Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

— И дела чудны, и пути неисповедимы, — согласился Кремер. — Что есть, то есть. Ну так что же там завертелось, в этом Эверглейдс? И, кстати, для начала — просто перепровериться. ГМП — аббревиатура, которой вы с Бардиным перебрасывались — я так понимаю, есть не что иное, как «генетически модифицированные продукты»?

— Именно.

Кремер задумчиво кивнул.

— В целом прорисовывается… Простите, даже рта вам открыть не дал. Так что за история?

— История эта — или фрагменты ее — известна мне со слов того же Бардина. Он как-то наведался в лабораторию. Со мной в тот день профессор Вержбицкий был. — Алина усмехнулась. — Отсюда и последняя шутка подполковника.

— Понятно. Надо думать, профессор за дядю Сему горой стоял.

— Да нет, не горой, конечно, но… Вы же понимаете, фрондерство неистребимое…

— Известное в более здравомыслящем и уравновешенном народе под названием «кукиша в кармане».

Наговицына рассмеялась.

— Вот-вот. Тот самый нержавеющий инструмент. Тогда-то Бардин нам и рассказал, что в самой глубинке Эверглейдс — а это, как вы понимаете, от границ заповедника далече — располагался какой-то исследовательский центр. В закрытой наглухо и охраняемой зоне. Множество сотрудников, зданий, машин — в общем, что хозяевам по карману было.

— А карман пентагоновский, — дополнил Кремер, — бездонный, известное дело. Я так понял, что тамошние вояки всем этим шоу и заправляли.

— Я тоже так поняла. Так вот, в один прекрасный день — точнее, в несколько дней — центра этого вдруг не стало.

— Закрыли? — поинтересовался майор.

— Нет. Физически не стало. Произошел мощнейший пожар, причем горел одновременно и сам центр, и внушительных размеров площадь вокруг него. Опять-таки по данным Бардина…

— Сиречь Эф-Эс-Бэ, хотя, думаю, и без ГРУ здесь не обошлось…

— Так вот, по их данным температура горения была намного выше той, которая наблюдалась бы в результате естественно возникшего пожара — не говоря уже о том, что вокруг там сплошные болота. И сам пожар был ограничен почти правильной окружностью. За несколько дней выгорело все, до верхнего слоя почвы включительно.

Кремер выпрямился и повел плечами, разминая мышцы спины.

— Ну вот, Алина Витальевна. Всего-то пара минут нам и понадобилась, чтобы и я для себя общую картинку нарисовал. А вы боялись…

— Да я, в общем-то, не особо напугана была вашей просьбой, Петр Андреевич.

— Правильно. — Майор одобрительно кивнул. — Пугливый герпетолог науке и родине без надобности. Сигаретой не угостите?

Наговицына протянула Кремеру пачку, вынула одну для себя. Они курили и молчали.

8

И как пришло кому-то в голову прикатить сюда подъемник? Да еще и раньше других прочих — понятных в такой операции — машин. Старлей Егоров хмыкнул, но тут же подумал, что хмыкать, в общем-то, глупо. Понятно же, зачем пригнали. Автомобили всякие, если надо, с дороги убрать, да и другую какую помеху из тех, что руками на раз-два не возьмешь.

Он поежился. Два клыка подъемника хоть и могучие вилы — но все-таки не с гадами воевать. С ними подъемником не навоюешься. Он еще раз бросил взгляд на схемку, набросанную полковником Зинченко. Двигаюсь, вроде, правильно.

Да. С гадами, конечно, не воевать — хотя ребята с боков фанеру приляпали по-быстрому, фанеру-то змеюкам не взять. Однако и… трупы подбирать — тоже не для подъемника работа. Но все равно, не бросать же человека посреди чиста поля в двух шагах от улиц городских?

Старлей снова хмыкнул. А водила — мальчишка. Что с него возьмешь. Побледнел, хоть и держался, вроде. Но… Одно дело — железки всякие ворочать, блоки там бетонные, допустим. Однако не на таких убийц пацана отправлять.

Себя Егоров, несмотря на невеликие свои двадцать четыре года, к пацанам, понятное дело, не относил. Да и какой он пацан, если офицер. И, как офицеру положено, сел за руль, ткнул туда, ткнул сюда — и поехал.

Ну, конечно, не так просто, что ткнул да поехал. Все-таки за плечами и подработка на заводе была, года уж три тому, но все-таки с месяцок на таком же вот подъемнике и заруливал. Так что всего и дела-то было — сесть да вспомнить. Да и чего тут вспоминать. Как справедливо заметил писатель Булгаков, не бином Ньютона.

Он снова покосился на схемку. Еду, — ползу — вроде бы, правильно. Значит, где-то уже должно быть. Где-то уже совсем рядом.



Самец пошевелился и медленно приподнял огромную треугольную голову, поведя ей во все стороны. Остальные трое тоже зашевелились. Гул они ощущали уже давно, и гул этот двигался к ним. Инстинкт говорил, что гул — это нехорошо. Гул — это опасность. Жертва при движении не производит такого звука. Почва дрожит — но дрожит она совсем иначе. Легче. Призывнее. Поэтому организм на такую дрожь реагирует сразу и без колебаний — жертва.

Они потому-то и не подползали к мертвому человеку, что вокруг него было сегодня столько шума и гула. Инстинкт учит не только убивать. Он еще учит выживать.

Самку, убившую человека и убитую другими людьми, — самку, которую они готовились жрать — тоже вели инстинкты. Только один из них боролся с другим. Голод — самосохранение. Голод победил. Иначе она уползла бы, едва почувствовав и ощутив телом тот гул, прежний. Но она не уползла, оставшись у трупа. Голод. Он оказался сильнее.

И потому она погибла. Теперь они собирались кормиться ее плотью, которая вот-вот должна была стать достаточно мягкой для того, чтобы рвать ее зубами-пластинами. Питаться. Жить.

