Запомните следующие слова из книги \"Свет на пути\": \"Когда ученик готов изучать, тогда его понимают и признают. Это должно быть так, потому что он зажег свой светильник и светильник не может быть скрыт\".

«Мы приходим из Невидимого. Мы живем Им и с Ним». Эрнест Холмс




Скажи-ка мне, почему ты вытер лоб?

«Та вечность, в которой человек живет, начинается прямо здесь и сейчас». Эрнест Холмс
Молодой солдат. Виноват, ваше величество!

ПРИЛОЖЕНИЕ

Королева. Нет, почему?

Молодой солдат. По неразумию, ваше величество! Не извольте гневаться!

«И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны…» Откр. Иоанна, 20:1
Мантрам к чтению первому

Королева. Да я совсем на тебя не сержусь. Отвечай смело, почему?.

Молодой солдат (смущенно). Взопрел, ваше величество!

\"Мантрам\" — это слово, фраза или стих, употребляемый на Востоке для того, чтобы сосредоточиться на какой-нибудь мысли и запечатлеть ее глубоко в уме, размышляя о ней непрестанно днем и ночью. Это нечто вроде \"положений\", или утверждений\", употребляемых последователями \"ментальной науки\", или \"менталистами\" Запада.

Королева. Как? Что это значит — взопрел?

Мантрам для чтения первого состоит из стихов западного поэта Орра.

Старый солдат. Так уж у нас говорят, ваше величество, — жарко ему стало.

Мертвые стояли в ночи вдоль стен и восклицали: «Желаем знать о Боге!..» В ночи снова воротились мертвые и говорили с жалким видом: «Еще про одно мы забыли, дай нам наставление о человеке!» Карл Густав Юнг
Королева. И тебе жарко?

Я господин тысячи миров

Старый солдат. Еще бы не жарко!

И царствую с начала времен.

Часть I

Королева. Отчего?

Ночь и день пройдут в своем цикле,

Старый солдат. От топора, от лопаты да от метлы, ваше величество!

Ночной салон на Сретенке

Пока я рассмотрю их дела.

Королева. Вот как? Вы слышали? Гофмейстерина, канцлер, королевский прокурор, берите топоры. А мне дайте метлу! Берите все метлы, лопаты, топоры — кому что нравится!

Начальник королевской стражи. Госпожа гофмейстерина, разрешите показать вам, как надо держать лопату. А копают вот так, вот так!

Лукин. Бдение первое

Но время прекратится, раньше чем я получу облегчение,

Гофмейстерина. Благодарю вас. Я очень давно не копала.

Потому что я душа человека.

Королева. А разве вы когда-нибудь копали?

Уже которую ноябрьскую ночь я сижу на кухне за своим одиноким столом и мусолю остатки иссохшихся, но ранее проклятых для меня вопросов: «Что происходит и почему, и как это могло произойти? И как случилось, что?..» Занятие в высшей степени бессмысленное столь же, сколь и бесполезное. Потому что любой личный вопрос сводится в конце концов к беспомощному риторическому вопрошанию: «Что и за что?»

Выучите эти стихи наизусть и часто повторяйте их, заставляя ум возможно глубже проникать в идею бессмертия, так сильно выраженного в этих стихах, и помня, что вы и есть \"Я\", о котором там говорится.

Гофмейстерина. Да, ваше величество, у меня было прелестное зеленое ведерко и совочек.

Мантрам к чтению второму

Королева. Почему же вы их мне никогда не показывали?

Которую ноябрьскую ночь я блуждаю своим замусоленным и осоловевшим взглядом по черному квадрату окна, за которым простирается ночь, и в снежных натисках крадется притихший город. Будто там, за этим окном в расслаивающихся черно-фиолетовых наплывах ищу ответа. И рассеянно бренчу ложечкой о край остывшего стакана, взметая рой чаинок в этой искусственной буре. Почему-то мне вспомнилась Катерина из «Грозы» с ее вдохновенным «Ах, почему я не птица?». А я вот и не сожалею нисколько, что никакая я не птица. Да и какая я к черту птица, а тем более и важная?! Я обыкновенная чаинка в таком вот стакане. Кто-то неведомый взмахнет ложечкой, и я выплываю на поверхность, кружа и взметаясь в своих липовых волнениях и страстишках. Забудется неведомый некто, и чувствую, как иду ко дну, поднимая безмолвные вопли на всю вселенную: «Караул! Беда!» Утешаюсь лишь тем, что не я один такой. Наш брат российский интеллигентишко любит понадорвать пупочек свой в таких вот исступленных мазохистических бдениях. Да и антураж все тот же: полунощная кухонка, чаек с деревенским медом и слезоточивыми проклятыми вопросами. Присовокупить еще сюда желудочные капли, утепленные подштаники – и получим полный портрет в интерьере того, кто, а вернее, что зовется совестью народа или нации.

\"Я господин самого себя\". Запомните эти слова и возможно чаще повторяйте их, стараясь проникнуть умом в их внутренний смысл. Помните всегда, что \"Я\" есть высшая часть вас, пробужденная к сознательности, та часть, которая должна быть господином животной природы, уже сильно подчиненной вам.

Гофмейстерина. Ах, я потеряла их в саду, когда мне было три года…

Мантрам к чтению третьему

Так удобно. Ты кричишь о мировой скорби или людском безумии, и никто не заподозрит, что ты, милый мой, немножечко импотентен. Просто сочтут, что у тебя «платформа такая», а, быть может, еще и присвоят почетное звание правдоискателя и истинопоклонника. Нет, господа, в этом бог меня миловал, и в желудочных каплях, розовых кальсончиках я не нуждаюсь, да и мужской немочью не страдаю. А потому на истину мне наплевать, категория правды меня нисколько не интересует, а что до человечества с его унылой растерянностью относительно наболевших проблем с глобальным размахом, мне нет никакого дела. Слава Создателю, я до этого еще не дошел. Но ведь могу же! Кажется, все к тому и движется.

