– Мы определенно не друзья.

– Ну, родственные души тогда.

Джейсон покачал головой. Все это было так знакомо…

– Я никогда не понимал этот твой бред.

– Бред?! – Икс впервые повысил голос. – Сколько народу ты убил, друг мой? И о скольких из этих смертей ты действительно сожалеешь?

– Это была война. Там все совсем по-другому.

– Но по-другому ли это вот здесь? – Икс указал на сердце Джейсона. – Разве не играет там каждый раз одна и та же песенка? Сам ты жив, но мертв другой…

– Я не буду этим с тобой заниматься. Больше не буду. – Джейсон попятился, зная, что Икс способен убить его, если пожелает. Было бы хоть какое-нибудь лезвие поблизости, осколок стекла, отрезок проволоки…

Икс лениво потянулся следом.

– Мне действительно стоило немало боли, чтобы вытащить тебя сюда.

– Боли Тиры. Моей боли.

– Ты расстроен. Я понимаю. Завтра можем попробовать еще разок.

– Завтра не будет никакой разницы.

– Однако с некоторых пор время работает отнюдь не в мою пользу.

– Электрический стул. Ну да, я слышал. – Джейсон продолжал двигаться назад: вторая ступенька, третья…

– Если б ты знал мое сердце, то чувствовал бы себя совсем по-другому.

Джейсон поднялся еще выше, а Икс смотрел, как он уходит, с улыбкой на лице.

– Сердце, мой юный друг, и все те песни, что звучат в нем.

21

Где-то через час мы поднялись от ручья на дорогу; я уже опять сидел в машине, и Бекки вновь склонялась надо мной. Солнце уже нависало над деревьями. Вечерний свет мягко освещал ее лицо.

– Это было здорово, – сказал я.

– Приезжай в любое время, Гибсон Френч.

Совершенно машинально мой взгляд скользнул на дом позади нее. Крыльцо завалилось набок. Оконные сетки проржавели и зияли рваными дырами.

– Эй, красавчик! Не отвлекайся! – Бекки прикоснулась к моей щеке и повернула мою голову обратно к себе. – Это просто дом. Это не то, что я собой представляю.

– Ченс говорил мне не приезжать.

– А я говорю тебе, что Ченс – придурок. Не побудешь немного еще?

– Мне нужно ехать.

– Важные дела?

– Типа да. Угу.

В глазах ее промелькнул намек на сомнение. Она чувствовала, что мне немного не по себе, но неправильно понимала причины.

– Надеюсь, я не слишком тебя загрузила? Мы можем поговорить и о других вещах. Это не должно быть так тяжело.

– Я готов говорить с тобой обо всем на свете!

– Так давай съездим куда-нибудь. Закат. Ужин. Неважно куда.

В ее словах был смысл, но и в других тоже.

«Будь мужчиной…»

«Хотя бы раз в своей оранжерейной жизни…»

– Наверное, я веду себя слишком назойливо, – сказала Бекки. – А это не в моих привычках. Просто скажи мне, что ты не отшиваешь меня.

– Не отшиваю.

– Честное слово?

– Честное слово.

Она наклонилась совсем низко, опершись локтями на дверцу машины.

– Скажи мне, что я красивая.

– Ты просто великолепная.

– С какой это стати мне тебе верить?

– А с той, что ты и вправду настоящая красавица, особенно в нижнем белье.

Бекки зарделась и отвернулась, но отнюдь не с недовольным видом. А когда повернулась обратно, мы поцеловались – ее губы мягко раздвинуты, дыхание теплое и сладкое. Когда она наконец отпрянула, то с лукавым огоньком в глазах подняла вверх два пальца.

«Мой второй поцелуй…»

Вот что она имела в виду.

Я тоже поднял два пальца, потом включил передачу и некоторое время смотрел в зеркало заднего вида, как Бекки тает в пыльном свете позади. Она прикрыла глаза ладонью, чтобы тоже видеть меня, и я подумал, как быстро меняется мир. Неделю назад жизнью для меня был карьер и несколько банок холодного пива с Ченсом. Теперь это были Бекки и Джейсон, мои отец с матерью и дом, полный лжи.

«Может, вот каково это, – подумал я. – Взрослеть».

