет, а уж тем более прямо сейчас.

— Фирме под названием «Провиденс-холдингс».

— Значит, не Теренсу Смиту?

Что бы это значило? То есть Джексон Броуди ошибался (или лгал), когда сказал, что Хонда был замешан в инциденте с дорожной агрессией? Или Хонда ездил на чужой машине — машине того, на кого работал? «Провиденс-холдингс».

— Никогда о ней не слышала. Тебе это название о чем-нибудь говорит?

— Нет, но я сделал тебе одолжение и нашел их в «Желтых страницах».

— И?

— Директор — некий Грэм Хэттер.

— Тот самый Грэм Хэттер?

— Собственной персоной.

— Значит, Хонда, то есть Теренс Смит, работает на Грэма Хэттера?

А Джексон сегодня утром спрашивал о «Реальных домах для реальных людей». Опять везде чертит свои чертовы «связи». Что он от нее утаил? Утаивание улик — это же преступление, боже мой. У него что, проблема?

— Я поделился информацией с командой, которая расследует агрессию.

— У них целая команда?

— Да нет, так, пара шмакодявок.

Ах, сексизм, имя твое Джефф Леннон.

— Ты — звезда, Джефф. За мной должок.

— Еще бы, — весело откликнулся он. — Как там твой сынок поживает? Энди?

— Арчи. У него все в порядке.

42

Джексон изо всех сил сдерживал зевоту. В шатре было душно и жарко. «Они препарировали романтическую иронию», — сказала похожая на ходячий труп женщина, представлявшая сидевших на сцене-платформе писателей. Кажется, она не обращалась ни к кому конкретно. Джексон понятия не имел, о чем она. На ней была блузка с глубоким вырезом, открывавшая взгляду торчащие ключицы и поникшие груди-тряпочки. «Кто-нибудь, пожалуйста, накормите ее», — подумал он. Сохраняя бесстрастное выражение, он нарисовал в памяти груди Джулии, с которыми в последнее время так редко виделся. У Луизы Монро грудь намного меньше, это понятно и без раздевания. Но грудь у нее есть, несомненно. Он не должен представлять Луизу Монро без одежды. Укол нечистой совести. Очень, очень плохая собака.

И вот еще больше публики, которая явно не торопится на работу, — как так выходит, что экономика этой страны еще не рухнула? Кто здесь работает? Иностранцы и малоимущие — Марийют и София. Еще компьютерщики, тысячи прыщавых юнцов, которые никогда не выходят на солнечный свет, пиджаки в деловом центре и парочка торговок апельсинами. Ну, еще пожарные-скорая, те работают круглые сутки. Интересно, чем занимается сейчас Джулия? Он украдкой посмотрел на часы. Может, обедает с кем-нибудь. Актерство — не работа, ни в одном словаре нет такого определения.

Мартин, которому, по-честному, нужно бы лежать в темной комнате и расслабляться под музыку, с пеной у рта доказывал, что сегодня ему непременно надо явиться на книжную ярмарку, хотя Джексон никакой необходимости в этом не видел. Ему уже пришлось перекинуться словом с журналистом, который хотел взять у Мартина интервью. «Судебная процедура запрещает», — заявил он, и степень угрозы у него в голосе зашкалила за разумную отметку. Сегодня у него точно не было настроения шутки шутить.

Было понятно, что со вторника у Мартина в жизни много чего случилось. У Джексона — тоже, но Мартин выиграл у него по очкам.

— Я потерял ноутбук, когда швырнул им в водителя «хонды», — выдохнул он, когда Джексон встретился с ним у книжной ярмарки на Шарлотт-сквер.

Он показался Джексону немного сумасшедшим. Конечно, бывают сумасшедшие и сумасшедшие, и Джексон затруднялся с выбором, но опять же Мартин выражал свои мысли четко и ясно. Может быть, даже слишком четко и ясно.

— Я провел ту ночь в отеле с парнем из «пежо», потому что в больнице волновались, что у него может быть сотрясение мозга. Его звали Пол Брэдли, но оказалось, что это не его имя, что человека с таким именем вообще нет. Его не существует. Но ведь он же был, вы его видели, правда? У него был пистолет. «Велрод». Но потом я потерял сознание, потому что он наверняка что-то мне подмешал, и он украл у меня бумажник. Все можно зачеркнуть, но я же спас ему жизнь.

— «Велрод»?

Джексон удивился. Откуда Мартин разбирается в пистолетах? Тем более в «велродах».