Королева. Вы, очевидно, не только безумны, но и рассеянны от природы. Берите метлу да не потеряйте. Она казенная!

Мантрам к этому чтению состоит из первого стиха гимна \"Веди, кроткий свет\", заключающего глубочайшую духовную истину, очень несовершенно понимаемую большинством тех тысяч людей, которые поют этот гимн. Мы надеемся, что наши слова о Духе помогут читателям лучше понять сокровенные красоты великого старого гимна.

Моя ситуация банальнее, а тем, следовательно, и мучительнее для меня. Просто моя жизнь оборвалась. Оборвалась и полетела по инерции в какую-то пустоту. Я живу по инерции. Будто случайная и брошенная вагонетка-малолитражка, которую просто так, без злого умысла, да и вообще без всякого умысла, пнул подгулявший верзила стрелочник. И едет себе эта вагонетка, едет безмозглая, пока не воткнется в тупик.

Западный посол. А нам что прикажете делать, ваше величество?

Веди, кроткий свет, через охватывающую нас кольцом тьму,

Телефон, друг мой, враг мой, предал меня. Замолчал намертво. Несколько дней сидел не отходя – вдруг объявится кто-нибудь. Никого.

Королева. Вы занимались каким-нибудь спортом у себя на родине, господин посол?

Веди нас вперед

Западный посол. Я играл недурно в теннис, ваше величество.

А ведь были, были времена… телефон чихал, плевался, стонал, распираемый жданными и нежданными абонентами. И я тот час срывался и летел, несся, очертя голову, чтобы приземлиться благополучно в какой-нибудь шумной компашке, где звонкие голоса сливались с галдящим звоном бутылок, напоенных горячительным содержимым, где прозрачный хмель неторопливой попойки царствовал вместе с булькающим коньячком, салатом оливье и ароматными женщинами, чье поведение столь же легко, как и твое летящее настроение. И на следующий день встречает тебя тихое утро в обличий длинноволосой нимфы, гордой обладательницы крепких ляжек, прошедших далеко не в одной постели и не одно боевое крещение. Ты чмокаешь ее в теплый дремлющий зад и, выбиваясь из-под шуршащей простыни, устремляешься к серебристо поблескивающему графинчику, без спешки и сухих судорожных взглатываний наполняешь прохладной, но жгучей влагой пузатую рюмашку и, ловко подцепив маринованный груздь, отправляешь все это внутрь себя.

Королева. Ну, так берите лопату! (Восточному Послу.) А вы, господин посол?

Ночь темна и далеко от дома.

Восточный посол. В золотые годы молодости я скакал на арабском коне.

Эти похмельные рассветы имеют свою прелесть и ничего общего не имеют с тяжелым по-достоевски придавленным похмельным синдромом коммунально-портвейновой окраски. Ты вновь устремляешься к своей пробуждающейся белозадой фемине, сопящей и распираемой вожделением, и погружаешься в ее божественные развратные телеса.

Веди меня вперед.

Королева. Скакали? В таком случае протаптывайте дорожки!



Удержи мои шаги, я не хочу видеть далеко вперед.



Восточный посол разводит руками и отходит в сторону. Все, кроме него, работают.



Однажды такой феминой оказалась Рита, сладострастная, упоительная, исполненная вожделения и бесстыдства, властная брунгильда с ногами, требующими безропотного поклонения. И я склонился и припал к этим стопам, и острый каблучок стремительнее стрелы Амура пронзил мое вспыхнувшее сердце. И я мелко суетился вокруг ее обнаженных коленей и жалобно молил: «О королева моя, королева!» Впрочем, уже через полчаса мы вдохновенно стонали под одним одеялом, и этот танец любви ненасытен был и алчен. Как ненасытны и алчны были и наши следующие встречи, уже наедине. Хотя, разумеется, и веселые сборища никуда не делись и шли своим чередом, и грибочки не переводились, по-прежнему матово искрились горы салата оливье и чуть поменьше горки красной зернистой, и коньячок булькал, как нескончаемый родник. Но это был уже прекрасный фон, на котором исполняла свою главную партию вдохновенно-обольстительная Рита с распутными мерцающими очами, как об этом поется в юношеских прыщавых романсах. Но глаза эти действительно мерцали и завораживали. От этого взгляда, одного только взгляда, мужские ширинки раздувались, как щеки филина. А мой пенис пребывал в постоянном экзальтированно приподнятом состоянии восторженного отрока, воодушевленного своей заветной мечтой.



Для меня довольно и одного шага.

А ведь и правда от этого становится теплее. (Вытирает со лба пот.) Я даже взопрела!

И – обрыв. Жизнь сорвалась с накатанной колеи и плавно заскользила в какой-то немыслимой пустоте.

Гофмейстерина. Ах!

Веди меня вперед.





Все от удивления перестают работать и смотрят на королеву.



Бесшумная снежинка залетела в полуоткрытую форточку и растворилась в сизых табачных наплывах, скопившихся под потолком. В комнате, поскрипывая кроватью, в полусонном бормотанье ворочается Лизочка, моя нынешняя спутница жизни, вяловатая особа, с тайной страстью исповедующая декаданс и помешанная на Бальмонте. Впрочем, есть в этом нечто глумливо сладострастное – задрать ее бледные ноги в домашних шлепанцах и поиметь в каком-нибудь не очень подходящем для этого месте, на том же самом, к примеру, кухонном столе. После этого действительно хочется думать о судьбах человечества и больше ни о чем другом.

Мантрам к чтению четвертому



Королева. Разве я не так сказала?