Всегда предпочитая сосредотачивать усилия на самой насущной из возникающих проблем, не распыляясь на мелочи, первым делом я поразмыслил о том, как лучше всего помочь своему брату. Раньше ответ был бы прост. Мой отец – коп, который обычно тоже следовал примерно такому же принципу. Но я не смог бы просить его о помощи – он волновался больше за меня, чем за Джейсона, и действовал соответственно. «Стоит ли навестить Джейсона в тюрьме?» – рассуждал я на ходу, а потом остановился у таксофона и первым делом соврал своей матери, которая сняла трубку.

– Насколько припозднишься? – уточнила она.

– Точно не знаю. Наверное, на пару часов.

– Что ты сейчас делаешь?

– Ничего особенного. Я с Ченсом. Просто зависаем.

– Но твой отец…

– Просто передай ему за меня, о’кей?

Я сразу повесил трубку, поскольку знал, к чему могут привести дальнейшие расспросы. На улице Ченса я припарковался в полуквартале от его дома и остаток пути проделал пешком, постоянно оглядываясь. Такая уж это была улица. Его мать подошла к двери, когда я постучал; ее волосы с заметной проседью были убраны назад под косынку. Она только что отработала две смены подряд и явно смертельно устала, но ничего из этой усталости не коснулось ее глаз, когда она увидела меня.

– Гибби, сладенький! Заходи. Ты как раз к ужину. – Она обняла меня, а потом стала звать Ченса: – Ченс, иди поздоровайся с Гибби!

Тот появился из заднего коридора, явно удивленный моим появлением.

– Можем поговорить? – спросил я.

– Ну да, конечно. Ма?

– Ужин через десять минут. Гибби, ты любишь копченое мясо в соусе на тосте?

– Конечно. Спасибо.

Ченс отвел меня в свою комнату – небольшую каморку с единственным окном.

– Ты вообще когда-нибудь пробовал копченое мясо в соусе на тосте? – Он прикрыл дверь. – Сушеная говядина, молочный соус из банки и тостовый белый хлеб. Самые ходовые продовольственные товары.

– Я уверен, что это будет просто офигительно.

– Полагаю, ты здесь не без причины.

Я сказал, что это так, и объяснил ему, что хочу сделать.

– Ты вообще чокнулся? – вопросил Ченс. – Ты что, блин, обкуренный?

– Не знаю. Это ты мне скажи.

– Ты хочешь выяснить, кто убил Тиру Норрис? Ты? Не копы?

Я кивнул.

– Тогда да, ты точно чокнулся, совсем шарики за ролики закатились. Оставь это копам, чувак.

– Копы думают, что это дело рук Джейсона.

– Но не твой отец.

– Не знаю. По-моему, он тоже так думает. Он про это не говорит, но вид у него такой мрачный, словно он уже готов к этому. А другие копы наблюдают за ним, могу тебя в этом заверить. Они очень странно на него посматривают.

– Чувак, ты просто ребенок…

И здесь со мной случился страшный припадок. Не слова «Умирающего лебедя», а волнующий голос гимназиста подействовал на меня. Я вдруг почувствовал, что лишился тонкости восприятия окружающей меня природы, лишился сладости опосредствования действительности.

– Ребенок, говоришь? Я могу голосовать, покупать спиртное[37], идти на войну…

– Забудь ты про всю эту фигню! Давай разберем все остальное. У нас есть убитая женщина…

Из поры юношества я помню одну ночь, вернее ранний рассвет. В гимназии у нас был вечер–спектакль. Ставили «Майскую ночь». Девушки–русалки, все в бледно–голубой фате, отчего они казались прозрачными, двигались по сцене в неслышном хороводе. И как издалека слышалось заглушённое — унылая свирель. У меня захватило дух от потрясающего сочетания чуть слышной печальной музыки и бесшумного хоровода прозрачных девушек. Задыхаясь, я выбежал на улицу. Был или конец марта, — или начало апреля. Звонкий утренник тихо пощелкивал, вымораживая лужицы. Даль бледнела.

– Тира.

– Тира, хорошо. Я помню, как ее зовут. Эту Тиру жестоко, просто-таки зверски убили, и ты хочешь доказать, что твой брат этого не делал. – Тут он сделал паузу, наклонился и приподнял руку, словно нацеливая дротик в мишень для дартса. Изобразил бросок, чтобы подчеркнуть свое последнее слово. – Как?

