Она веселилась. А Таня, глядя на нее, все больше напрягалась, чувствуя во всей этой ситуации какой-то подвох. Да что же она задумала, в конце-то концов?!
Но у ее веселья было продолжение. Да такое, что у Тани просто закружилась голова.
– Знаешь, Танюха, у меня к тебе новое предложение. Просто фантастическое!
– Что еще за предложение? – Таня сама взяла бутылку и плеснула себе новую порцию виски.
– Меня тут друзья зовут на Ибицу. Если прямо сейчас им позвоню, то еще успею с ними. Предлагаю тебе пожить здесь, в этом доме, месяц. Ты как, не против?
– Ты что, с ума сошла? – брякнула Таня первое, что пришло в голову. – Как это?
– Я же всех отпустила. За домом присматривать некому. Я и охрану отключу, чтобы ты могла спокойно здесь находиться. И за домом присмотришь, и цветочки будешь поливать. Поживи хоть раз как белый человек!
– А если полиция? Что я скажу? – Этот вопрос был самым важным, и тема полиции волновала ее с самого начала этой аферы.
– Да какая, к черту, полиция? Сюда никто, уж поверь мне, не сунется. Все знают, кто здесь живет. С такими, как я, не конфликтуют.
– Ну а если кто-то из твоих знакомых, соседей? Что я им скажу?
– Скажи, что ты моя сестра, присматриваешь за домом, пока я отдыхаю на Ибице. Делов-то!
— Гранат, — сказал Виль, — в Америке лучшая психиатрия! Ты обращался? Откуда ты знал Достоевского?
– Но как я докажу, что нахожусь здесь с твоего позволения?
— А я его и не знал. Он умер — я родился. В один год, на одной улице, через дорогу.
– Как-как?! – капризно проворчала Ирина, подергивая плечиком. – Сейчас, подожди минутку. У меня идея. Постой, тут где-то бланки были…
— Какого ж хрена ты пишешь?
И она вышла из спальни, вернулась минут через пять с несколькими бланками и ручкой. Один из листов разложила прямо на полу и принялась на нем что-то писать.
— А другого не печатают. С тобой я встречался — но тебя не знают. Надо встречаться с теми, кого знают. А знают здесь троих — Достоевский, Толстой, Чехов! Все! С Чеховым я уже встречался — Ялта, Крым, туберкулез, «в человеке все должно быть прекрасным»… Сейчас вот с Достоевским — Петербург, белая ночь, старуха, топорик. Надо соответствовать моменту, старик! Ты не помнишь, он пил? Впрочем, это и неважно — со мной пил!! Со мной — все пили. Чехов, например, не просыхал. Мы не выходили из купеческого клуба. Я, Антон, Гиляровский…
Таня пыталась прочесть хотя бы пару строк сверху бланка. Это был договор.
— С Толстым тоже пил? — поинтересовался Виль.
— Не кощунствуй. С Львом Николаевичем я еще не встречался. Но уверен — выпью немало. Погоним к цыганам, в «Яр». Ай, чавела!.. Ты знаешь, у меня есть интересная концепция его ухода: жена — стерва, дети, церковь — заели, ему было необходимо напиться — и он пошел искать меня! Нравится?
«Согласно настоящему договору исполнитель обязуется оказать услуги Помощницы по ведению домашнего хозяйства (домработница). … Оказание услуг осуществляется по адресу… Труд исполнителя по настоящему договору осуществляется в нормальных условиях. Трудовые обязанности исполнителя не связаны с выполнением тяжелых работ, работ в местностях с особыми климатическими условиями, работ с вредными, опасными и иными особыми условиями труда. Исполнитель подчиняется непосредственно заказчику…»
— Ну, и вы напились?
— До чертиков! — Глечик осекся. — Ты думаешь, что я чокнулся, а я просто так вошел в роль, что верю! Ощущение, что пили, ты понимаешь?