Сейчас, Лизочка, сейчас, родная, душечка моя воздушная, додумаю свою очередную неврастеническую горькую думу и приду к тебе, к твоему смазливому и пресноводному взгляду, к твоему прохладному слюнявому ротику и влажному неглубокому дыханию.

Мантрам к этому чтению таков: \"Я посылаю другим такие же мысли, какие сам хотел бы получать от них\". Этот мантрам заключает в себе могущественную оккультную истину, и, если его добросовестно повторять и сообразовать с ним свою жизнь, он даст возможность быстрого развития и достижения духовных истин. Всякий получит то, что дает. Мысленные волны людей простираются гораздо дальше видимой ауры, затрагивают других людей и притягивают к человеку, пославшему их, мысли, соответствующие по свойствам и качествам тем, которые идут от него. Мысль есть живая сила, — пользуйтесь ею мудро.

Профессор. Нет, вы сказали совершенно правильно, ваше величество, но осмелюсь заметить, что выражение это не вполне светское, а, так сказать, народное.

И в который раз, позвякивая ложечкой и взметая рой чаинок, я спрашиваю себя: что же, что же, что же произошло? Судьба? Наваждение? Кара? Ведь не только же в бабах и водке дело. Ведь было же и другое – работа. Статьи и рецензии добросовестно в срок выползали из-под раздолбленного от праведных трудов валика идей печатной машинки и даже у кого-то из читателей вызывали так называемый живой отклик.

Королева. Ну что ж, королева должна знать язык своего народа! Вы сами повторяете это мне перед каждым уроком грамматики!

Мантрам и тема для размышления к чтению пятому

Правда, дальше статей дело не шло, однако, это из-за моего слишком подвижного воображения. Как-то я задумал написать серьезное социологическое исследование о картавом вожде и даже начал собирать материалы, но внезапно я представил себе его не слишком официальный облик – в домашних кальсончиках, с увеличенной головой, с венчиком атавизма на подбородке, бегает этакий резвунчик, семеня ножками, по комнатам и с лукавым прищуром излагает программу максимум. И остыл к этой затее. Даже немного испугался – уж не зашевелились ли во мне скрытые гомосексуальные тенденции – почему вождь привиделся именно в исподнем?

Мантрам к этому чтению таков: \"Мысль есть живая сила, — я буду пользоваться ею мудро и с целью блага\".

Профессор. Боюсь, что вы, ваше величество, не совсем верно поняли мои слова…

Впрочем, относительно скрытого гомосексуализма я успокоился, разубежденный Николаем Павловичем, в том смысле, что он скрыт, но в сублимированном виде есть у всех и каждого. И тем не менее к фигуре вождя я окончательно охладел.

Темой для размышления, или медитаций, дается идея нашей ответственности по отношению к тому, что мы прибавляем к мировой мысли. Когда мы подумаем, что мы постоянно присоединяем свои мысли к запасу мировой мысли, и представим себе огромное количество мысли отрицательного свойства, которая истекает из умов людей низкого развития, мы дойдем до понимания нашей обязанности участвовать в работе очищения и повышения общего характера мысли человека. Мы должны сами остерегаться, чтобы не создать недостойных мыслей, и должны стараться посылать мысли помощи, утешения, одобрения нашим ближним — вообще, мысли, возвышающие людей. Всякий из нас может делать свою долю работы, и необходима помощь от всех. Посылайте мысли помощи и любви вашим братьям и сестрам — всем вообще и тем, которых вы знаете, и тем, которых не знаете. Если вы узнаете о борющейся душе, пошлите ей мысли успокоения и одобрения. Если вы знаете, что у кого-нибудь горе, пошлите ему мысли силы и помощи. Посылайте ваши лучшие мысли миру. Они могут достичь вашего ближнего в критический момент. И когда вы сами находитесь в горе, то нет лучшего пути для получения помощи от сильных мыслей других, как самому посылать полные надежд мысли тем, которые, подобно вам, испытывают горе. Мы, можем помогать друг другу таким образом и открывать пути внутреннего общения между людьми, полезные всем. Не злоупотребляйте силою мысли. Пусть вашим правилом и мерой, которой вы будете мерять свои мысли, будут следующие слова: \"Посылайте другим только такие мысли, какие вы сами хотели бы получать от них\".

Между тем популярности у меня хватало, и мои философско-социологические эссе пользовались определенным успехом у определенной части публики, той, чей растревоженый интеллект мечется между Ницше, Шпенглером и кухонной плитой в поисках вечно ускользающих истин.

Начальник королевской стражи. А вы говорили бы попроще. Вот как я, например: раз, два, шагом марш — и все меня понимают.

Мантрам и тема для размышления к чтению шестому

И каждую неделю выступления в Клубе давали мне не только приток свежих денег, но и приток свежих впечатлений. Вдохновленный собственным многоречием, я воспарял вместе со слушателями к высотам извечно мудрых заповедей и в это время рыскал по рядам в поисках не менее вдохновенных глаз интеллектуально неудовлетворенных дамочек, в которых нетрудно было предугадать моих грядущих сексуальных партнерш. Самое приятное, пожалуй, заключалось в том, что за свое вдохновение и удовольствие я получал еще и деньги, и перспективы прелестного времяпрепровождения.

Королева (бросая метлу). Раз, два, — бросайте метлы и лопаты! Мне надоело мести снег! (Начальнику королевской стражи.) Куда девались эти женщины, которые должны показать нам, где растут подснежники?

\"Прежде чем глаза будут видеть, они должны стать неспособны к слезам. Прежде чем уши будут слышать, они должны потерять свою чувствительность. Прежде, чем голос получит возможность говорить в присутствии учителей, он должен утратить способность наносить раны\".

Теперь же ни вдохновения, ни удовольствия, ни перспектив. Хорошо, хоть деньги не перевелись. А Публика – Дура. Ей надоели тонкие изыски интеллектуальных наслаждений, видите ли, и каждый теперь тщит себя надеждой, что в глубине его сокрыт пока что дремлющий Рокфеллер.