— И кто-то проник ко мне в офис по-тихому, никаких следов взлома не было, но на полу валялся конфетный фантик…

— Фантик?

— Я не ем конфет! И это после того, как выяснилось, что Пола Брэдли не существует! А ведь он был моим алиби.

— Алиби?

— В убийстве.

— В убийстве? — Джексон начинал склоняться к тому, что перед ним действительно сумасшедший.

— У меня в доме убили человека! Ричарда Моута, комика, а потом он мне звонил.

— Ничего себе. Так Ричард Моут был убит в вашем доме?

— Да. А потом он мне звонил.

— Вы это уже говорили.

Может ли Мартин разграничивать факты и вымысел? Он же писатель, в конце концов.

— Не он, знаю, это был не он. Убийца забрал его телефон — телефона с ним не нашли — и позвонил мне с него.

— Зачем?

— Я не знаю!

— О’кей, о’кей, спокойно.

Джексон вздохнул. Ты говоришь кому-то простую фразу из пяти слов: «Чем я могу вам помочь?» — и этим словно отдаешь в залог свою душу.

Несмотря на то что все, сказанное Мартином, казалось дикостью, в его рассказе были проблески правды. Да и кто такой он, Джексон, чтобы его критиковать? Он пытался спасти от утопления мертвую девушку, он убил собаку силой мысли. Интересно, Мартин все еще живет со своей матерью? Вообще в этом ничего такого нет, Джексон сам был бы не прочь жить с матерью, ведь у них оказалось так мало времени на совместное проживание. Нет, Мартин не жил с матерью, он жил с Ричардом Моутом, верно?

— Я не жил с ним, — поправил Мартин. — Он остановился у меня, когда приехал на Фестиваль. Мы были едва знакомы. Он мне даже не нравился. Что, если теперь его убийца вернется за мной?

— Мартин, вам нужно пойти в полицию.

— Нет!

— Дайте им свой номер, чтобы они могли отследить звонок.

— Нет!



Склочная оказалась троица. Он никогда раньше не слышал ни о Дугале Тарвите, ни о Э. М. Уотсон. Да что там, он и об Алексе Блейке узнал только вчера вечером. По пути на книжную ярмарку он заскочил в книжный магазин и пролистал одну из книжек «Алекса Блейка» в магазинной кофейне. Совершенно пресная писанина, изображающая ретроутопическую Британию, кишащую аристократами и лесниками, где никто никогда не занимался сексом (Мартин, с его бесполой манерой себя держать, сошел бы там за своего). На фоне этих нелепых декораций убийства совершались чуть ли не в белых перчатках, а трупы выглядели безобиднее некуда — такое хорошо смотреть по телевизору в воскресенье вечером, все равно что наслаждаться горячей ванной или кружкой какао. Крепостные и не думали бунтовать, они были вполне счастливы в своих цепях, а зловонному духу смерти было не под силу испортить изысканно благоухавший вереском воздух над головой Нины Райли. «Не ходите туда, мисс Райли, — сказал проводник, — юной девушке такое видеть не подобает».

У Нины Райли был закадычный дружок-помощник. Как у всех. Этакий Робин для бэтменши. «Берти, я нашла что-то важное. Ты мне нужен». Ему вспомнился тот парень, Берт, лучший друг его брата Фрэнсиса. Оба были сварщиками, оба играли в регби. На похоронах Фрэнсиса Берт сломался — и это было единственное, что запомнилось Джексону с похорон брата, — плачущий у могилы Берт, безобразные мужские рыдания, вырвавшиеся у настоящего мачо, последний раз плакавшего еще в младенчестве. Фрэнсис покончил с собой, грубо и походя, — Джексон понял потом, что такая манера была присуща его брату во всем. «Глупый ублюдок, вот ты кто, Фрэнсис!» — гневно прокричал Берт гробу, когда тот опускали вниз, пока двое парней не оттащили его от разверстой могильной утробы. Фрэнсис никогда не был «Фрэнком» или «Фрэном», к нему всегда обращались полным именем, это придавало ему достоинство, которого он, вероятно, так и не успел по-настоящему заслужить.

Похорон сестры Джексон не помнил, потому что не пошел на них, оставшись с соседкой. Миссис Джадд. Он уже сто лет не вспоминал миссис Джадд, закопченный запах ее гостиной с обитым плюшем диваном, ее золотой зуб, придававший ей ухарско-цыганский вид, хотя ее жизнь ничуть не отличалась оригинальностью, — дочь шахтера, жена шахтера, мать шахтера.