Гигант-самец снова повел головой. Свет, появившийся со стороны надвигавшегося на них гула, ударил по его стеклянным, лишенным век, глазам. Надо уходить, чтобы выжить. Так повелевает инстинкт. Сейчас кормиться не самое главное. Главное — выжить.

Он прижался к земле и бесшумно скользнул в траву. Трое даймондбэков последовали за ним. Домой. Сейчас нужно было двигаться домой.



Вот оно. Старлей резко стопорнул подъемник. А если живой еще? Да нет. Чушь собачья. Ты же все уже знаешь, сказал он себе. И про то, чем встреча со змеюкой кончается, и про этого конкретного человека. Был жив, вечером еще был. Но уже — нет.

Старлей Егоров, хоть и виделся себе бывалым тертым офицером, сейчас не мог оторвать глаз от тела, резко очерченного светом фар. Несмотря на все, что говорила ему логика, он все равно пытался увидеть хоть какой-то намек на движение. На жизнь.

Егоров мотнул головой. Окстись, Вася. Жизни этого человека, грузчика из магазина, змеюки лишили. С гарантией. Как и всех прочих до него. А значит, давай-ка, брат, за работу.

Удачно тело легло. Прямо поперек движения подъемника. Не надо ни крутиться, ни подлаживаться-примеряться.

Долбак ты, старлей. Он даже сплюнул. «Удачно». Головой бы хоть думал, что ли. Время от времени.

Егоров чуть подал подъемник вперед. Нормально. Он двинул рычаг от себя, и вилы поползли вниз. В полуметре от земли старлей свел их поближе и ослабил натяжение цепи, удерживавшей их в строго горизонтальном положении. Теперь вилы нацелены были чуток вниз. Нормально.

Шагом, Вася, шагом. Он буквально по сантиметру стал подвигать подъемник к трупу. Хорошо. Опускай вилы. До земли. А теперь опять же вперед, шажочком…

Черт! Правый клык ткнулся в тело — вместо того, чтобы под него подрыться. Ну и, конечно, чуток развернул покойника. Не слишком развернул, пробовать пока можно и отсюда, но еще разок его так толкнуть — и придется перестраиваться, танцевать…

Давай. Хорошо. Шепотом, шепотом. Ну… Т-твою дивизию!

Старлей Егоров понял, что вилы под тело подвести не удастся. Опять-таки, не бином Ньютона, понимать тут особо нечего. Труп лежал на махоньком возвышении, сантиметров, может, на десять-пятнадцать всего — как холмик кротовый, и не более того. А вилы не подсунешь. Хоть искрутись.

Значит, как полкан и велел, надо делать сто восемьдесят и топать до дому, до хаты. Лучше бы, конечно, притопать не пустым, сказал полкан, но главное — притопать. В любом раскладе.

А этого куда? Бросить? Вот тут бросить? Полкан, конечно, мужик правильный. Однако не думаю я, товарищ полковник Зинченко, что сами вы человека вот тут бросили бы. Пусть даже и неживого уже человека.

То, что из кабины вылезать ни-ни — его, старлея Егорова, и инструктировать особо не нужно было. Где одна тварь — полканом со товарищи грохнутая — ползала, там и прочие вполне могут быть. Потому ж кабинку фанерой на тяп-ляп и обшили.

Старлей примостил подбородок на руки, лежавшие на баранке подъемника. Задача. Со многими неизвестными. А известно в уравнении только одно. Человека бросать нельзя.

Егоров рывком выпрямился и отодвинулся влево, вплотную к прилепленному фанерному листу. Он поджал ноги и изо всех сил врезал подошвами по фанерине, бывшей от него по правую руку. О, верхняя половина отъехала на будь здоров. И еще… р-р-раз!

Отвалилась, падла. А вот теперь без философий.

Он спрыгнул на землю. Два быстрых размашистых шага. Берем за воротник. Тяжелый ты, брат. Невелик богатырь — а чего ж ты такой тяжелый? Так. Верхняя половина на левую пластину легла. Ноги. Есть. Не провиснет, не провалится? Никак нет, потому что старлей молодец, зубья свел чок в чок. Как надо.

Уже в кабинке? Когда и успел. Поднимай вилы неспешно, Вася. Только ж и не тяни. Ой, не тяни. Хорошо. Заднюю, старлей, заднюю… Потопали.

Он скосил глаза вправо. А черта ли там видно. Темняк. Трава. Ты вон рули давай.

Старлей Егоров взглянул на пальцы, дрожавшие мелкой дрожью. Про фанеру полкану чего-нибудь навешаю. Гвозди, скажу, кривые были. А так — все нормально.

9

Молчание нарушил Кремер.

— Значит, так: пройдусь-ка я по пунктам, чтобы чего не пропустить. Первое: создается исследовательский центр для решения обратной задачи по части ГМП. Иначе говоря, создание не такого ГМП, в котором измененная генетическая структура продукта не оказывала бы воздействия на организм-потребитель — а я так понимаю, что потребляет это добро не только человек, но и коровка-свинка всякая, которую человек уже потом потребляет… Да, так вот. Не нейтральный продукт, а, наоборот, активно перестраивающий работу организма. И даже еще глубже — саму его структуру.

— Но знаете, Петр Андреевич, — перебила его Наговицына, — здесь-то для меня основная заковыка. Какой смысл? В чем вообще может быть смысл такой откровенно нелепой и, главное, опаснейшей затеи? Вывести вот такое чудовище, которое Бог весть как в наш город заползло?

— Чудовище — о том и все, что произошло в Эверглейдс, свидетельствует — продукт явно побочный. Непредусмотренный, судя по всему, продукт. Если же о смысле самого мероприятия — его, смысла этого, предостаточно. Опаснейшая затея — да. Нелепая — ни в коем разе.

— То есть?

— То есть, планета уже вся — нас с вами включая — считай, что одними ГМП и питается. Подсадили по полной программе. Иного качества бифштекс-помидор — разве что для очень избранных слоев населения. Да и там еще иной избранец на свой счет промахнуться может — этикетке верить, что надписям на заборах. И вот вам новый ГМП, товарищами из пентагоновской академии наук выведенный. Помидор, телятинка, сосиска. И крахмал, что в сосиске. Все того же разлива.

