Даль туманится утром и небом,
И душа пробудилась небесной.
Каждый день возвращается бездна.
Сердце вечно блаженно и немо.


Эта жизнь — для меня, для тебя ли?
Не огромная ль сонная жалость
Неожиданно нам примечталась
В ненасытной блаженной печали?


И когда мы сияем глазами,
И внезапно вдвоем умираем, —
— Залетая, взлетая, слетая, —
Звездный дождь над блаженными нами.


О, навстречу слепому восторгу!
Руки вскинув и тяжко внимая
Хвойный посвист, что рати сгоняет
На ночную пустую дорогу.


Мы под диким и сумрачным небом
Мечем души, блаженно теряя,
И прекрасный закат обагряет
Нашей страсти невиданный слепок.

[18.VIII.1929, Чахров] «Скит». IV. 1937


РОЖДЕНИЕ МУЗЫКИ



Умела петь, но птицы засмеяли
Нечистый мой и непрозрачный звук.
Они, кружась, над озером летали.
Наведывались на далекий луг.


Обида горькая, и не до смеха было.
В досаде я спустилась к берегам;
Тростинку тонкую, склонившися, сломила,
Задумалась и поднесла к губам.


Так звуки новые негаданно родились,
В восторге я не уставала петь,
И птицы прилетевшие дивились,
Уже не смея ближе подлететь.

1932 «Скит». IV. 1937


«Ты от меня улетишь, как осенняя птица…»



Ты от меня улетишь, как осенняя птица, —
                      — Надо, пора.
Будут и листья, и птицы протяжно кружиться
                      Завтра с утра.


Наша ли жизнь, задрожав, зазвенев, оборвется
                      Без очевидной вины.
Помнишь ли звук, что подчас в тишине раздается,
                      Лопнувшей тонкой струны?


Ты от меня улетишь, как последняя птица,
                      В страхе грядущего зла.
Ты от меня улетишь, не посмея проститься
                      Росчерком вольным крыла.


В долгую светлую ночь над пустыми полями,
                      В поздний морозный восход,
Ты улетишь — как они — за былыми годами.
                      Не задержавши полет.

Париж, [1.IV.]1936 «Русские записки». 1938. № 7


NIKOLAUS LENAU. HERBST [85]

(вольный перевод с немецкого)



— Ни роз, ни соловьев в ночах душистых!
В кустарниках уж осень гнезда вьет
и темное дыханье с ветром льет.
Опало счастье с желтым цветом листьев.


И вот лучи, хранящие наш след,
И вот ветвей пугливая охрана.
Струи мольбы, дыхание дурмана
в волнах минут качали пленный бред.


Но ты ушла, ты хочешь знать миры,
открылся путь, кривой и беспощадный,
и злая жизнь ведет рукою жадной
к забытым безднам огненной игры.


— Корабль плывет, бортом упорным ходом
взрывая медленных глубин покой,
и вот уж он вдали, замкнут волной,
струит свой путь по стелющимся водам.


Над лесом ворон — черных крыльев взмах
вспугнул листву и перепутал тени,
но миг еще, и стихнет их смятенье.
— Как жалобы в заплаканных глазах.

[11.XI.1926] «Белым по черному»


ЗОЛОТАЯ БАБУШКА[86]



— Бабушка, бесшумная старушка,
дни сидит в неслышном уголке.
За спиной расшитая подушка,
желтый лучик бродит по руке.
Пролетит и снова сядет мушка,
поползет по сморщенной щеке.


Но седой взмахнет крылами вечер,
бабушка потрет замерзший горб,
подойдет и сядет возле печи,
и внезапно красных искр сноп
позлатит ей сгорбленные плечи,
и лицо, и пергаментный лоб.


И как утром золотые пчелы
в золоте лучей сбирая мед,
зажужжат и медленно веселый
закружат таинственно полет —
поползет как мед за словом слово,
золотой ручей чудес забьет.


На горе стоит злаченый город.
У дворца растет старинный бук.
Златокудрая принцесса Нора
прячет в розах девичий испуг,
и глядит тайком из-за забора
на сверканье рыцарских кольчуг.


А король на золоченом троне
с тиной сна в невыспанных глазах,
в золотой сияющей короне
гневно поднял скипетр на взмах.
Королева плачет на балконе
с золотым кольцом в руках.