Джексон был полностью одет для похорон Нив, он помнил тот черный костюм из дешевого сукна, которого не видел ни до того дня, ни после, но, когда пришло время выходить, он просто не смог, молча замотав головой в ответ на отцовское: «Пора, сынок». Фрэнсис сказал грубо: «Брось, Джексон, потом будешь жалеть, что не пошел и не попрощался с ней как следует», но Джексон никогда не жалел о том, что не пошел на те ужасные похороны. Но Фрэнсис был в чем-то прав: Джексон так и не попрощался с Нив как следует.

Ему было двенадцать лет, и до того раза он еще ни разу не надевал костюм, и прошли годы, прежде чем он надел его снова, потому что похороны Фрэнсиса парадной одежды не удостоились. Из того дня он запомнил только тот неудобный костюм и то, как он сидел за миссис-Джаддовым кухонным столиком с потрепанной огнеупорной столешницей, истыканной сигаретами, и ел размороженный пирог с курицей. В памяти застревают странные вещи. «Берти, это не несчастный случай, это убийство!»

Сидя в кафетерии, он ждал, что кто-нибудь подойдет к нему и с саркастической ухмылкой спросит, собирается ли он покупать эту книгу или будет сидеть здесь весь день и читать ее даром, но потом понял, что никому нет до этого дела и, будь на то его воля, он может просидеть здесь целый день в компании тошнотворного латте и еще более тошнотворного кекса с голубикой и бесплатно прочитать весь опус Алекса Блейка. Продавцов все равно нет.

Джексон никогда не увлекался художественной литературой, за исключением редких шпионских романов или триллеров, прочитанных в отпуске. Он предпочитал книги, основанные на фактах, они давали ему ощущение, что он узнает что-то новое, даже если он почти сразу же это забывал. Он сомневался, есть ли смысл в том, чтобы читать романы, а подобные мнения обычно держат при себе, иначе сойдешь за филистера. Может, он и есть филистер. Джулия обожала читать, у нее всегда был с собой какой-нибудь роман, но опять же вся ее профессиональная жизнь была построена на вымысле какого-нибудь толка, тогда как его профессиональная жизнь была построена на фактах.

С искусством у него тоже не складывалось. Весь этот непонятный импрессионизм никак не обретал для него смысла, он пялился на бесконечные водяные лилии и думал: «Ну и что?» А при виде полотен на религиозные темы он чувствовал себя как в католической церкви. Он любил предметное искусство, картины, рассказывавшие историю. Ему нравился Вермеер с его спокойными интерьерами, выражавшими близкую ему по духу обыденность, с застывшими в вечности секундами, потому что жизнь — это не сонмы Мадонн и водяных лилий, жизнь — это то, что повторяется изо дня в день: вот женщина льет молоко из кувшина, вот мальчик сидит за столом и ест пирог с курицей.

Про Тарвита сразу было ясно, что он высокомерный болван, а Э. М. Уотсон (и что это за имя?) — ходячее недоразумение, то ли неудавшаяся женщина, то ли трансвестит. Трансвеститы были для Джексона загадкой, он никогда в жизни не надевал на себя предметов женского туалета, если не считать одного случая, когда на прогулке ему пришлось одолжить у Джулии кашемировый шарф и он всю дорогу мучился от его надушенной мягкости у себя на шее. Мартин, похоже, пребывал в блаженном неведении относительно сигналов, которые слала ему Э. М. Уотсон. Этот парень будто и вправду дал обет безбрачия, словно какой-нибудь викарий или монах. Э. М. — Эвелина Маргарит или Эдвард Малькольм? Без разницы, с Мартином Э. М. обломается.

Джексон чувствовал себя немного глупо в «подписной палатке», стоя позади Мартина, точно секретный агент. Книжная ярмарка являла собой скопище палаток и немного напомнила военный полевой лагерь. Ему вдруг вспомнился запах цирка из прошлой ночи, знакомый травяной дух под натянутым куполом. Сумасшедшая русская бандитка, приставившая нож к его горлу.

Всякий раз, когда к нему подходил новый человек, Мартин нервно поднимал взгляд, словно ждал неизвестного убийцу. Джексон не мог понять, зачем он пошел на это мероприятие, если так боится. «Я не собираюсь прятаться, — заявил Мартин. — Страху надо смотреть в лицо». Джексон же был уверен, что страха лучше всего избегать. Иногда быть доблестным означает быть осторожным.