Да-да, это был самый настоящий договор на оказание услуг домработницы! Что ж, неплохо. Хотя и в это тоже не верилось. Да она просто издевается над ней! Тянет время, чтобы дождаться того или тех, кто в курсе происходящего и готовят теперь уже ей, шантажистке, настоящее наказание!
Бежать! Хватать сумку и бежать, пока не поздно. Если она убежит с деньгами, где гарантия, что ее не обвинят в воровстве в особо крупных размерах!
От Глечика несло.
Вот она, сумка с деньгами, и что теперь делать? Подчиниться этой сумасбродной дурище Ирине, во всем с ней соглашаться, чтобы потом спокойно покинуть дом с деньгами?
— Понимаешь, уверен, что посоветовал Антону двух сестер!
— Это каких? — заинтересовался Виль.
Большие деньги. Ну да, для Тани они просто невероятно большие. А вот для Ирины, быть может, и нет. А что, если все, что она сейчас ей объяснила про желание получить наказание, правда? Если она так чувствует?
— Ирину и Дашу. Третья — его!.. Натолкнул Федора на «Преступление…» «Идиот» — это я!
— Это правда, — согласился Виль.
– У тебя паспорт с собой?
— Нет, без шуток — ощущение, что без меня не было б «Идиота».
Ну вот и все. Это уже ловушка. Западня. Зачем ей ее паспорт, чтобы было что предъявлять в полицию?
— И все это печатают? — произнес Виль.
– У меня нет с собой паспорта.
— Америка — удивительная страна, — вскричал Глечик, — купили у меня письма Хайдебурова. Все 29! И кто — «Коламбия Юниверсити!» Оказалось, ни в одной библиотеке нет ни единого письма Хайдебурова. Включая Библиотеку Конгресса. И заплатили по-божески — единственные владельцы. Если б не Хайдебуров, — протянул бы ноги. Ведь это ж было еще до встречи с Чеховым.
– Да? Ну и фиг с ним! Потом сама заполнишь. Это же тебе нужно, а не мне. На, держи и подписывай. Ах да, и я тоже подпись поставлю. Все, готово дело! Теперь ты моя домработница… Так, постой, я же тебе жалованье не проставила, только обязанности! – Она дурашливо расхохоталась, показывая ровные мелкие зубки. – Так-с… Оплата услуг производится: ежемесячно такого-то числа каждого месяца или еженедельно по карте или наличными денежными средствами в размере… гм… две тысячи евро! Нормально? Вот так! Согласись, это щедро! Смотрим дальше. «В случае болезни исполнителя ему предоставляется отдых на период болезни без содержания…» Вот такие дела, моя дорогая! Так что болеть тебе невыгодно будет!
И тут Вилю вдруг отчаянно захотелось узнать, вопрос слетел с языка.
И снова этот дурацкий хохот!
— Гранат, — сказал он, — я профан, неуч, у меня проблемы, между нами — кто такой Хайдебуров?
– Ну вот и все, собственно говоря! Наливай!
— Ты не знаешь?!
— Нет.
4
— Автор писем.
Старший следователь по особо важным делам Александр Владимирович Журавлев, тридцати пяти лет, черноволосый, с синими глазами, в белом легком свитере и голубых джинсах, вот уже в который раз присел рядом с трупом девушки с размозженной головой.
— Да, но кто?
– Смотри, чтобы не перепачкаться! И зачем ты всякий раз выезжаешь на трупы такой нарядный? – Эксперт-криминалист Лариса Семеновна Воронова, женщина средних лет, и сама одетая весело и по-летнему в желтые удобные брюки и оранжевую блузку, осматривала в это время пальцы девушки.
— Этого я не знаю!
— Не знаешь?
– Сама-то как попугай, – засмеялся Журавлев. – Терпеть не могу черную одежду. И если бы не похороны, на которые время от времени приходится ходить по службе, сама знаешь, как это у нас бывает, ни за что не покупал бы себе черные рубашки.
— Нет.
— Но о чем он хотя бы писал?