Будит королевская охота
птичий крик по вспугнутым лесам.
Золотая горлинка из грота
вдруг взвилась как солнце к небесам.
По следам сверкнувшего полета
небо открывалося глазам.


И не лес уже, а в замке зала
загорелась золотом огней
и весельем свадебного бала,
топотом танцующих гостей.
Радостно и громко прозвучала
песня, что исполнил соловей.


— И проходят тысячи детишек
в золотых красивых башмачках,
и Щелкунчик в свите белых мышек
королевин шлейф пронес в руках.
Месяц подымается все выше,
нежно золотеет в облаках.


Печь горит, а бабушка замолкла,
желтый лучик ползает в руках.
Тлеют угли медленно и долго,
синий пламень бродит в угольках.
За окошком бледно и высоко
месяц золотеет в облаках.

[19.I.1927] «Белым по черному»


«Есть в саду одна дорожка…»



Есть в саду одна дорожка,
там, где ивы за прудом,
где на солнце пляшут мошки,
там, где ежик строит дом.
Про нее никто не знает,
я хожу туда одна,
видеть, как листву сбирает
ежик и его жена.
Там нашла я пень огромный,
под которым вырос гриб.
Там паук, пузатый, сонный,
поселился между лип.
А еще в конце тропинки
раз я видела в траве,
как, неся свои соринки,
заблудился муравей.


Я ношу для птичек крошек
и кормлю их за трудом.
К осени прилежный ежик
выстроит уютный дом.



Михаил СКАЧКОВ^*

ОТЪЕЗД

Елене Королевой


Вхожу
и как с ума трогаюсь плавно.
Прощаюсь.
Прощайте несущего жуть
зрака.
И ты, о моя одичавшая мать,
срывавшая с поезда взглядом утопленниц.
И ты,
о залив нетерпений,
в рассоле сжигавший разбои мои.
И лодка —
небесный китаку,
взывающий песнью к дракону.
Из океанских капель взгляды мои
прими и прощай.
НА МИРЫ МОРЕЙ ДУЕТ ВЕТЕР
И УМИРАЕТ.
НА ГУБЫ МОИ ДУЕТ ЖИЗНЬ
И УГАСАЕТ…

Владивосток, август 1922 «Музыка моторов»[87]


ОБЛАЧНЫЕ КОРАБЛИ



Пенанг, где погибали крейсера;
Пенанг, где серебряные облака
наводят мост на остров,
поросший крестами пальм.


Лазорь там моет в море облака;
там так тончайше синеют
в небе мыльные пузыри?
Там
Из недр океана
вздымаются души
погибших кораблей
и облаками,
        дымящимися трубами,
плывут над континентом
будить тоску тех,
кто в жизни изменял
зеркальным морям!

«Музыка моторов»


«Я смотрю на вас, как умирающий…»



Я смотрю на вас, как умирающий,
я заклинаю вас:
          взбираясь на горы, поросшие легендами,
          несите признание невинных озер.
          Поверьте, им тяжко от ветров,
          от слоев из воздуха.
          Поймите, там даже крик орла
          бьется гривной,
          разбивается о дальний купорос.
          Там смертный крик оленя
          срывает камни верхушек,
          там в невиданной дружбе
          звездное шоссе и цепь месяцев.
          Иначе! О, путешественник!
          Войдя в постройку сияний или скал,
          вы не поймете,
          ПОЧЕМУ ВАС ТЯНЕТ
          ГОЛОСОМ ДОСТИГНУТЬ ТОГО,
          К ЧЕМУ ТАК НАПРАСНО
          ВЗЫВАЮТ РУКИ!

«Музыка моторов»


«Так мы встречаемся с улыбкой…»



Так мы встречаемся с улыбкой,
так долго носим любимых,
так долго не называем то,
что не носит имени.
Провожаем до ворот
и долго, прощаясь сочным взглядом,
несем и расплескиваем
тело.
А затем тоскуем и радуемся
слову «любовь»,
что, с другой стороны,
слишком темно
и читается, по крайней мере,
как слово ГИБЕЛЬ.

«Музыка моторов»




Воды будто нет,
на дне можно видеть
передвижение рас:
монахи, сельдь и крабы.
И там солнце способно
создавать души из теней,
но стоит только
пролететь по небу
железному ангелу,
как МЫСЛИ моря
прячутся.