— И это несмотря на то, что вы считаете, будто за вами кто-то охотится? Тот, кто украл телефон Ричарда Моута, кто проник к вам в офис?

— Нет, это не он, — возразил Мартин. — Это вселенская справедливость.

— Вселенская справедливость?

Тон у Мартина был такой, словно речь шла не об абстрактном понятии, а об одушевленном существе, попутчике Четырех Всадников Апокалипсиса.

— Я совершил преступление. И теперь должен понести наказание. Око за око.

Джексон попытался его подбодрить:

— Бросьте, Мартин, разве Ганди не сказал: «Око за око, и весь мир ослепнет»?

Ну, или что-то в этом роде. Он видел похожую надпись на чьей-то футболке на демонстрации за ядерное разоружение в восьмидесятых, где в качестве полицейского наблюдал за порядком. В прошлом году Джулия заставила его пойти с ней на антивоенный марш. Его мир и впрямь встал с ног на голову.

— Мне очень жаль, что я вас в это втянул. Спасибо за все, что вы для меня делаете.

Джексон был вовсе не против продолжать в том же духе. Все это мало чем отличалось от настоящей работы, и он делал что-то, а не просто слонялся туда-сюда (хотя весь рабочий процесс сильно это напоминал). Он не очень любил заниматься личной охраной, но ремесло телохранителя он знал — пришлось поработать в свое время.

— Мартин, пока я на страже, с вами ничего не случится.

Мартин просиял.

Интересно, что за «преступление» он совершил? Припарковался на автобусной стоянке? Написал дрянной роман?



Мартин справлялся на отлично, подписывал книги и вежливо улыбался. Джексон показал ему большой палец, чтобы его подбодрить. Потом он обернулся, и вот, нате вам, она снова рядом.

— Господи Исусе, — пробормотал он. — Может, хватит уже?

Он поискал взглядом нож, но то, что он его не увидел, не значило, что у нее его не было. В предыдущей жизни, при прежнем режиме, она наверняка была шпионкой (или наемной убийцей, чего уж там). Может, и сейчас тоже.

— Ну что, чокнутая русская, как дела?

Она пропустила это мимо ушей и без всякого вступления протянула ему фотографию. На фотографии была девушка на фоне волнореза. «Поездка в Сент-Эндрюс», — сказала чокнутая русская. Ему нельзя так ее называть. Она говорила… Как же это было? «Спроси Джоджо». Вряд ли. Это имя для работы.

— Как твое настоящее имя? — У Джексона был пунктик насчет настоящих имен. — Меня зовут Джексон Броуди.

Она пожала плечами:

— Татьяна. Это не секрет.

— Татьяна?

Ей больше подходило Титания. Он видел фотографии Джулии в роли Королевы фей в студенческой постановке «Сна в летнюю ночь» — босая, почти голая, удивительные волосы распущены и украшены цветами. Девушка-дикарка. Жаль, что они тогда не были знакомы.

— Да, Татьяна.

— А эта девушка на фотографии?..

— Лена. Ей двадцать пять.

На снимке было солнечно, ветер развевал волосы девушки в разные стороны, и в ее ушах можно было разглядеть крошечные распятия. Его русалка. Она была удивительно похожа на Татьяну, разве что глаза подобрее.

— Все говорят, что мы похожи, как сестры.

Джексон понял, что Татьяна не очень дружит с прошедшим временем. Это держало умершую девушку в настоящем, где ей больше не было места. Он подумал обо всех фотографиях умерших девушек, увиденных за свою жизнь, и его снова придавила свинцовой тяжестью грусть. У Джози был альбом с фотографиями, документирующими жизнь Марли с самого ее рождения. Однажды они все превратятся в пыль, или, может, кто-то найдет парочку на блошином рынке, или дворовой распродаже, или где-то еще, что там у них в будущем будет, и почувствует ту же тоску по незнакомой, позабытой жизни. Татьяна ткнула его локтем в синие от ушибов ребра и прошипела:

— Не отвлекайся.

— Откуда у нее эти распятия?

— Она купила их в ювелирном магазине в «Сент-Джеймсе». Одни для себя, одни для меня, в подарок. Она верит в Бога. Хороший человек. Встречается с плохими людьми.

Она закурила сигарету и уставилась вдаль, словно смотрела на что-то едва различимое.

— Очень хороший человек.