— Но кто же такой ГМП в руки возьмет?

— А кто же будет на весь белый свет орать, что это уже не тот ГМП, а очень даже этот? И не то, что не побрезгуют в руки взять, а кровные денежки выложат, в очереди отстоят, потребят — и спасибо скажут. Идеальное биологическое оружие. За которое конечный потребитель еще и заплатит.

— И как оно в реальности могло бы выглядеть? Как такое оружие возможно применить?

— Очень даже запросто. Белые начинают и выигрывают. Они преспокойно и, обратите внимание, нимало не прячась, на виду у всех пуляют по территории врага оружием массового поражения. А другая, ничего не ведающая сторона — сиречь черные, они же объект атаки — так себе думает, что в сухогрузах и товарняках прибыла обычная жрачка. Фрукты в Белоруссию, корм для скота в Китай, зерно арабам… — Кремер хмыкнул. — Нам, думаю, по старой памяти да по традиции куриные бедрышки достанутся.

— Все равно не понимаю, — Ламанча мотнула головой. — Положим, население целой страны будет поражено всеми мыслимыми и немыслимыми вирусами и органическими отклонениями, вплоть до генетических мутаций — а мы с вами знаем, насколько чудовищными они могут быть. Но рвани такая биологическая бомба — и катастрофу в рамках одной страны никакими санитарными кордонами не удержать. Это ведь они понимают?

— А как же. — Кремер щелчком выбросил окурок в окно. — В этом, как говорят шахматисты, и есть изюминка комбинации. Не просто понимают, но еще и до прочего глобального народонаселения остроту этой проблемы донесут. И первыми же орать примутся, что решать ее надобно тут же и щас же.

— Да, но как?

— Да так, что санитария, гигиена, терапия и прочие пилюльки в таком раскладе уже побоку, что не только папуасу, но даже и совсем уж очумелому пацифисту ясно будет. Отсюда хирургия не только логически вытекает, а по той же логике прямо-таки выхлестывает. Как они там со своим центром в Эверглейдс провернули? До верхнего слоя почвы включительно? Ну вот примерно по той же методе, только с размахом соответствующим. И не бензином-напалмом, а теми игрушками, которых наштамповали на века вперед, а поиграться толком с сорок пятого года все случая не было. И тут, конечно, благодарное человечество себе все ладошки отобьет, аплодируя, потому что один больной член, конечно, ампутировали, но зато прочую планету героическими усилиями спасли. Да ведь и не людей же они палить будут, а мутантов каких-то — черт-те что, одним словом, а не люди. Белковые образования, и не более того.

Алина, повернувшись к майору, внимательно всматривалась в него. Потом медленно покачала головой.

— Я понимаю, Петр Андреевич… Точнее, догадываюсь, что есть у вас вполне реальные поводы любовью к дяде Сэму не пылать. Да и не у вас одного — тут с вами миллиарда четыре как минимум солидарны будут. Но я не верю! — Она резко повысила голос, и Кремер удивленно вскинул брови. — Я не верю. Не верю в то, что человек способен на такое. Любой человек: американец, индиец, русский, еврей, папуас…

— Стоп. — Кремер произнес это слово негромко, но прозвучавшая в его голосе холодная сталь заставила Алину умолкнуть. — Вы понятия не имеете, на что способен человек. И слава Богу, что не имеете. Много бы я дал, чтобы вернуться во времена собственного блаженного неведения. Любой человек, Алина Витальевна. Американец. Еврей. Китаец. — Он ткнул большим пальцем в ее сторону. — Русский.

И после паузы добавил:

— Да и немца последним в эту строку я бы не ставил.

Майор посмотрел на часы.

— Так… Герой наш вот-вот уже нарисуется. Ладно, к черту геополитику, тем более на гипотетическом — пока — уровне. Вы мне вот что скажите: почему именно Эверглейдс? Ведь не самое же удаленное от человеческого жилья место?

— Удаленное достаточно. — Наговицына задумалась, и добавила: — Но не думаю, что поэтому. Редкое по разнообразию царство рептилий и земноводных. Вот почему.

— И почему же это ваше «почему» как бы отвечает на вопрос?

— В двух словах если — скорость и разнообразие мутаций. Достаточно быстро можно увидеть, что не работает в принципе, а с чем смысл возиться есть.

— А мушки-блошки?

— Мушки-блошки, конечно, быстрее — уже в силу того, что гораздо быстрее воспроизводятся. Но ведь и генетически они куда как дальше от нас с вами.

Кремер кивнул.

— Понятно. А головастик какой-нибудь нам почти что брат. Что и картинки зародыша человеческого наглядно демонстрируют.

— Приблизительно. Не родной брат, конечно, но генетически, скажем так, где-то на уровне двоюродного.

— Ну, значит, кузен, — согласился майор. — В общем, настрогали они в интересах науки кузенов наших, и тут один из них неожиданно для будущих шнобелевских лауреатов прорвался к самому верхнему концу пищевой цепочки. После чего кузен этот заодно решил своих родственников — нас с вами — и в далеком Питере попроведать.

— Кузен из выживших?

— Из них.

— Один?

— Сколько их выжило, Алина Витальевна, мы знать не можем. До нас доехать могла, как вы сами говорили, и одна-единственная кузина. Главное, чтобы на сносях была. А дальше — плодитесь, как говорится, и размножайтесь.

— Но не забросили же ее сюда?

— Нет, этот вариант я отметаю сугубо и начисто. Это дядям совсем не с руки. Их задача была — все концы в воду, и чем глубже, тем лучше, раз уж такой вселенский конфуз случился. А обнаружившаяся внезапно кузина — вкупе со всеми остальными ошметками головоломки — на очень интересные выводы наводит. И не меня одного, как вы понимаете. — Майор внезапно оживился и ткнул пальцем в лобовое стекло. — О, а вот и Сергей Михайлович у кафешки нарисовались.