– Знаешь, наверное, ты прав… – задумчиво сказала Лариса Семеновна, которую все коллеги нежно звали Ларочка за ее женственность и тихий голос. – Я тоже не люблю черную одежду. Значит, вот что… Под ногтями на первый взгляд ничего нет…
— Понятия не имею. Письма были адресованы не мне. Чужих не читаю.
Он налил водки.
– Не сопротивлялась…
— За Хайдебурова, — предложил Виль.
Педерсен ответил утвердительно, и Патрик продолжил.
— Не против, — Глечик крякнул, — обожди еще две минуты, кончу с Федором и мы идем в ресторан. Ты ж проголодался, с дороги.
– Конечно, ногти я остригла, позже посмотрим подробнее, но пока что могу сказать, что девица следила за собой, маникюр дорогущий, я бы даже сказала, роскошный. Не удивлюсь, если использовали настоящее золото, смотри, она свои ногти словно в золото окунула… Девушка холеная, хорошо одетая…
И включил диктофон:
— Эти синяки вокруг рта, можно ли сказать, когда они у нее появились? О\'кей… — Он попутно делал заметки на полях. — А алкоголь, можно ли установить, в течение какого временного промежутка она его выпила? Я имею в виду не точное время, хотя и его тоже, а пила ли она долго, или сразу опустошила бутылку из горла, или… ну, ты меня понимаешь. — Он внимательно слушал, параллельно работая ручкой. — Любопытно, любопытно. Не обнаружил ли ты при вскрытии еще чего-нибудь странного?
«Я говорил: Федор Михайлович, милый, кончайте пить, с вашим-то силликозом, с вашей-то эпилепсией, завязывайте, это к добру не приведет. Он не послушался, он продолжал. И даже умирая, в бреду, храпел: Пить! Пить! Но ему не дали. Хотя кто отказывает в последней просьбе…
– Да это все понятно. Вот кто и за что ее мог убить?
Из жизни он ушел трезвым»
Патрик ненадолго отложил ручку и только слушал. При этом поймал себя на том, что так крепко прижимает трубку к уху, что оно начало болеть, и немного расслабил руку.
Эксперт, Михаил Воротников, молодой парень, работающий в квартире и снимающий отпечатки пальцев, заглянул на кухню, где лежал труп, и некоторое время смотрел на тело:
Глечик смахнул слезу, спрятал диктофон и начал натягивать костюм, который Виль помнил еще по Мавританской.
— Остатки скотча вокруг рта? Да, это, безусловно, важная информация. А больше ты ничего мне дать не можешь?
– Это как же нужно было кому-то так крепко насолить, чтобы тебя топориком по черепу.
Глечик перехватил его взгляд.
– Ну вот, еще один циник нашелся, – отмахнулась от него Ларочка. – Знаете, мальчики, я вот уже сколько лет здесь работаю, но для меня смерть – это всегда смерть, а тут погибла молоденькая девушка. И такой страшной смертью. Неужели вам ее не жалко?
— Люблю старые вещи, — сказал он, — у меня и туфли старые, и носки. Привычка. Кресло помнишь? С дачи? Из Репино. Все никак не собраться починить.
Не услышав больше ничего полезного, он вздохнул и разочарованно потер брови большим и указательным пальцами свободной руки.
Он засунул пятидолларовую бумажку в карманчик пиджака и затем точно такую в карман Вилю.
– Лара, да это у нас просто такая защитная реакция, чтобы не свихнуться. Миша, что там, в квартире?
— На всякий случай. Вообще-то надо двадцать. Но у нас хорошие черные — с меня берут пятак.
5
— Ладно, придется довольствоваться этим.
— Не совсем понимаю, — признался Виль.
Она проснулась от телефонного звонка. Открыла глаза и увидела себя на кровати в той самой спальне, где они с Ириной Кречетовой и обмывали сделку, где Таня позволила себе поверить, что теперь она – богачка. Голова болела страшно.