У меня, видимо, кружилась голова. Но тогда я отчетливо чувствовал, слышал, воспринимал и видел, как весь этот голубой прозрачный хоровод вместе с музыкой спустился ко мне, окружил меня в своем неслышном танце. Музыка стала еще глуше, а девушек внезапно появилось множество, как снежинок.

– Вот потому-то мне и нужна твоя помощь. Вот потому-то я и здесь.

Вот это видение всю жизнь для меня служило каким–то спасательным якорем. Казалось, вот–вот пройдет буря, прорвется какая–то временная пленка, заслоняющая от меня мою настоящую жизнь, и я вновь услышу тихую радость свирели и увижу бледно–голубой хоровод девушек–снежинок.

– А кто я такой, по-твоему? Коджак[38]? Коломбо?

Но сейчас вдруг чувства мои стали плоскими, невоспринимающими, засаленными, подобно клеенке с трактирного стола. И уже не радость, а злобу и тоску вызывает у меня наивный басок гимназиста–поэта, декламирующего о камышах, о песне, о сильном царственном лебеде. И уж не волнует меня ветер, свистящий в куге, и далекий стон ломающихся камышинок.

– В жопу этих телевизионных клоунов! Ты – самый умный человек, которого я знаю.

Я вспоминаю чье–то изречение: «Если у человека атрофированы чувства, ему уж нечего делать на земле».

– Ладно, в этой части ты прав. И что с того? Ты хочешь устроить мозговой штурм по этому поводу?

Эта вздорная мудрость напугала меня. Я пытаюсь убедить себя в обратном. Есть слова, которые всегда ранят меня в самое сердце. Я произношу их:

– Да, хочу.

…С плачем деревья качаются голые…

– Чувак, штурмовать нам тут особо нечего. Ничего у тебя не выйдет.

Но они уж стерлись для меня. И им уж недоступно восприятие. Я навеки обернут непроницаемой, липкой клеенкой с трактирного стола.

…С плачем деревья… качаются голые…

– Почему?

Внезапно мне кажется, что со всех сторон я окружен темным девственным лесом. Люди — существа, подобные мне, — исчезли вовсе, а может быть, их никогда и не было, и я обречен долго жить среди незнакомых мне, прячущихся от меня существ и умереть, так и не увидев ни одного человека.

– Да потому, что ты не обдумал эту мысль как следует. Ты хочешь спасти своего брата? Отлично, вполне тебя понимаю. Но какова обратная сторона этой монеты? Тебе нужно доказать его невиновность. Ни больше ни меньше, а? Так что ты ищешь парня, который ее убил. Ты выходишь в этот большой, опасный мир, в самой черноте ночи, и в итоге находишь того бездушного садиста, который в какой-то момент своей жизни решил, что мучить женщин до смерти – это как раз то, как он на самом деле хочет проводить свое свободное время. Чтобы найти этого парня, тебе приходится задавать вопросы и влезать в его дела и на его территорию – вплоть до тех мест, где он живет, где ест, охотится и спит, – а вот это-то, друг мой, – Ченс ткнул меня пальцем в грудь, – на самом-то деле очень серьезное, страшное и жуть как опасное дело.

Я проваливаюсь в узенькую бездонную щель первобытной тоски.

– Да плевать мне на это.

Я задыхаюсь, задираю к небу голову, вскидываю руки и вновь кричу:

– А зря.

…С плачем… деревья… качаются… голые…

– После ужина, – сказал я. – После ужина мы с тобой всё обговорим.

Что–то легко упирается мне в грудь с правой стороны… Я гляжу на это «что–то» и лишь через несколько секунд соображаю: это бамбуковый шатур, который мне подарил Андрей Фиалка. Он висит у меня на поднятой руке, упираясь нижним концом мне в грудь. Прикосновение постороннего предмета пугает меня. Я опускаю руки и хочу снять с руки наручник палки. Меня окликнул китаец, и я прихожу в себя.

* * *

Китаец кривит свою желтую рожу. Он хочет выразить мне свое сочувствие. Молиться на меня он готов за то, что я веду его к большевикам, в легендарную страну Россию — Ленин.