Ламанча посмотрела в направлении «Швабского домика». Знакомая фигура в джинсах и куртке-плащевке, переминаясь с ноги на ногу, осматривалась по сторонам.

— Что ж, Петр Андреевич, — сказала Наговицына, открывая дверцу, — до скорого?

— До очень скорого, — поправил Кремер. — Не захлопывайте, я сам потихоньку прикрою. Да, вот так и возник у дяди Семы столь необычный для него порыв любви к негодяйской Рашке. И тебе самолет-транспортник, и контейнеры с репеллентом… Ну и, конечно, бригада ассенизаторов на предмет damagecontrol[1]. Так, погодите-ка пару секунд, пока я потихоньку задом сдам, а потом уж выруливайте смело.



Телешов так напряженно пытался высмотреть что-либо, напоминавшее майорский «Пассат» или хотя бы какую-то милицейскую машину, что не обратил особого внимания на женщину, шедшую через пустынную и притихшую ночную площадь. Только когда она уже появилась у подземного перехода, выходящего прямо на кафе, он узнал ее и застыл на месте. Он никак не мог взять в толк, что она делает здесь одна, в этот час, как не мог понять и того, рад ли он ее видеть — или предпочел бы сейчас находиться где-нибудь, хоть у черта на рогах, лишь бы не встретиться с ней взглядом.

— Сергей, — негромко сказала Алина, подойдя к нему вплотную.

Он молча кивнул, чувствуя, что в горле у него внезапно пересохло.

— А где же… — Он кашлянул и собирался уже произнести «Кремер», когда Алина его перебила:

— Это я попросила его позвонить.

— А… — понимающим тоном протянул Телешов, по-прежнему ничего не понимая.

— Мы сейчас поедем, Сергей, — продолжала Наговицына, не давая ему возможности собраться с мыслями. — На Блюхера, не так уж далеко. Сейчас поймаем машину и поедем.

Он опустил глаза, потом, подняв голову и глядя куда-то в сторону, с кривой усмешкой проговорил:

— На ночной сеанс. Психотерапии.

— Не надо, Сережа, — тихо сказала она.

— А что надо?

Алина взяла его за руку.

— Машину надо ловить. Вот что надо.

Он постоял недвижно несколько секунд, чувствуя, как ее пальцы мягко сжимаются и разжимаются на его запястье, и кивнул.

10

Он шагнул вслед за ней в прихожую. Алина, щелкнув выключателем, сняла свою легкую курточку и потянулась к вешалке. Неожиданно для себя он дрожащими пальцами коснулся ее обнажившейся шеи. Алина застыла на секунду и потом, выронив куртку на пол, резко, одним движением повернулась к нему.

Их разделял один лишь шаг, но сейчас, когда они стояли вот так, глаза в глаза, ни один из них не решался этот шаг сделать. Двумя руками она взяла его ладонь, пальцы которой по-прежнему касались ее шеи, и прижалась к ней щекой. Потом повернулась и, не отпуская руки Сергея, медленно пошла внутрь квартиры. Он как загипнотизированный последовал за ней.

Он не видел ничего вокруг, — ни обстановки, проступавшей в полумраке гостиной, ни тусклого света фонаря за окном — ничего, кроме завитков волос на ее шее, которых несколько мгновений назад касались его пальцы. Алина медленно и не оборачиваясь вела его через комнату к дверному проему спальни. Здесь она остановилась и, повернувшись к Сергею, прислонилась спиной к косяку. Какое-то время она, не двигаясь, смотрела на него, а потом, медленно подняв руку, провела ладонью по его щеке. Он застыл, чувствуя, как дрожь волнами охватывает теперь уже все его тело.

Ее рука скользнула к вороту его рубашки, расстегнув сначала одну пуговицу, потом вторую. Пальцы ее гладили кожу на его груди, и ему показалось, что он слышит ее тихий, очень тихий, почти беззвучный смех.

— Ах, Сергей Михайлович, Сергей Михайлович…

Алина легонько оттолкнула его и шагнула в спальню. Остановившись у кровати, она несколькими движениями сбросила с себя одежду, оставшись в одном белье. Через секунду и оно лежало на стуле.

Обнаженная, вытянув руки вдоль тела, она стояла в тусклом свете все того же уличного фонаря, пробивавшегося сквозь тонкие портьеры. Стояла и ждала, чуть склонив голову к плечу.

Сергей почувствовал, что если сейчас же, сию же секунду не окажется с нею, не обнимет, не сольется с ее телом — то вспыхнет, взорвется, сгорит, оставив после себя лишь горку пепла. Ноги внезапно перестали его слушаться, и он двигался к ней, не в силах оторвать ступни от пола, скользящими, дерганными шагами, сорвав с себя куртку, рванув на груди рубашку с такой силой, что несколько пуговиц отлетело напрочь. Все это происходило долго, очень долго, бесконечно долго — прошло целых две, или три, или пять немыслимо долгих секунд, пока он оказался рядом с ней, совсем рядом, вплотную, взяв ее лицо в ладони и чувствуя, как руки ее расстегивают ремень и молнию на его джинсах.

Он стоял, лишь механически переступая с ноги на ногу, позволяя остаткам одежды соскользнуть на пол. Ее рука прошлась по его груди, животу, двинулась ниже — и его охватил страх, что все кончится прямо сейчас, здесь же, не успев и начаться.

Он рывком подхватил ее на руки, вжавшись лицом в ее грудь. Потом опустил на кровать, упав рядом.

Она почувствовала, что с ним происходит, и, раздвинув бедра, притянула его к себе. Он вошел в нее сразу же, успев лишь радостно удивиться влажной и жадной готовности ее тела, ждавшего его, вошел глубоко, до конца — и в то же мгновенье все его существо, каждую его клеточку, потряс неимоверный, немыслимый, неведомый ему прежде взрыв экстаза, счастья, восторга, и снова, и снова, и снова, и он замер, сжимая пальцами ее плечи.

Он еще вздрагивал в последних приливах оргазма, когда почувствовал испепеляющий стыд.