Королевский прокурор. Я опасаюсь, что эти преступницы обманули стражу и скрылись.

Королева. Вы отвечаете за них головой, начальник королевской стражи! Если их не будет здесь через минуту…

Женщины кинули меня все разом. Просто. Спокойно. Без всякой демонстративное. (Уж последнего то я никак не ожидал.) Они перестали звонить, интересоваться моими творческими успехами и моей яркой личностью на фоне этих самых успехов. Мои же звонки даже намека на душевный трепет на том конце провода не вызывали. В конце концов, моя уязвленная гордость заставила меня демонстративно оборвать контакты. Я начинаю подозревать, что и растительная Лизочка проделает со мной подобное и променяет мою изливающуюся потоком экспрессию на холодные обеды с каким-нибудь эстетствующим придурком, одним из тех, что вечно околачиваются возле светской богемы.

Эти слова могут иметь очень много значений, причем каждое значение соответствует духовным потребностям людей на разных стадиях развития. Эти значения — психическое (эмоциональное), интеллектуальное и духовное. Мы берем для нашего размышления на этот месяц одно из многих значений. Постараемся понять его \"в молчании\". Наши глаза должны быть неспособны проливать слезы из-за оскорбленной гордости, из-за осуждения, незаслуженной обиды, недружелюбного замечания, прежде чем мы получим возможность видеть ясно великие духовные истины. Будем стараться подыматься постепенно над этими личными невзгодами и стремиться сознавать свою индивидуальность, свое \"Я\", стоящее выше личных невзгод, будем стараться понимать, что эти явления не могут затронуть нашего истинного \"Я\" и что они смоются вместе с песком времени волнами океана вечности. Подобным же образом наш слух должен потерять свою чувствительность к личным обидам, прежде чем он начнет ясно слышать истину без помех дисгармонического шума, создаваемого борьбой личности с миром. Человек должен вырасти настолько, чтобы, слыша все это, только улыбаться, чувствуя себя под защитой знания своей души, знания ее силы и назначения. Прежде чем голос человека получит возможность говорить с существами выше его по порядку жизни и духовному развитию, он должен забыть о возможности оскорблять других неприятными словами, мелкой злобой, недостойной речью. Высоко развитой человек не должен колебаться высказывать истину, даже когда она неприятна, если он считает это нужным, но он должен говорить ее, как любящий брат, который не осуждает, а только чувствует страдания своего ближнего и хочет удалить их причину. Такой человек уже стоит выше желания заставить замолчать другого человека неприязненными и колкими замечаниями или \"свести с ним счеты\" и т. п. Все это должно быть отброшено как старое, изношенное платье. Высоко развитой человек не нуждается в этом. Размышляйте об этом в молчании, и пусть истина укрепится в вашем уме, пусть она там пустит корни, растет, цветет и приносит плоды.



Одиночество заползло ко мне за пазуху и свернулось там клубком. Мир отвернулся от меня и радует теперь других. Ну и пусть радует… А я выливаю остатки чая в свою иссушенную сигаретами глотку и подкрадываюсь к Лизочке, чья вялая фантазия дает себе сейчас волю в таинственных лабиринтах сновидения.

Я на цыпочках подхожу к скомканной фигурке, прикрытой полунаброшенными тенями и одеялом, осторожно касаюсь коленом нашей низкой кровати и нависаю над Лизочкой. На мгновенье ее дыхание притихло, словно повисло на невидимом волоске, но тут же ее растопыренный ротик издал тонкопохрапывающий дискант. Я приблизился к ее лицу, обрамленному в оправу химических кудряшек, и почему-то мне показалось, что тьма вокруг сгустилась, и в этой плотной завесе ночи мелькнуло наваждение. Безумный импульс пронзил воздух спальни и вошел в меня, заставив сердце подкатиться к горлу. И тут Лизочка открыла вспыхнувшие изумлением и предчувствием глаза. Ее зрачки, подернутые лунным блеском, в этот момент просочившимся сквозь тьму, устремились прямо на меня, и я нырнул в какую-то страшную бездну и только успел осознать, что моя правая рука сдавила ее тонкое горло и сжалась еще крепче, вдавив исказившееся лицо со взметнувшимися кудряшками в глубину подушки. Ее тело несколько раз дернулось, напрягшаяся гортань хрипло крякнула, и все стихло. И я почувствовал, что куда-то падаю.



Звон колокольчиков. Ржанье лошадей. Из-за кустов выходят мачеха, дочка и падчерица. Их окружает стража.



Мантрам и тема для размышления к чтению седьмому

Николай Павлович. Ночной салон

\"Я поглощаю из запаса энергии Вселенной количество праны, нужное для укрепления моего тела и наделения его здоровьем, силою, активностью, энергией и жизненностью\".



Ноябрьский ветер гонит по промерзшей земле обрывки старых афиш, слежавшийся мусор, взметающиеся россыпи снежной пыли и запоздалых прохожих. Москва пустынна такими вечерами, когда вступают в свою безраздельную власть неведомые силы – зла ли, добра ли – неведомо никому, но лучше все равно посторониться, юркнуть в свою теплую нору и притаиться там до утра, когда затихнут эти стихийные игры, где человек теряет свою гордую маску и становится просто человечком, нелепой фигуркой, затерявшейся в вихре таинственных водоворотов вселенной.

Приведенный мантрам и заключающаяся в нем тема для медитации предназначены для укрепления физического тела с целью сделать его более совершенным орудием выражения жизни. Предыдущие мантрамы и темы медитаций были предназначены для умственного и духовного развития, но так как мы знаем, что многие люди обременены телами, обнаруживающими отсутствие гармонии и недостаток совершенного здоровья, то мы считаем уместным присовокупить к чтению о пране и человеческом магнетизме и тему для медитации в упомянутом направлении.