В подвале под камерами смертников Икс ел и пил, но не ощущал практически никакого вкуса, помимо соли разочарования и сладости своей гордыни. Он видел так много от самого себя в Джейсоне. Неужели его собственные чувства в чем-то предали его? Нет, это казалось чем-то куда более глубоким. Свирепая неукротимость Джейсона удивительным образом сочеталась с состраданием, а ненависть и презрение – с чем-то вроде жалости. Такие противоречия крайне редки для бойцов подобного класса, и Икс все никак не мог уразуметь, как Джейсон, при всей порочности своей натуры и блестящем владении искусством убивать и калечить людей, все-таки мог оставаться человеком столь глубокого чувства. Оттолкнув от себя тарелку, Икс проиграл в памяти самый первый раз, когда он заставил Джейсона драться. Он тогда многого не ожидал. Казалось, что Джейсон более или менее такой же, как и все остальные. Может, разве что чуть более поджарый и какой-то печальный, хотя Икс признавал, что впечатление печали могло оказаться обманчивым.

— Капитана, твоя шибыка скушна, — восклицает он и повторяет: — Шибыка, шибыка скушна…

Наотмашь я ударяю его по лицу. Китаец падает и визжит. Нас окружают люди. Мне становится страшно от их молчаливого ожидания. Я чувствую неотвратимую потребность оправдаться перед ними и говорю, указывая на корчащегося китайца:

«Почему?» – спросил тогда Джейсон.

— Андрей, надо покончить с ним.

«Почему мы это делаем?»

— А за што? — спрашивает Андрей.

Я достаю письма Павлика и многозначительно потрясаю ими. Я хочу сказать, что мне сообщают о китайце как о большевистском шпионе, но вовремя вспоминаю, что такой отчет подорвет мой авторитет начальника.

«Почему я?»

— Не твое дело спрашивать! — кричу я.

Это мгновенно приводит моих людей в повиновение. Даже Андрея Фиалку.

Если б Икс снизошел до объяснений, то мог бы ответить, что занимается этим ради того, чтобы еще раз ощутить свою власть над людьми, или чтобы выпустить накопившееся напряжение, или чтобы просто развлечься. Но было уже так много боев и бойцов, так много противостояний, которые не оставили ему ничего, кроме разочарования и пустоты в сердце…

— Нечем, сокродье, — оправдывается он, беря под козырек.

Мастерство Джейсона стало очевидным уже в первые же секунды, и Икс помнил, как почувствовал легкий интерес. Явно присутствовал некоторый талант. Он не видел в глазах нового соперника никакого страха. Окончательное же понимание пришло чуть позже, когда Икс стоял, весь окровавленный, полный благоговейного ужаса и едва не побитый. Даже сейчас он испытывал то самое чувство почти религиозного просветления. Поединки с Джейсоном вызывали у Икса желание стать чем-то бо́льшим, а такое стремление не возникало у него уже очень давно.

Несколько голосов поддерживают его:

— Фиалке теперь нечем. Чем же ему, Фиалке, теперь?.. Инструментину он свою даве обронил.

Оглядывая людей, я разыскиваю цыгана. Я хочу показать Андрею Фиалке, что не нуждаюсь больше в нем. Сейчас он поймет мое намерение и тогда сразу найдет чем.

Своего страшного «первенства» Андрей Фиалка не уступит никому.

Но дядя Паша Алаверды спрятался от меня. На глаза мне попадается гимназист–поэт. Я подзываю его и, указывая на китайца, говорю:

— А ну…

– Охрана! – нетерпеливо позвал Икс. – Заберите это!

Гимназист догадался, но как бы хочет убедить себя, что он неправильно понял мой приказ.

Он сдвинул назад свой прямой палаш, торчащий у него за поясом, нагнулся и помог китайцу встать.

Он имел в виду остатки своего ужина. Обычно проделывалось это быстро и молча. Но на сей раз охранник задержался у стола, переминаясь с ноги на ногу.

Китаец поднялся и трет обеими ладонями верхнюю губу и ноздри. Меня поразило одно: у него не было слез. Глаза были сухие и как–то сразу глубоко ввалились.

Гимиазист–поэт робко и вопросительно посмотрел на меня. Издеваясь, я спрашиваю:

– Что? – Икс не мог скрыть нетерпения.

— Ты разве не можешь? Ведь ты курицу не можешь, а человека — ге?