— Прости, — едва слышно произнес он. — У меня… Год… Или два… Я не был…

— Тс-с-с… — прошептала она. — Все хорошо. Все очень, очень хорошо.

Но он уже не слышал ее, потому что внезапно почувствовал, что его тело, казалось, никак не отреагировало на происшедшее, оно снова жаждало эту чудом появившуюся в его жизни прекрасную женщину, оно хотело ее как будто в первый раз — и он изумленно подчинился, и ощутил, как она тоже почувствовала это, и теперь они двигались, стараясь войти в ритм желания друг друга, а, главное, в ритм вековечной мудрости их тел, которая и вела их словно двух юных любовников, впервые познающих пронзительную радость обладания друг другом, впервые не только для себя, но впервые во всей этой прекрасной, сотканной из любви Вселенной, все мириады частичек которой текли сейчас космической рекой счастья, несшей на себе двух этих некогда одиноких и чужих друг для друга людей, ставших ныне по вековечному завету Божию единой плотью и единой душой.

И взрыв восторга потряс их одновременно, и одновременно издали они то ли стон, то ли крик, потому что то, что переполняло их поверх всех краев, было невозможно удержать внутри — и они застыли, продолжая сжимать друг друга в объятьях.



Сергей лежал на спине, вытянувшись во всю длину кровати и глядя в потолок невидящими глазами. Алина, опершись на локоть, гладила его мокрые волосы.

— В лучшие годы, — произнес он.

— Что в лучшие годы? — негромко откликнулась она.

— В лучшие годы я не был способен… на такое, — сказал он. И рассмеялся.

Она покачала головой.

— Неправда.

Он посмотрел на нее.

— Почему?

— Потому что «лучшие годы» — это не когда-то. Лучшие годы — это сейчас.

Он прикрыл глаза.

— Правда.

— Что правда? — спросила она.

— Лучшие — сейчас. Господи… — Он мотнул головой.

— Что, Сережа?

— Да я ведь и не жил. Не жил вовсе. То есть, вообще не жил — понимаешь?

— Понимаю, — кивнула она. — А теперь?

— Господи, — он снова рассмеялся. — Да теперь-то я и живу. И начал жить, и буду жить, и долго буду жить, потому что это…

Он умолк, не зная, как выразить то, что переполняло его сейчас. Чувство было совершенно новым для него, непонятным, неопределимым, но поразительно светлым и, главное, абсолютно настоящим. Реальным. Настолько реальным, что, казалось, его можно взять в руки, потрогать, ощутить физически.

— Потому что это? — полувопросительно произнесла Алина.

— Потому что это, оказывается, великолепно. Сказочно. Прекрасно. Потому что только это и имеет смысл. Жить. Жить. Жить.

— Великолепно, — согласилась она. — Сказочно. Прекрасно. И только это и имеет смысл.

Он рывком повернулся на бок, лицом к ней.

— Не просто существовать — выживать, числиться, занимать какой-то объем в пространстве. А именно жить. Это может длиться десятилетия, может годы, а может часы, но это все равно, потому что время — это ведь не сколько раз ты вместе с планетой крутнулся вокруг светила, верно?

— Верно, Сережа.

Он снова откинулся на спину.

— Господи, какой же я был идиот… А ведь все оказывается так просто. Понимаешь, вчера — уже нет. Его нет, этого вчера. И позавчера нет. И прошлого года нет с позапрошлым вместе. А завтра и послезавтра — это еще где-то. В каком-то пока-небытиии. И что остается?

— Остается сейчас.

— Вот! — Он снова крутнулся на кровати и теперь тоже лежал, опершись на локоть. — Но сейчас — не в смысле «лови момент», «живи минутой». Сейчас — значит именно сейчас.

— Я понимаю, — кивнула Алина.

— Я знаю, что ты понимаешь. Ты-то как раз понимаешь. Я в толк не могу взять, как же я этого все эти годы, все десятилетия не понимал. То во вчерашних неудачах, то в завтрашних страхах, а сегодня, сейчас — как песок сквозь пальцы. И, знаешь, что еще? Я все-таки неправ. Насчет того, что ни вчера нет, ни завтра нет. Они есть — но они есть именно в этом волшебном сейчас! И…

Он умолк. Алина тоже молчала, выжидая, что же скажет Сергей.

— И еще мне кажется… Да нет, не кажется — уверен. В этом сейчас, кроме вчера и завтра — еще и всегда. Но ты ведь… Но ты ведь знаешь и это?

— Знаю.

— Значит, смерти все-таки нет.

— Нет.

— Потому что «всегда», которое в сейчас — оно вечно?

— Как мы.

— А боль, страдание…

— А боль, страдание, радость и счастье — есть, — сказала Алина. — Потому что все это и есть жизнь. Напиток горький, напиток сладкий — но не дистиллированная водичка.

Он помотал головой.

— До чего же все просто…

— Самое забавное, — сказала она, — и самое трагичное, что это действительно просто, очень просто, до невероятия просто. Есть только одна сложность, которую многим так и не удается преодолеть.

— Да, — сказал Сергей. — Штука в том, что понять эту истину действительно просто. Головой. В смысле, подумать, произнести, написать, прочитать. Проповедать, наконец. А надо — ощутить. Почувствовать всем своим существом. Каждой клеточкой. Единожды. Пусть на самый короткий миг. И уже не нужно будет понимать. Потому что тогда ты просто знаешь.

Он снова мотнул головой.

— Невероятно. Ведь еще вчера, сегодня, полчаса назад — не знал. А теперь — знаю.

Она потянулась к нему и поцеловала — нежно и мягко.

— С днем рождения, — сказала она.

— Спасибо, — серьезно и спокойно ответил он.

— А подарка вот я и не припасла.

— Бог с тобой. Ты подарила мне все, о чем можно было только мечтать.

— Себя?

— И меня тоже.



Алина сбросила ноги с кровати и встала одним быстрым пружинистым движением. Она подошла к окну, где света было чуточку больше, и посмотрела на часы.