Начальник королевской стражи. Здесь они, ваше величество!

Иногда запутавшийся ветер подвывает то с рычащими грозными нотками в зияющих жерлах водосточных труб, то с жалобными поскуливаниями под самыми окнами низеньких первых этажей сретенских переулков – место, которое ночь отмечает своим особым знаком. Так, например, если идти от самой Сухаревской площади, из подземных недр которой вырастает загадочная церковь В Листах, по направлению к Рождественскому бульвару, где Сретенка медленно прекращает свое существование, словно уходя в иное измерение, можно обнаружить множество не совсем обычных деталей, появляющихся ближе к ночи, хотя в какое конкретно время, трудно бывает предугадать – каждый раз по разному. Так, например, немало подгулявших свидетелей, застигнутых врасплох сретенскими ночными сумерками, рассказывало впоследствии об одинокой тени, таинственно шатающейся у входа в лабиринты Большого Сухаревского или Последнего переулков. Некоторые, те, кто чувствовал себя посмелее, даже пытались окликнуть ее, но в ответ слышали или леденящее безмолвие черного силуэта, который тут же при этом исчезал в какой-нибудь стене, или стоны, похожие на детский плач. Наиболее предприимчивые после первого случая встречи возвращались в эти места и пытались сетями изловить призрака, но последний оставался неумолим и неуловим. А пустые сети уже к утру почему-то начинали гнить. А однажды в течение нескольких темных часов заживо сгнила одна коммерческая палатка. Наиболее наблюдательные подметили, что незадолго до этого вокруг нее кругами расхаживала загадочная тень.

Королева. Наконец-то!

Как бы то ни было, но загадочная зачарованность этих мест накладывает свой отпечаток и на здешних жителей, которые, порою сами не ведая того, несут на себе или в себе некую приобщенность к таинственным хитросплетениям бытия.

Ибо быт здесь и бытие неразделимы. Как высказался один местный философ: «Наш быт определяет ваше бытие».

Мачеха (озираясь по сторонам, про себя). Ишь ты, озеро! Ведь вот врешь, врешь, да ненароком и правду соврешь! (Королеве.) Ваше величество, привела я вам свою падчерицу. Не извольте гневаться.

Пусть читатель примет удобное положение и, приведя в спокойное состояние свой ум, повторяет затем мантрам много раз подряд, пока не достигнет особого ритма и ощущения пульсирования всего тела. Затем пусть он сосредоточит свои мысли на огромном запасе пранической энергии во вселенной. Вся вселенная наполнена этой великой силой, этим великим жизненным началом, благодаря которому стали возможны все формы движения, силы и энергии. Пусть читатель поймет, что он может свободно и произвольно пользоваться этим запасом праны, что вся мировая энергия — его собственность, которую он может употребить на строение тела, т. е. Храма Духа, и пусть он не боится требовать то, что ему принадлежит, пусть он возьмет то, что составляет его собственность, и пусть он будет уверен, что отказа ему быть не может, что он получит ответ. Держа в уме эти мысли, нужно дышать медленно, как это указано в \"Науке о дыхании\", и представлять себе приток праны, идущий в тело при каждом вдыхании. В то же время с каждым выдыханием нужно мысленно выбрасывать из организма ненужные и отработанные вещества. Затем нужно мысленно рисовать себя полным здоровья, силы, жизненности и энергии \'человеком — веселым и счастливым. Если человек устал и утомился за день, пусть он сделает несколько глубоких вдыханий, представляя себе приток праны и выделение нездоровых веществ посредством дыхания. Он немедленно заметит появление чувства увеличенной силы и жизненности. Прану можно посылать во всякую часть тела, которая требует помощи и силы, и небольшая практика. дает возможность человеку приобрести такой контроль над телом, что он будет ясно ощущать прохождение праны к пораженной или утомленной части тела. Если человек находится в лежачем положении, то проведение руками по его телу от головы вниз с остановкой руки на солнечном сплетении будет действовать очень благотворно и успокаивающе. Руки легко можно зарядить праной, вытягивая их свободно во всю длину и медленно размахивая ими взад и вперед, время от времени производя такое движение, какое делают, когда стряхивают с пальцев воду. Когда в пальцах почувствуются легкие уколы, это будет значить, что вся рука насыщена праной. Тогда прикосновение руки будет останавливать боль в других частях тела у самого человека и у других людей.

Так изрек один любитель оригинальной мудрости, который принадлежал к числу тех, кто являлся постоянным посетителем известного салона Николая Павловича, седовласого мэтра в области психоанализа, получившего соответствующее образование за границей. В этом плане он, разумеется, был человеком уникальным и единственным в своем роде. Пройдя пятидесятилетний рубеж, он подытожил свое существование и пришел к выводу, что прожил хотя и трудно, но совсем не зря. Не сорвав громких оваций, на которые он уповал в молодости, будущий мастер психологического нюанса решил развиваться не в ширь, а в глубь и направил свой интерес вначале на бихевиористику, то есть науку о человеческом поведении, а затем и на психоанализ, где и создал себе прочное, солидное и внушающее доверие имя.

Королева. Подведите ее сюда. Ах, вот ты какая! Я думала, какая-нибудь мохнатая, косолапая, а ты, оказывается, красивая. (Канцлеру.) Не правда ли, она очень мила?

Канцлер. В присутствии моей королевы я никого и ничего не вижу!

При этой медитации, переходя в \"молчание\", возьмите с собой мысли о здоровье, силе, активности, энергии и жизненности.