– Простите, что беспокою…

Он онемел вовсе. Рука застыла на широком узорном эфесе палаша. Он чего–то ждет.

– Говори.

— А нну! — вскрикиваю я.

– Ваш адвокат здесь. Он ждет.

Он машинально повертывается к китайцу и медленно вытягивает из–за пояса длинный обнаженный клинок палаша. Но он не знает, как надо действовать прямым клинком.

Икс нахмурился. Он не вызывал Риса, а Рис не явился бы без веской причины.

Сначала он замахивается и хочет рубануть, но от неудобства и страха рука у него завяла.

– Ладно. Отправляй его сюда.

Высокий джени–китаец парализован. Кровь из носу мгновенно перестала течь, казалось, засохла и потеряла свою яркость на его побледневшем, сером лице. Вокруг глаз лежат большие темно–синие кольца.

Охранник поспешил прочь, вернулся с Рисом и тут же удалился.

Гимназист не в силах оторваться от его лица. Я опять подстегиваю гимназиста окриком:

— А нну!..

Он, уже не оглядываясь, сгибает руку в локте и замахивается удивительно ловким прямым ударом. Таким ударом даже при средней стремительности нанесения палашом можно пронизать насквозь и раздробить позвоночник. Но, замахнувшись, гимназист опять вдруг ослабел и тихо подвел конец палаша к горлу джени–китайца. И оба они — и гимназист и китаец — одновременно вздрогнули. Точно бы палаш, коснувшись шеи дженн–китайца, соединил их каким–то мгновенным током.

– Садись.

— А ну! — в третий раз крикнул я и стукнул его бамбуком. Я знаю, боль вызывает бешенство и в приступе этого бешенства сейчас все кончится.

Я угадал. Гимназист–поэт не оглянулся на меня. После удара он заурчал и как–то странно, по–заячьи, зафыркал. Я стукнул его еще раз по шее сзади. Я видел, как кожа на его щеках задергалась в судорожном приступе злобы. Отвернувшись от джени–китайца полубоком, но не сводя с него глаз, а лишь выставив вперед левое плечо и как бы закрывая им китайца, гимназист–поэт стал медленно пятиться назад, занося для прямого удара руку и не переставая урчать и фыркать.

Рис явно нервничал. Это было редкостью.

Отступив шагов на пятнадцать, гимназист на мгновение встал, умолк и внезапно ринулся на джени–китайца, наклоняясь вперед всем корпусом. Точно бы тяжесть его растянутого корпуса валила с ног и заставляла бежать как можно быстрей, чтоб сохранить равновесие и выпрямиться.

– Ну говори уже, ради бога!

Тот взял себя в руки, после чего заговорил – еле слышно, словно иначе слова могли застрять у него в горле.

Джени–китаец не выдержал и упал. Гимназист–поэт выронил палаш и тоже рухнул на землю. Корчась в нервной судороге, он шарит по земле руками, точно бы ищет свой палаш, и бормочет:

– Я наблюдал за той девушкой… Я знаю, что мне не следовало… Я понимаю это, правда понимаю – нельзя мне было это делать, не переговорив сначала с вами! Я просто увидел ее, и при виде нее совсем потерял голову… она все так и стоит у меня перед глазами…

– Секундочку! – Икс поднял руку, останавливая его. – Какая еще девушка?

— Боженьки, боженьки, вот и моя жизнь…

– Ну, понимаете – из той машины, блондинка, вторая…

– Та, которую ты не убил? Та, которую я специально велел тебе оставить в покое?

Я гляжу на лица моих людей. Такая слабость гимназиста вызывает у них презрение и дикую ненависть. Никто из них не простит ему этой мягкотелости. И уж никто из них не пощадит его.

– Да, та блондинка, сэр. Ее зовут Сара…

Моя ненависть к гимназисту теперь стала ненавистью всего отряда.

Икс опять остановил его. Рис был его правой рукой, одним из тех щупальцев, что связывали его с внешним миром. В обмен на его услуги Икс обеспечивал деньги, адвокатов и тихие места, где Рис мог спокойно заниматься своими чудовищными делишками. Но, помимо вознаграждения, их договор предусматривал и определенные ожидания, и штрафы, если Рис его вдруг подведет.

– Я нахожу это событие тревожным, – сказал Икс.