— Пора? — спросил Сергей, с удовольствием наблюдавший за ней: за изгибами ее совсем еще молодого тела, за грациозными движениями, за так легко ей дававшимися непринужденностью и естественностью.

— Мне пора. А ты вполне мог бы и поспать.

— Конечно, — он хмыкнул и, встав с кровати, принялся подбирать разбросанные по полу вещи.

— Нет, правда, — говорила Алина, стоя у шкафа и снимая с плечиков одежду. — Во-первых, домой ты уже не попадешь…

— То есть?

— То есть, вот-вот начнется эвакуация людей из доброй пары сотен зданий. В том числе и из твоего.

— Э-ва-ку-ация? — Выпрямившись, он в изумлении посмотрел на нее. — Куда и, главное, для чего?

— Сначала к метро, а там — к вокзалам, на пригородные базы отдыха, гостиницы. В общем, кого куда удастся пристроить. Так я поняла, во всяком случае.

— Да, но для чего?

— Будем выкуривать змей из домов. Из канализационных систем. Из подвалов. Если все идет по плану, то самолет с репеллентом уже должны разгружать в машины-цистерны.

— А дальше что? В окна из пожарных шлангов струей?

Алина, надев серые брюки из денима, застегивала на груди такую же серую джинсовую рубашку.

— Нет, не в окна. И не из пожарных шлангов. Репеллент — если прибывает тот, который хотелось бы получить — это сжиженный газ. Его еще нужно будет из контейнеров в индивидуальные распылители закачивать. Логистика, методика применения… Ну, в общем, тут как раз моя работа и начинается.

— И с каких это пор ты в милиции или в пожарной части работаешь?

— Это не милиция и не пожарники. Распылять репеллент будут МЧС-ники. В МЧС я, кстати, тоже не работаю, но ведь инструкции насчет того что и как кто-то им должен дать. Не самая штатная — даже для них — ситуация.

— Понятно. — Сергей уже оправился от удивления и быстро, но без нервозной спешки одевался. — А потом?

— Потом — после чего?

— После того, как — будем надеяться — змей, сколько бы их ни было, выкурят? Знать бы еще, кстати, куда выкурят…

— Насчет знать, Сережа, никто не отказался бы. Расчет или, скорее, надежда, на то, что все-таки на открытое пространство их выгонят, а поползут они, скорее всего, в направлении гнезда. Предполагаемого.

— Но не расстреливать же их в такой процессии собираются?

— Нет. Огнеметы. — Она искоса взглянула на него и добавила с несколько показной шутливостью: — В общем, «сделано в Голливуде». Такой блокбастер. А ты куда двинешься?

— Все туда же. — Сергей уже был одет, набросив свою куртку-плащевку на плечо. — С тобой.

— Сережа… — Алина слегка закусила губу, раздумывая, как бы сказать ему то, что сказать было нужно. — Ради Бога, не подумай, что я пытаюсь тебя как-то обезопасить, изолировать и все такое. Дело даже не в том, что там может быть опасно…

— Не может. Будет.

— Тем более. Но дело все равно не в этом. Не знаю, как… Ну ты ведь сейчас дуться начнешь!

— Я? — Телешов расплылся в улыбке. — Я, Алинушка, наперед на всю жизнь отнадувался. Теперь на это занятие время тратить уж точно не стану.

Владимир Бойков, Алексей Пехов

— Вот и прекрасно, — Алина тоже улыбнулась. — Вот сам и смотри. Я все-таки профессионал. Герпетолог. Токсиколог. С репеллентом этим знакома тоже не по книжкам. Да и по змеям-мутантам, наверное, самый большой на текущий момент спец. Во всяком случае, здесь. В Питере. В России. А ты, Сережка, учитель. Профессия святая, но на сегодня уроков литературы там не потребуется.

Пес в тени луны

— А Кремер?

— А что Кремер?

— Кремер тоже там будет?

Они висели в безмолвном ничто космоса, и лишь яркое безжалостное перемигивание бесконечных сапфиров звезд, просом раскиданных во тьме расстояний, оживляло ледяное спокойствие вселенной. Но звезды были не одни, эти безразличные к вечным путникам космоса — людям, огоньки большей частью были задавлены размерами его цели, голубого шара, бывшего островом жизни и надежды, среди пустоты расстояний. Лин-восемь, такая близкая и теперь такая недостижимая для него планета, закрывала собой половину звездного неба.

Алина собирала немудрящие свои вещи: портмоне, сигареты, мобильник. Не прерывая занятия, она кивнула.

Искореженный, практически лишенный жизни штурмовой истребитель застыл недалеко от спутника этой планеты. Маленькая, безымянная луна, окунула корабль в чернильно-непроглядную тень, скрыв ее от взоров и друзей и врагов.

— Конечно. Ты не забыл, где он работает?

На бортовом экране компьютера безразличная ко всему, безжалостно горела надпись, рекомендующая пилоту немедленно покинуть разбитую машину.

— Нет. А ты?

— Приехали, — чертыхнулся Дмитрий и откинулся на подголовник кресла. Его лицо под затемненным стеклом шлема было покрыто капельками пота, но вытереть лоб, не было никакой возможности, для этого пришлось бы снять шлем и очутиться в смертельном сне вакуума, проникшем в кабину, после ее разгерметизации. Теперь вся надежда была на прочность скафандра и систему жизнеобеспечения.

— То есть?

— Прости Хозяин, — раздался виноватый голос Пса, — я слишком стар для такого количества грагов.

— То есть, работает он не в ОМОНе, не в МЧС. Работает он в убойном отделе. И там ему сегодня тоже, казалось бы, делать нечего. Однако он там будет, верно?

— Не переживай Снап, — едва-едва покачал головой Дмитрий. — Что поделать, если день не удался?

Последняя фраза не была вопросом. Они оба это знали. Алина присела на стул, указав Телешову на кровать.