Разумеется, на первых порах он не мог афишировать свое искусство в отрасли, на которую распространялось священное проклятие «ума, чести и совести нашей эпохи», и потому вынужден был демонстрировать в светлое время суток скромные достоинства образцового ординатора одной из психиатрических клиник. Однако ближе к вечеру он преображался, а к ночи превращался в совсем уж иного человека – вальяжного хозяина подпольного салона, где с компанией единомышленников обсуждал животрепещущие проблемы потемок человеческой души или консультировал клиентов (и при этом брал деньги!).

Королева. У вас, должно быть, замерзли очки. (Профессору.) А вы что скажете?

Но время шло своим чередом. Эпоха сошла с ума, потеряла честь и лишилась совести, и салон Николая Павловича вышел из подполья. Официальная идеология согласилась, что брать деньги за свою работу не есть преступление, и Николай Павлович задышал свободнее и даже опубликовал несколько работ, касающихся новых подходов к терапии неврозов психоаналитическим методом. И теперь многие начинающие душеведы почитали за честь попасть под его патриаршее крыло, уютно пристроившееся в одном из особняков на стыке Б. Сергиевского и Последнего переулков.

Профессор. Я скажу, что зимой в странах умеренного климата…

Мантрам и тема для размышления к чтению восьмому

Восточный посол. Какой же это умеренный климат? Совсем не умеренный. Чересчур холодный климат!

А в этот вечер в зеленом бархате его гостиной расположились вдумчивые интеллектуалы, чьи способности вполне отвечали собственным потребностям.

\"Я прохожу через эту стадию существования, делая возможно лучшее употребление из моей головы, сердца и рук\".

Профессор. Простите меня, господин посол, но в географии он называется умеренным… Итак, в странах умеренного климата жители носят зимой теплую одежду из меха и пуха.

Королева. «Муха — пуха»… Что вы хотите сказать?

Наслаждаясь процессом, творил мысль Герман Ростков, известный психотерапевт, автор книг и участник телепередач, молодой человек, чей ум пребывал в состоянии перманентного саморазвития, и склонный к лингвистическим изыскам. Ему благосклонно оппонировала Рита, склонная к психологии и сексапильности. Впрочем, она и была профессиональным психологом и сексапильной женщиной. Матвей Голобородько, поэт – верлибрист некоторых научных вещей не знал, но точно чувствовал их интуитивно, а потому и вписывался органично в этот кружок исследователей человеческой природы.

У всякого из нас в этом мире есть своя работа, которую он должен делать. Мы существуем здесь для определенной цели, и, пока мы не пойдем согласно с законом и не выполним возложенных на нас задач, они снова и снова будут становится перед нами. Цель выполнения этих задач заключается в приобретении опыта и в совершенствовании. Поэтому, как бы они ни казались неприятны, они имеют непосредственное отношение к нашему будущему развитию и жизни. Когда наши действия совпадают с законом и мы видим и чувствуем то, что стоит за ним, мы перестаем возмущаться и биться головой об стену. Раскрывая свою душу влиянию Духа, с готовностью начиная работать в целях своего спасения, мы делаем первый шаг к освобождению себя от неприятных для нас задач. Когда мы перестаем позволять себе ощущать работу как неприятность, мы начинаем получать более интересные задачи, так как это значит, что наш урок выполнен. Единственная истинная философия, которую может себе внушить человек, — возможно лучше делать поставленную перед ним работу. Пока человек уклоняется от нее — он не может от нее отделаться, но как только он начинает получать удовольствие от хорошего исполнения ее, перед ним открываются новые возможности. Ненавидеть или бояться чего-нибудь — это значит привязать эту вещь к себе. Когда ваши духовные глаза открываются и вы видите истинное значение вещи, вы освобождаетесь от нее.

Профессор. Я хочу сказать, что эта девушка нуждается в теплой одежде. Смотрите, она совсем замерзла!

– Видишь ли, Рита, – протянул Герман, позвякивая ложечкой, погрузившейся в черный омут восточного кофе, – наш старина Фрейд был сам невротиком, и еще каким, а иначе бы он и не сумел вывернуть наизнанку душу человеческую. Ведь его все открытия представляют собой не что иное, как описание своих собственных переживаний. В этом он близок Достоевскому, своему, можно сказать, предтече, духовидцу и провидцу, который черпал материал из колодца собственных откровений. Все эти митеньки, алешеньки, раскольниковы, смердяковы и т. д.:– все это сам Федор Михайлович. Не так ли, Николай Павлович? – быстро переключился Герман на мэтра. Тот невозмутимо приподнял уголок брови и слегка кивнул. – Иными словами, – продолжил Ростков, – быть настоящим душеведом значит быть очень смелым человеком. Ведь только очень смелый человек может подойти к краю собственной пропасти, заглянуть в нее и не отшатнуться. За это он получает знания.

Королева. На этот раз вы, кажется, правы, хотя могли бы говорить покороче. Вы пользуетесь каждым удобным случаем, чтобы дать мне урок географии, арифметики или даже пения!.. Принесите этой девушке теплую одежду из меха и пуха, или, говоря по-человечески, — шубу!.. Ну вот, наденьте на нее!

И проходя жизнь, и производя работу в мире, мы должны сделать возможно лучшее употребление из трех великих даров духа — головы, сердца, рук. Голова, представляя собой интеллектуальную часть нашей природы, должна получить возможность развиваться — она должна получать нужную ей духовную пищу и должна работать, т. е. упражнение усиливает и развивает ее. Мы должны развивать наш ум и не бояться думать. При этом ум должен быть совершенно свободен. Сердце (представляя собой эмоциональную часть нашей природы, свойства любви в лучшем ее смысле), тоже должно быть свободно и должно выполнять свою задачу — любить. Оно не должно голодать; не должно быть сковано и лишено свободы. Разумеется, мы не говорим о низких формах животной страсти, ложно называемой любовью, мы говорим о высоком чувстве, принадлежащем человечеству и являющемся предвестником великих явлений в будущем развитии. Чувство любви должно охватывать все живое, давать ощущение родства со всем миром. Это ощущение является наиболее ярким признаком духовного развития. Руки (представляя собой проявление физического сознания и работы) должны быть приучены делать поставленную перед ними работу как можно лучше. Руки — это символ физического сознания и должны быть уважаемы и почитаемы. Человек духовного развития проходит через жизнь, стараясь делать наилучшим употребление из своей головы, сердца и рук.