Андрей Фиалка подходит к нему, поднимает палаш и, наступив на середину клинка, ломает его пополам: он не может работать длинным клинком.

– Я так и знал, что вы рассердитесь… Простите.

– И ты явился сюда, чтобы…

Отходя в сторону он сумрачно произносит:

– Мне нужно ваше разрешение.

— Не убегет, сокродье, китаеза, мама–дура, никуды.

Имелось в виду разрешение похитить девушку и не спеша провести время с ней. В глазах Риса пылала неукротимая нужда, но за ней явственно просвечивал и страх. Он был не единственным «решальщиком» и знал это. Икс мог убить Риса одним телефонным звонком, и эта смерть не была бы легкой.

– Это, должно быть, важно для тебя.

Сейчас же откуда–то выныривает цыган и тоже вторит поспешно и сладко:

– Я просто не могу это объяснить!

Ему и не нужно было ничего объяснять. Икс хорошо помнил, каково это – вдруг получить побудительный толчок, способный привести к совершенно непредсказуемым последствиям. Мимолетный обмен взглядами на улице… Вдруг затронувшая что-то в мозгу походка женщины или запах ее духов… Икс однажды выследил и убил человека, который насвистывал мелодию, напомнившую ему одну поездку на пароме, которую Икс как-то предпринял со своим дедом, еще ребенком. Он и сам не взялся бы объяснить, почему это так его зацепило, – просто как будто щелкнул взводимый курок.

— Не убежот, не убежот… Куда ж он убежот, начальник?

– Насколько все это срочно?

Андрей Фиалка берет свои кремни, сбивает с обломка палаша эфес и вставляет сломанный клинок в ножны, которые он хотел приспособить для своего заброшенного германского тесака. Чуточку пораздумав, он садится на корточки, вбивает камень в землю и, обнажая обломки клинка, начинает другим камнем «оттягивать» и заострять конец.

– Сегодня, – сказал Рис. – Сегодня, если можно.

Ему неспособно, и камень саднит ему руку.

Икс сразу увидел все возможные варианты развития событий: все задействованные в процессе рычаги и шестеренки; стратегические ходы, выходящие за рамки чисто тактических.

Андрей Фиалка свирепеет.

– Сначала мне кое-что понадобится, плюс будет еще одно условие.

Темнеет. Слышны частые и злые удары камня о сталь, Андрей Фиалка «кует мечи». Летят мелкие искры. Я подхожу к Андрею и говорю:

— Взял бы инструмент из повозки.

– Все что угодно! Что только пожелаете.

Но Андрей Фиалка не хочет замечать меня. Я отошел в сторону. Меня нагоняет Ананий Адская Машина. Он по–мужицки снимает передо мной свою тирольскую шляпу и спрашивает:

– У Джейсона есть брат. Он был в машине с этой твоей блондинкой.

Рис кивнул, нацелившись на Икса глазами хищника.

— Как с этим прикажешь быть, с песнопевцем?

– Да, Гибсон Френч. Восемнадцати лет. Это его «Мустанг». Я видел его и в кондоминиуме у Сары. Не исключено, что между ними что-то есть.

Так он называет гимиазиста–поэта. К нам подходят еще несколько человек. Видимо, они уже обсуждали меж собой судьбу гимназиста.

Я решаю оттянуть им это удовольствие.

– Принеси мне фото, – приказал Икс.

— Сейчас уж некогда возиться, скоро тронемся.

— То–то, — соглашается Ананий. — И я говорю, что некогда сейчас. Это дело исподвольки нужно. — Но, помедлив, он снова намекает: — А то, конешно, и развязаться с ним недолго. Один минут. По–тамбовски, по–нашему, мы, бывало, тоже вечерами вот этак же, — бросает он, вглядываясь в небо.

Но я молча ухожу к берегу Аргуни. Скоро переправа. До середины реки вода китайская, а там большевистская. Невидимая, несуществующая и вместе с тем неминуемая линия лежит посредине реки. Граница.

– Брата? Делающего что?

От малейшего искривления, колебания этой несуществующей линии загораются войны, гибнут тысячи и сотни тысяч жизней. Этому чудищу ихтиозавру — границе — человечество на протяжении всей своей истории приносит миллионы кровавых жертв.