Хотя в глубине души Дмитрий согласился со своим кораблем. Пес был стар. Он родился в то далекое и прекрасное время, когда Псы модели Доберман считались самыми мощными и опасными машинами. Увы, эти годы уже давным-давно минули в прошлое. Уже давно в Космические Силы пришли Мастифы и Доги, рядом с которыми старенький штурмовик Дмитрия казался раритетом из другой эпохи. Но что поделать, война, как голодная гиены пожирала все и вся, техники катастрофически не хватало, и в войсках приходилось использовать уже давным-давно устаревшие машины. Если положить руку на сердце, Дмитрий за все сокровища галактики не расстался бы с верным Псом, с которым он воевал вот уже целых три года. С тех самых пор, когда розовые мечты после летной школы били ключом, и казалось, что нет в этой жизни никаких преград и расстояний. Три года в сорок седьмом секторе — срок, для войны не маленький. За это время ты либо станешь легендой, либо превратишься в космическую пыль и все, оставшиеся для этого мира миллиарды лет будешь блуждать среди звезд. Дмитрию и его Псу пока везло. За три года несколько сотен боев, военная компания близ Антареса и Красный переход. Алмазная звезда Содружества, звание майора и пятьдесят семь белых звездочек на боку Снапа, о чем-то говорили. Их знали, их любили, их ставили в пример новичкам. Как, впрочем, и других, ветеранов.

— Доложи о повреждениях. Самую суть, — на Дмитрия напало то состояние, которое появляется, когда уже знаешь, что твоя песенка спета и теперь весь вопрос, КАК СКОРО это произойдет.

— Садись. Ну присядь же ты, хоть на минутку.

— Энергетические щиты уничтожены. Система наведения уничтожена. Система ориентации уничтожена. Система гипер прыжка уничтожена. Система дальней связи уничтожена. Система жизнеобеспечения функционирует на пятнадцать процентов. Прогнозирую ее отключение через полтора часа. Система бортового огня уничтожена. Подвеска с торпедой уцелела.

Сергей, пожав плечами, сел.

Тут Дмитрий хмыкнул. Естественно, что эта проклятая бандура, ради которой пришлось демонтировать половину энергосистемы, уцелела. Не уцелей торпеда, которой, если честно, не место на Псе, он бы давно уже не жил.

— Двигательная система в норме. Сенсоры в порядке. Система контроля энергии двигателей активна на три процента. Решетка реактора разрушена на сорок семь процентов. Вот такие вот дела, Хозяин, — отрапортовал Пес.

— Что ты будешь там делать? Правильно пойми, Сергей, я уже не отговариваю. Просто пытаюсь понять. Будет ли какая-то польза.

Дмитрий скрипнул зубами и закрыл глаза. От злобного бесчинства звезд и их молчаливого хохота становилось тошно. Если перевести все сказанное Псом на нормальный язык, то дела плохи. Черт с ними, со щитами и оружием. Без этого еще кое-как можно прожить. Но вот энергии на двигатели не больше чем на пару минут полета, а затем Снап превратится в разумную, но уже не способную передвигаться груду железа. И связь не работает, так что предупредить планету о своем присутствии, а главное о надвигающейся катастрофе, не удастся. А значит, Дмитрию придется провести последние полтора часа жизни, с бессильной яростью наблюдая, как флот грагов уничтожает одну из планет Земного Содружества.

— Постараюсь, чтобы хоть какая-то была. А делать буду — что поручат. По обстоятельствам.

— Мы сейчас видимы на радарах?

— Да, — после долгого молчания ответил Пес, когда Дмитрий уже начал бояться, что накрылись логические цепи компьютера и Снап больше не может разговаривать. — Но я слишком мал, да и расстояние все же большое, чтобы нас заметили с планеты.

— И еще… — Алина на секунду замялась, подбирая слова. — Ты ведь это из-за своего друга? Грузчика, из магазина?

— Да нас и в упор не заметят теперь, — буркнул Дмитрий. — Мы в тени луны. Еще небольшой кусочек космического мусора, который смогут обнаружить, если только случайно наткнуться. Энергию на сенсоры и системы обеспечения. Отключи все, что нас может выдать извне, будем ждать.

— Друга? — переспросил Телешов и, подумав, сам себе ответил: — А ведь наверное, друга. Кто-то же должен быть ему другом на этой планете. Гошке. Грузчику и выпивохе. Вполне хорошему и небезразличному человеку. Значит, из-за друга. Но не из чувства вины, отчаяния, стыда или потому, что кошки на душе скребут. А потому, что Гошка сам быть там сегодня не сможет. Но хотел бы. Я-то знаю, что хотел бы, иначе не пошел бы туда, куда пошел.

— Но Хозяин, — Дмитрий сам вводил в систему Пса модуль протеста. — Тогда мы совсем не будем видны для друзей.

Алина молча кивнула.

— Друзей здесь нет, Снап. На Лине осталась пара кораблей и очень мало вероятно, что им вздумается тут погулять. А если мы не видны для друзей, то и для грагов, тоже. Выполняй.

Медленно погас свет в кабине. Остался гореть лишь экран сенсоров и маленький огонек в шлеме. Смертельно раненый Пес затаился в тени луны, ожидая, какое число на костях выбросит время.

— Ну вот, — Сергей улыбнулся. — А ты за меня похлопочешь, словечко замолвишь. Чтобы определили к какому-то делу.

Дмитрий закрыл глаза и вздохнул. День так хорошо начинался!

Она тоже не смогла сдержать улыбку.

* * *

— Зачем же мне за тебя хлопотать? У тебя и самого солидный блат в милиции есть.

Какова вероятность того, что два десятка песчинок, которых люди называют боевыми машинами, случайно встретятся с точно такими же песчинками в бескрайних просторах галактики? Почти нулевая. Но не в этот раз. Судьба часто преподносит сюрпризы, особенно неприятные. Так называемый Закон Всемирного Свинства сработал и в этот момент. Вот и сейчас судьба-свинья в очередной раз скорчила, вредную гримаску, позволив двум враждующим сторонам встретиться в безбрежной и безграничной пустоте Ничто.

— Верно. Есть блат. И не где-нибудь, а в самом что ни на есть убойном отделе.