– За это же и расплачивается, – произнесла Рита, царственно забрасывая ногу на ногу и сияя лайкровым блеском туго обтянутых бедер.

Падчерица. Спасибо.

– Ты хочешь сказать, что он закладывает свою душу себе же самому? – ухмыльнулся Герман.

Королева. Подожди благодарить! Я тебе еще корзину золота дам, двенадцать бархатных платьев, башмачки на серебряных каблучках, по браслету на каждую руку и по алмазному кольцу на каждый палец! Хочешь?

Мантрам и тема для размышления к чтению девятому

Падчерица. Спасибо. Только мне ничего этого не надо.

– А что, неплохой пассаж, – заметил мэтр, позволяя себе некоторую уважительную небрежность, – послушайте, как неплохо звучит: «Человек закладывает свою душу себе же самому и за это несет неизбежную расплату». Большинство людей, уверяю вас, так и поступает. Но мало кто из них получает знание.

Мантрам для этого чтения — \"я есмь\".

Королева. Совсем-совсем ничего?

– Знание от Бога, – вмешался верлибрист, почесывая бородку.

Падчерица. Нет, одно колечко мне нужно. Не десять ваших, а одно мое!

Королева. Разве одно лучше, чем десять?

– Верно! – воскликнул Николай Павлович.

Падчерица. Для меня лучше, чем сто.

Когда вы говорите \"я есмь\", вы утверждаете реальность вашего существования, которая временна и относительна — но ваше истинное существование в духе, которое не временно и не относительно, но вечно и абсолютно. Вы утверждаете реальность вашего истинного \"Я\", которое не есть тело, но духовное начало, проявляющееся в теле и уме. Истинное \"Я\" независимо от тела, представляющего собою только средство для его выражения, оно неразрушимо и вечно. Оно не может ни умереть, ни быть уничтожено. Оно может изменить форму своего выражения или орудие своего проявления, но оно всегда будет тем же самым \"Я\", частицей великого океана духа — духовным атомом, проявляющимся в вашем настоящем сознании по линиям духовного развития. Не думайте о вашей душе, как о чем-то отдельном от вас, потому что вы — душа, а все остальное — преходяще и изменчиво. Представляйте себя в своем уме как отдельную сущность, независимую от тела, которое есть только ваша оболочка. Сознавайте, что для вас возможно покинуть тело и все-таки остаться самим собой. В течение части периода размышления старайтесь умственно совершенно как бы забыть, не знать о существовании тела, и вы увидите, как постепенно начнете пробуждаться к чувству независимого существования вашей души, т. е. вас самих, и дойдете до сознания своей истинной природы. При этих упражнениях необходимо каждый день посвящать несколько минут безмолвному размышлению и затем лежать или сидеть в свободном положении, ослабив все мускулы тела и приведя ум в спокойное состояние. Когда все эти условия будут соблюдены, придет особое состояние спокойствия, которое укажет человеку на то, что он вступает в \"молчание\". Тогда необходимо сосредоточиться на теме, данной для медитации, повторяя мантрам с целью запечатлеть его смысл в уме. В такие минуты человек будет получать вдохновение от своего духовного ума и после долгое время будет чувствовать себя сильнее и свободнее. Мантрам этого чтения, если он будет ясно понят и хорошо воспринят сознанием, может изменить даже внешний вид человека. В нем будет чувствоваться спокойное достоинство и внутренняя сила, которая неизбежно будет действовать на людей, приходящих с ним в соприкосновение. Этот мантрам окружит человека мысленной аурой силы и могущества, даст ему возможность отбросить всякий страх и смотреть всем спокойно в глаза, и знать про себя, что он — вечная душа и что ничто не может нанести ему реального вреда. Полное понимание идеи \"Я есмь\" заставит исчезнуть всякий страх, потому что Духу нечего бояться, ничто не может повредить ему. Мы очень советуем нашим читателям развивать в себе это состояние сознания. Оно даст им возможность подняться выше мелких эмоций, тревоги, ненависти, страха, ревности и т. п. и сделает их на деле людьми духа. Поднявшиеся до этого видят, что результаты их достижения чувствуются всеми, приходящими с ними в соприкосновение. Существует неописуемая аура, окружающая людей, достигших сознания. \"Я есмь\", нечто, заставляющее всех других относиться к ним с почтением и уважением.

Мачеха. Не слушайте ее, ваше величество!

– А незнание? – эхом откликнулся Герман, ожидая некоторого замешательства и готовясь к очередному каскаду силлогизмов.

Дочка. Она сама не знает, что говорит!



Падчерица. Нет, знаю. Было у меня колечко, а вы его взяли и отдать не хотите.

– Э-э, батенька, – мягко сказал Николай Павлович, – сейчас Матвей попадется на вашу удочку, и тут-то вы его и прихлопнете.

Дочка. А ты видела, как мы его брали?



Матвей клюнул бородкой и с христианским выражением в глазах произнес:

Падчерица. И не видела, а знаю, что оно у вас.

– А вот и нет, Николай Павлович, а вот и не прихлопнет. Я знаю, что он готовит: ждет, чтобы я сказал, мол, незнание от дьявола. А тут он и выдаст: «А что, Матвей, согласись – знание, которым ты обладаешь, всего лишь крупица с той бездной незнания, в которой ты пребываешь или которая в тебе пребывает, что в сущности одно то же».