Я задаю себе вопрос: есть ли у человечества выход? Неужели на протяжении тысячелетий люди его не смогли ответить на вопрос: что есть причины войны? Где ж выход? Неужели вон там, за Аргунью, там, в широкой темной степи, имя которой Россия, — Ленин?

– Неважно. – Икс пожал плечами, чтобы подчеркнуть свое полное безразличие по этому вопросу. – Читающего книгу. Прогуливающего собаку… Все, что мне требуется, – это свежее фото хорошего качества.

Но я не хочу отвечать на эти вопросы. Мне «уж все равно». Я — «сокол», о котором писал Максим Горький: «Безумству храбрых поем мы славу…»

…«Безумство храбрых» — вот смысл жизни сей. Пусть хоть кто–нибудь усомнится, что я «сокол», что я «безумство храбрых».

– И всё?

О нет! Я не обречен. Ибо «безумство храбрых — вот смысл жизни сей».

Моя жизнь, мой смелый кровавый рейд в страну большевиков — «вот смысл жизни сей».

Я — «сокол». «Безумству храбрых поем мы славу…»

– Принеси мне его, и блондинка твоя.

Рис, облизав пересохшие губы, с плохо скрываемым нетерпением кивнул.

Вернулся Артемий и доложил, что на противоположном берегу «все, я прямо скажу, спокойно». Я приказываю начать переправу. Люди тихо, гуськом, по два, спускаются к воде. Лошади, обнюхивая воду, тихо храпят, но теперь они послушны.

– Вы сказали, есть одно условие…

Артемий держит веревку лодки–оморочки в руках и тихо растолковывает своим помощникам, как надо укладывать шанцевый инструмент.

– Есть, и очень важное. – Икс подался ближе, чтобы собеседник не пропустил ни единого слова. – Ты заберешь эту Сару только после того, как меня не станет, и не раньше.

Потом умолкает и надолго задумывается, глядя в сторону России.

В глазах Риса промелькнула целая гамма эмоций: вначале паника, а потом разочарование и гнев – заполучить девушку он жаждал как наркоман в ломке, которому срочно надо поправиться.

Шанцевый инструмент уложен. Кто–то из людей приносит на руках цинковый ящик. Идет он осторожно, боясь оступиться. Лодку придерживают — он садится и ставит ящик себе на колени: в этом ящике шестнадцать килограммов пироксилина.

– Простите, сэр… Что-то я не пойму…

Артемий, глядя на этого парня, тихо говорит мне тоном оправдывающегося:

– Если хорошенько подумаешь, то поймешь. Не спеши. – Икс спокойно изучал лицо Риса, пока в голове у того вовсю вертелись шестеренки. Нужда этого человека была живым существом, борющимся теперь со страхом возмездия. Он уже видел, что случалось с теми, кто становился на пути Икса – нескольких убил сам Рис, – и ни одна из этих смертей не была быстрой или легкой.

— Трудна ей смертушка досталась. Я прямо скажу, на диво туго с жизнью прощалась. Ой–ой как не хотелось расставаться ей. Ведь, почитай, до самой кончины в памяти находилась, упокойница.

Икс повторил свое условие.

Это он про жену, про Маринку. Я делаю вид, что не слышу, но он безотвязен:

– После того, как меня не станет, и только тогда.

– Да, сэр. Это и вправду имеет смысл.

— Все тебя, как есть вас, кликала. Прямо скажу, повидать хотелось ей вас перед смертушкой. Ок–ка меня она молила тебя, то есть вас, позвать…

– Объясни это мне, чтобы я знал, что ты понял.

– Гм, вы хотите, чтобы Джейсон оставался здесь, в Лейнсворте. А значит, не должно оставаться никаких сомнений, кто убил брюнетку.

Он хочет сказать что–то еще, но веревка выскальзывает у него из рук, лодку относит течением. На мгновение я вижу, как человек, держащий ящик с динамитом, встает в лодке, но тут же и он и лодка исчезают в темноте.

– И если блондинку вдруг найдут мертвой?..

Артемий с невероятной быстротой сбросил с себя сапоги и брюки и в одной гимнастерке и нижнем белье неслышно скользнул в ледяную воду.

– Люди могут засомневаться, действительно ли Джейсон убийца.

Через две–три минуты он притянул лодку ко мне и, вздрагивая от холода, забормотал почему–то очень бодро и даже радостно:

– Полиция. – Икс подчеркнул это слово. – Прокуратура.