«Музыка моторов»


«Напрасно! Придите ко мне все…»



Напрасно!
            Придите ко мне все,
            я вдохну в вас жажду жизни,
            я обниму вас и дам есть:
            САМОУБИЙЦЫ ВСЕХ СТРАН,
            СОЕДИНЯЙТЕСЬ!

«Музыка моторов»


СЛИВЫ



Не у львиц
висят сосцы слив…
Неслась лазорь сквозь листья,
где ветр плутал шелками.
Но те,
но сливы,
гнеТЯ
      ТЯжесть,
соками гнули мир.
От сока — три дня в пустыне —
от взора
            язык слип
и высох.
Гортань от рта, как замша.
Мать!
         ЗЕМЛЯ!
ЖАЖДАЮ!
                   мякоть пить
СЛИВЬИ СОСЦЫ ДЕВ!

1923, Морава
«Музыка моторов»


Дмитрий КОБЯКОВ^*

НА СТРАГОВЕ[88]



Зачертит насмешливый и оголтелый
коричневых листьев тяжелый взлет,
над дымом аллеи — осенний — провеет
прозрачнейший ветер — летя вперед.


Коричневы листья. И вот пелеринкой,
и вот, как осеннее золото кос,
прольется из сердца — разбитая крынка —
чадящим укором в дыму папирос.


Подумав — не вспомнить — зачем и едва ли
поможет продолжить и вспомнить когда.
Как будто так медленно не нарастали
на горечь разлуки слоями года.

Июнь 24 г.


«Мне любовей прискучили смеси…»



Мне любовей прискучили смеси,
равноценность обычных начал;
я на гвоздь свою душу повесил
и баюкал ее по ночам.


Но из мяса кровавого свечи,
черным дымом сердящий свист,
мне не страшны чугунные встречи,
и во мраке я буду чист.


Надоевший ли солнечный разум,
опоясанный крыльями птиц, —
взлет на небо — но только не сразу —
постепенно, как вывих ключиц.


Кто откроет мне жизни двери?
без души — загорится ль свеча?
Я любил, потому что не верил,
и молчаньем своим отвечал.



КЕРАМИКА[89]

I. ПОСВЯЩЕНИЕ



Нет, ни одной строки — доколе
моя упорная душа
со звездой карты не отколет
и в ночь не опрокинет шар.


Нет, никогда — доколе профиль
не выжжется в моем мозгу
и, отразившись в черном кофе,
качнется — сгинув в какаду.


И только в прутьях клетки старой
хохол блеснет и острый клюв —
над чашкой — золотистым паром
когтисто лапу протянув.



II



В почтовой конторе и сегодня так сини
глаза продавщицы, но марок кайма,
но белый конверт, как за окнами иней,
и сторож, стуча деревяшкой, хромал.


По стенам — пестры — расписанья о лете,
о разных курортах, о ваннах, и там
крученых, пеньковых и шелковых петель
бездумье опутает по городам.


И так, не сегодня ли, завтра, но все же
зачем и когда и придет ли ответ,
когда такой терпкой гримасою прожил
всю жизнь — ненужных и скомканных смет.


Но вот перед тем, как захлопнуть окошко,
— Пора, уходите, прием до шести, —
мелькнет продавщица и простенькой брошкой
как будто насмешливо бросит — прости.


Как сторож, сметая обрывки в корзину,
стучит деревяшкой, и иней в окне.
Не вспомню, зачем и куда я закинул
письмо заказное и, кажется, мне…



III



В таверне, в трюмо, на столах и эстраде —
где в облаке дыма краснеет стекло,
в стекле отражаясь, я медленно гладил
залитую скатерть и призрачный стол.


И дергаясь в такт под ударами бубна,
рвался через дым, через звуки туда,
где медленно плыло норвежское судно —
на плоских обоях — в пятнистую даль.


Но крепкие руки у пьяных матросов.
И в щепы, и с криком летит табурет.
— Смотри, я на мертвое судно забросил
бочонок с водою и ящик галет.


Увидишь — не хватит; не хватит, не хватит…
Я с ужасом пьяным схватился за стул.
— Поверь мне — и, скрипнув зубами, с проклятьем
с разбегу на стену и в трюм сиганул.