Все легко рассмеялись, а Рита грациозно при этом еще и откинулась на спинку кресла, отчего ее круто взмытое вверх бедро еще раз заманчиво блеснуло в бархатистых полутонах уютного кабинета.

Королева (Мачехе и дочке). А ну-ка, дайте мне сюда это колечко!

– Да, Матвей, тебе дано читать в книге сердец, – откликнулся элегантный Герман.

– С кем поведешься, от того и наберешься, – пробурчал поэт – верлибрист, и его бородка взлетела победоносным клинышком.

Мачеха. Ваше величество, верьте слову, — нет его у нас!

– И тем не менее, – произнес Герман… но тут его фраза продолжилась музыкально изысканным телефонным тенором, просочившимся в гостиную из соседней комнаты.

Дочка. И не было никогда, ваше величество.

Королева. А сейчас будет. Давайте колечко, а не то…

– Прошу меня извинить, господа, – Николай Павлович воспарил над своим креслом и тихо уплыл в кабинет, шурша лодочками тапочек о мягкие половицы. Часы отозвались и звякнули двенадцать раз. Была полночь.

Начальник королевской стражи. Поскорее, ведьмы! Королева гневается.



Лукин. Бдение второе



Дочка, взглянув на королеву, вынимает из кармана кольцо.





Падчерица. Мое! Другого такого и на свете нет.

И я куда-то провалился. Я упал. Я пал. Я – убийца. И теперь в сновидениях мне будет являться призрак Лизочки с теплым шепотом «Убивец», и ее бледно-синюшные уста будут тянуться к моему горлу. А я, печальный и распятый на кресте собственной совести, измученный посещениями кошмарных видений, подвешу себя на подтяжках в каком-нибудь клозете и перед судорожной кончиной пущу последнюю струю оргазма. В штаны. Впрочем, это только возможный вариант, но не последний. Но что же мне делать теперь? Что? Вокруг все тот же ноябрь и та же ночь. И рядом совсем темнеют силуэты мрачных домов. И канал с ледяной водой. Я стою на набережной, облокотившись на чугунный парапет, и смотрю в черную воду… вот второй возможный вариант. А может быть, все варианты уже позади и теперь я в аду? Сартр сказал: «Ад – это другие». Но если я сейчас в аду, то я могу сказать, что ад – это точка абсолютнейшего, сконцентрированного одиночества посреди пустой вселенной. В данном случае этой пустой вселенной оказалась кадашевская набережная с ее ночным пронзающим ветром. Ветер забирается под мой плащ, в котором неизвестно как я оказался, и пытается забраться внутрь меня. А я не понимаю, холодно мне или нет. Я не содрогаюсь от промозглой сырости осеннего ночного часа, потому что я в аду. Только высохшие губы беспомощно шамкают, тоскуя по сигаретке. И в бездонном кармане рука пытается отыскать заветное курево, но едва лишь нащупывает помятую тряпочку – безвольно повисший и вялый пенис, потерявший всякую ориентацию в жизненном пространстве. Мой пенис повесили за его прошлые боевые заслуги. Или он сам повесился? От тоски и отчаянно безуспешных попыток найти идеал? Чье женское убежище скучает сейчас по нему? Ничье! Он одинок, как и я. Он – тоже в аду. Хотя он и не убийца. Но… вот он, то ли под иссякающей энергией моих пальцев, то ли почуяв что-то неладное, начал постепенно надуваться и теплеть. Чуть поодаль от меня шевельнулась смутная тень. Член указывал в ее направлении. Сделав несколько шагов вдоль набережной, я повернул к переулку, на острой окраине которого обозначилась фигура, чье равновесие не отличалось особой устойчивостью, но чей бюст напористо и агрессивно выступал из темноты. Над бюстом маячила голова, увенчанная вязаной спортивной шапочкой. А рот фосфоресцировал, поигрывая сигаретой. Я подошел почти вплотную, и, словно отделившийся от меня, мой голос шлепнулся к ее ногам:

Мачеха. Ах, доченька, зачем же ты чужое кольцо спрятала?

– Мадам, закурить у вас не будет?

Дочка. Да вы же сами сказали — в карман положи, коли на палец не лезет!



Она сверху вниз окатила меня водянисто-серыми своими очами и, вынув сигарету изо рта, передала ее мне. Я вцепился зубами в слюнявый фильтр и глубоко затянулся. Голос вернулся ко мне, и теперь я мог членораздельно что-то сказать. Это что-то не поражало оригинальностью, но зато это уже было кое-что. Чуть успокоившись, я сказал:

– Ночная прогулка, мадам?



Все смеются.



– Водочки хочешь? – отозвалась она.



– Непрочь.

Королева. Красивое колечко. Откуда оно у тебя?

Падчерица. Мне его дали.

– Пошли.

Королевский прокурор. А кто дал?

Падчерица. Не скажу.

Мы молча двинулись в сторону сгущающихся домов. Примерно через каждые три шага ее заносило в мою сторону, и при этом в штанах у меня вздрагивало. Завернув в тесный и вонючий дворик, мы наконец вошли в тускло освещаемый подъезд, тяжелое и сырое тепло которого сразу навалилось на меня.

Королева. Э, да ты и вправду упрямая! Ну, знаешь что? Так и быть, бери свое колечко!

Падчерица. Правда? Вот спасибо!

Мы поднялись по трухлявой лестнице на последний, третий этаж, и она подошла к батарее, из-за которой и достала наполовину наполненную бутылку «Столичной» и стакан с помутневшими стенками. Порывшись в сумочке, мадам извлекла сверток, в котором оказался шоколадный батончик и несколько кружков печенья.

Королева. Бери да помни: я даю тебе его за то, что ты покажешь мне место, где вчера собирала подснежники. Да поскорее!

Падчерица. Тогда не надо!..