— Кто сапоги, кто штаны намочит, а я, прямо скажу, с головкой окунулся. Окстился и сызнова в веру русскую перехожу. — И уж серьезно и даже сурово, но тихо промолвил: — Очийсти мя, боже, по велици милости твоея.

– Да, сэр.

– И ты понимаешь, насколько я буду недоволен, если произойдет нечто подобное?

– Понимаю.

– Так что еще раз повтори мне условия нашего соглашения.

– Принести фото брата. Подождать с девушкой, пока вас не станет.

– Все очень просто.

Рис в последний раз кивнул и встал.

– От меня еще что-нибудь требуется?

– Только фото, пожалуйста.

Рис заверил, что немедленно займется этим, и Икс знал, что задание будет выполнено быстро. Вызвав охранника, он дождался, пока тот не выведет Риса во внешний мир. Когда охранник вернулся, Икс неустанно расхаживал взад и вперед. Вернув Джейсона обратно в тюрьму, он сразу почувствовал себя совсем другим человеком – если и не окончательно живым, то достаточно близко к тому, чтобы припомнить, каково это было; но на данный момент и этого было вполне достаточно.

– Мне нужен боец, – объявил он. – Сейчас. Сегодня вечером.

Охранник спросил, есть ли какие-то предпочтения, и Икс на секунду задумался. Про Джейсона Френча он знал абсолютно все – равно как и то, как встретили его появление отдельные обитатели тюрьмы.

– Кого-нибудь из «Язычников», – ответил он наконец. – Самого здоровенного, какого только найдешь.

22

Ужин в доме Ченса был простым и душевным. Его мама отпускала шуточки и расспрашивала его, как он провел день. Когда мы покончили с едой, они немного поспорили, кому мыть посуду.

– Не глупи. – Его мать встала и собрала тарелки. – Побудь со своим другом.

Когда мы вернулись в его комнату, Ченс ткнул большим пальцем в сторону кухни.

– Прости насчет этого.

Я так и не понял, о чем это он, но подумал, что, наверное, мой друг стесняется маленьких порций и разговоров матери о сверхурочных.

– Чувак, это было классно! И мама у тебя тоже классная.

– Итак, твой брат… – Ченс уселся передо мной на развернутый задом наперед стул. – Это ведь не более чем разговор, верно? Если мне в голову вдруг придет какой-нибудь гениальный план, ты ведь не сорвешься с места и не сделаешь какую-нибудь глупость?

– Мы просто пытаемся оценить ситуацию.

– Чисто гипотетически.

Я торжественно приложил руку к сердцу – еще одна ложь. Мне было стыдно водить его за нос, но Ченс был самым башковитым парнем, какого я только знал, и я надеялся, что он наверняка сумеет обратить внимание на то, что сам я упустил. Так-то оно так, но он был для своей матери целым миром, а я совершенно не представлял, насколько далеко все это зайдет. Четко знал я лишь то, что Джейсон нуждается в помощи, и что какого-то половинчатого решения здесь нет и быть не может. Он не убивал Тиру – и точка. Мне просто требовалось это доказать.

В общем, дискуссия все же состоялась – примерно такая же, какие мы нередко устраивали по выходным просто от нечего делать, вот разве что обсуждаемые вопросы имели куда большее отношение к жизни и смерти, чем какой фильм посмотреть или где покидать баскетбольный мячик – у Ченса во дворе или же на пустыре с детьми Миллеров, живущими дальше по улице. Я рассказал Ченсу все, что знал про Тиру и Джейсона, начиная с нашего дня на озере и происшествия с тюремным автобусом на отрезке пустынной дороги и заканчивая тем, как Тира вывалилась пьяная из разбитой машины возле дома Джейсона, а после угрожала ему пистолетом. Ченс слушал не перебивая, а потом попросил меня повторить всю историю с самого начала.

– Чисто для полной ясности, – сказал он. – Так, говоришь, она была голая в «Мустанге»?

– Топлесс, – уточнил я. – Голая она была на озере. Можешь уже наконец сосредоточиться?

– Так ведь взрослая женщина… Ни фига себе…

При других обстоятельствах я мог бы с ним согласиться. Но это был не совсем подходящий момент.

– У нее есть работа? – продолжил спрашивать Ченс.