Парень в футболке с эмблемой книжной ярмарки увидел сигарету и рванул к ней. Она тормознула его взглядом, когда ему оставалось до нее двадцать шагов.

— Я нашел ее, — сказал Джексон. — Я нашел твою подругу Лену и снова потерял.

— Знаю. — Она забрала у него снимок.

— Вчера ночью ты сказала не лезть не в свое дело, — заметил он. — Но вот ты опять здесь.

— Девушка не может передумать?

— По-моему, Теренс Смит хочет тебя убить, потому что ты знаешь, что случилось с Леной, я прав? Это он ее убил?

Татьяна швырнула сигарету в траву. Парень в футболке с эмблемой книжной ярмарки, круживший за пределами досягаемости ее каменящего взгляда, бросился вперед и подобрал дымящийся окурок. Судя по его виду, он принадлежал к тому типу людей, которые бросаются на гранату, чтобы спасти других.

— Откуда Теренс Смит узнал мое имя? — спросил Джексон.

— Он работает на плохих людей, а плохие люди все могут. У них есть связи.

Джексона такой расплывчатый ответ не устроил.

— Где мне его найти?

— Я тебе уже говорила, — сердито заявила она. — «Реальные дома для реальных людей».

Она наклонилась к нему — довольно пугающий жест — и вперила в него зеленый взгляд. «Мистер Броуди, ты — глупец».

— Расскажи мне все. Лену убил Теренс Смит?

— Пока-пока.

Она помахала ему на прощанье. Оказывается, махать на прощанье тоже можно с сарказмом. И она исчезла, смешавшись с возбужденной толпой книголюбов.



Джексону удалось вырвать Мартина из сомнительного плена Э. М. Уотсон.

— Ей больше нравится «Бетти-Мэй», — прошептал ему Мартин.

— Правда?

Джексону вдруг пришла в голову мысль:

— Мартин, у вас же есть машина?



Машина Мартина стояла там, где он ее оставил накануне утром, — на улице перед его домом. Подъездная дорожка была перетянута желтой лентой с надписью «Место преступления», и было видно, как полицейские, кто в форме, кто в штатском, то входят в дом, то выходят обратно. Джексону захотелось узнать, опознали ли его вчера у цирка, — вряд ли, конечно, но на всякий случай от длинной руки закона стоит держаться подальше. Мартин, судя по всему, испытывал те же чувства и, как преступник, прятал лицо за риелторской газетой, которую Джексон только что подобрал поблизости. Если Мартину действительно звонил убийца Ричарда Моута, то он скрывает улики, и теперь Джексон стал его соучастником. Он подумал, сколько уже накопил против себя обвинений, и вздохнул.

Он подумал о Марийют и ее розовой униформе. «Горничная, моя подруга, нашла убитого мужчину в доме, где мы убираем». И вот он, этот дом. Снова «Услуги». Куда бы Джексон ни поворачивал, он всюду натыкался на их широко раскинутую сеть. Для вас — связь, для меня — связь. Что Мартин о них знает?

— Милые женщины, — ответил тот, — хорошо делают уборку. Ходят в розовом.

— Как вы с ними расплачиваетесь?

— Отдаю наличными экономке. И всегда оставляю им на чай.

— И никто из них… как бы лучше выразиться? Никто из них никогда не предлагал вам других услуг?

— Да нет. Хотя одна милая девушка по имени Анна как-то предложила разморозить холодильник.

— Верно. Я поведу?

Мысль о том, чтобы сесть за руль, внезапно вернула Джексону кураж. Машина Мартина была не ахти какая, «опель-вектра», но у нее было четыре колеса и двигатель.

— Нет-нет, не стоит, — вежливо отказался Мартин, словно делая Джексону одолжение, ну надо же, залез на водительское сиденье и завел мотор.

Машина тронулась с места, подпрыгивая, как кенгуру.

— Поосторожнее со сцеплением, — пробормотал Джексон.

Вообще-то, он не собирался говорить этого вслух, за рулем двух водителей быть не может, о чем в свое время ему постоянно твердила его бывшая жена. Мужчины — бесполезные создания, а вот женщины — богини, пусть даже об этом мало кто знает.

— Извините, — откликнулся Мартин, чуть не задев курьера на велосипеде.

Джексон уже начал придумывать, как бы отобрать у него бразды правления, но потом решил: пусть тот почувствует, что может хоть как-нибудь что-нибудь контролировать.

— Кстати, куда мы едем? — спросил Мартин.