Группа Дмитрия возвращалась на базу Нова после успешного задания. С победой, если конечно можно считать победой уничтожение нескольких неповоротливых транспортов грагов, находящихся под охраной пяти легких истребителей. Разведка обещала ожесточенное сопротивление и наличие хотя бы одного эсминца, но известная беспечность грагов, ставящих людей на эволюционной лестнице чуть выше паразитов, сказалась и на этот раз. Пилоты Черепах с откровенной скукой методично расстреливали военные транспорта, пока Крысы гоняли легкие истребители противника. В этой схватке Псы вообще не вступали в бой, — находясь рядом с Черепахами, они лишь следили, чтобы какой-нибудь шальной грагский пилот не прорвался к торпедоносцам. Даже самый легкий истребитель тедди способен принести кучу неприятностей. Слабо защищенный, он, тем не менее, обладает мощнейшим вооружением и стоит только зазеваться, как энергетические щиты скажут, прости, прощай. Граги вообще экономили на броне, отдавая предпочтение более сильной огневой мощи. Самый массовый их истребитель по военной классификации Киннар, но прозванный земляными пилотами, плевать хотевшими на обозначения высоких погон — Свиньей за характерный внешний вид, представлял собой смесь орудия, двигателя и кабины; и только тяжелые машины, вроде истребителя Ракшас, были закованы в тройной слой энергощитов, изоляции и брони.

Телефон Алины, который она уже сунула в карман джинсов, запиликал. Ей пришлось встать, чтобы вытащить аппарат из кармана.

Группа Дмитрия выскочила на конвой грагов совершенно неожиданно. Никто не горел желанием побузить, и устроить маленькую потасовку. Все пилоты мыслями были уже далеко от боев и праздновали очередное удачное возвращение домой. Но стоило землянам обогнуть поле астероидов, находящихся возле одной из немногочисленных планет системы, как в нескольких километрах от них из-за планеты выплыла пара эсминцев и два десятка истребителей, сопровождавших мобильный командный пункт, называемый землянами Увальнем. Размышления и замешательство людей было недолгим: тедди явно не ожидали нападения, а потому было бы глупо не атаковать их, тем более что заклятые враги сами такой шанс не упустили. Бежать в данной ситуации себе дороже — скорость у грагских истребителей намного выше, чем у Черепах и Курицы. Торпедоносцы и десантный бот все равно придется прикрывать, а это означает, что вся группа превратиться в распрекрасную мишень для орудий эсминцев. Уж лучше максимально сблизиться с противником и постараться подавить его орудийные башни, пока проклятые граги не опомнились.

— Наговицына. Да. Когда? — Она взглянула на часы. — «Или»? Понятно… — Алина взглянула на Сергея и улыбнулась. — Думаю, все-таки «или». Да. Ах, вот как? Значит, предположили? Ну хорошо. Будем.

Нет ничего хуже, чем атаковать с ходу. Прямо из походного строя, не перестраиваясь в атакующий порядок, корабли землян ринулись на не ожидавших нападение грагов. Каждая Черепаха направилась к одному из эсминцев под прикрытием звезды Крыс. Четыре звена их сестер накинулись на истребители тедди ведомые своим лидером — Людмилой. Менее быстроходные Псы шли следом, отлавливая прорвавшихся мимо Крыс Свиней.

Она сунула телефон в карман и, по-прежнему улыбаясь, покачала головой.

Дмитрий принял решение атаковать Увальня. Грагский гадюшник мог в любую минуту экстренно прыгнуть в подпространство, унеся с собой информацию о нахождении землян, к тому же это отвлечет огонь эсминцев от Крыс затеявших дуэль с истребителями грагов.

Секунда, удар сердца, падение песчинки, чем можно оценить тот короткий промежуток, когда космос взорвался, завертелся смертельной каруселью всполохов выстрелов?

— Помяни черта? — понтересовался Телешов.

Граги не долго пребывали в изумлении от случайной встречи с врагами. Их истребители уже сближались с Крысами. Вражеские пилоты не стеснялись идти в лобовую, — оружие позволяло им вынести почти любой истребитель землян с первого залпа, коли те, наберутся наглости и глупости атаковать в лоб. Это была типичная тактика грагов: разбить строй противника, рассеять его, лишить опоры и чувства плеча, а затем добивать его по одному.

— Рассыпаться! Гасить Ракшас, легких оставьте в покое! — раздалась в наушниках команда Людмилы.

— Ну да. Твой блат из убойного отдела. «Мистер Деликатность-2008». Он же тонкий знаток человеческих душ.

В мгновение ока строй распался, но перед этим ведущие дали залп ракетами в приближающиеся машины грагов. Ребята-тедди бросились врассыпную, щедро отбрасывая ракетные ловушки, чье бесчинство засоряло радары кораблей землян. Заставить грагов нервничать, это-то и нужно было Крысам. Теперь истребители могли сесть на хвост противнику и грызть его что есть мочи, пока гаденыш не расцветет огненным цветком или хотя бы не катапультируется к чертовой матери. В эфире зазвучал мат на нескольких земных языках. К нему добавились щелканья и всхлипывания грагов, перемежающиеся картавыми и ломаными земными языками. В основном английским и русским. Проклятые твари ловили земные передачи, так что лет через десять до них дошло, — противника вполне можно послать на деревню к бабушке, а то и подальше. Но обычно все было наоборот. Лингвисты грагов зря получали деньги (если у этой расы вообще были деньги), потому что чаще ругательств, звучали воистину смешные и нелепые вещи. Ну, например, реклама собачьего корма и прочего дерьма.

— Могу поспорить, что знаю, о чем была речь.

Дмитрий шел на форсаже. Его Пес натужено гудел. Возраст Снапа давал о себе знать, — двигатель не справлялся с таким режимом, но выбора у пилота не было. Эсминцы прекрасно понимали, что главной целью людей является Увалень. Навстречу Псам уже жадно тянулись лучи лазерных орудий и штрихи неуправляемых ракет зенитных батарей.

— О чем же?