Патрик неохотно положил трубку. Он определенно надеялся на большее. Достав фотографии с места аварии, он принялся изучать их в поисках чего-нибудь, чего угодно, способного встряхнуть сопротивляющуюся память. Больше всего раздражала неуверенность: да есть ли что вспоминать? Может, он просто себе что-то вообразил. Может, это какая-то странная форма дежавю, навеянная чем-то, виденным по телевизору или в кино, или он только слышал о чем-то похожем, а теперь мозг упрямо заставляет его искать нечто несуществующее.
— Негр подойдет — отдай. Ясно?
Разглядывая лепнину на потолке и потрясающей красоты сверкающую люстру, висящую у нее над головой, она улыбалась тому, какой же дурой она была, когда вообще согласилась переступить порог этого дома. Конечно же, там, за дверями, ее поджидает не одна Ирина, а целая ватага ее друзей, которые только и ждут, чтобы с хохотом и кривляньями поприветствовать ее, поиздеваться. Она же станет для них мишенью, девочкой для битья.
Они шли по Брайтон-Бичу, все вокруг было русское — надписи, газеты, гастрономы, вывески, говор.
Но как раз в тот миг, когда Патрик был готов с раздражением отбросить бумаги, между синапсами у него в мозгу кое-что мелькнуло. Он наклонился, чтобы повнимательнее рассмотреть зажатую в руке фотографию, и постепенно стало возникать ощущение триумфа. Возможно, он все-таки не ошибается. Похоже, самые темные уголки его памяти все время хранили нечто конкретное.
Глечик со всеми здоровался, представлял Виля. Реакции были схожи:
Что делать?
В один прыжок он оказался у двери. Теперь — скорее в архив.
— Еще один писатель? Ну, ну…
Она повернула голову – за окном было темно. Значит, все-таки не утро. Люстра-то горит, вся спальня купается в ее ярком свете.
Они поболтали с владельцем гастронома, киоскером, пенсионером из Канева.
— Хочу жрать, — признался Виль.
Но не выбираться же отсюда через окно?
Она безразлично пропускала движущиеся по ленте товары, считывая с них штрих-коды. Слезы скапливались под веками, но Барби упрямо моргала и не давала им вырваться наружу. Ей не хотелось позориться и плакать, сидя за кассой.
— Я догадываюсь. Ты не видишь, что я ищу ресторан?
Она поднялась. Судя по тому, что она была в одежде, после выпитого виски она отключилась. Уснула. И «заботливая» Ирина, которую она считала безмозглой особой, уложила ее на кровать.
— Какого черта! Вот, — Виль указал на другую сторону улицы, — «Ридный Кыев», почему бы нам не зайти сюда?
Утренний разговор всколыхнул так много чувств. Так много грязи, долгое время лежавшей глубоко на дне, сейчас поднялось на поверхность. Барби посмотрела на сидевшую за кассой перед ней Йонну — в каком-то смысле она ей завидовала. Пожалуй, не ее депрессивному состоянию и бесконечному резанию: сама Барби никогда не смогла бы таким образом вонзить в свою плоть нож. Она завидовала явному безразличию Йонны к тому, что говорят и думают окружающие. Для Барби же то, как она выглядит и какой предстает в глазах остальных, играло исключительно важную роль. Правда, так было не всегда. Об этом свидетельствовали школьные фотографии, которые раскопала проклятая вечерняя газета. На них она маленькая, худенькая, с огромной зубной пластиной, с почти незаметной грудью и темными волосами. Когда эти снимки появились в газете, Барби пришла в отчаяние, однако не по той причине, которая лежала на поверхности. Ее не слишком волновало раскрытие «тайны», что у нее фальшивые сиськи и ненатуральный цвет волос. Уж не такая она тупая. Просто ей было больно смотреть на то, чего больше нет, — на радостную улыбку, излучавшую уверенность и оптимизм. В былое время ей нравилось быть самой собой — уверенной и довольной собственной жизнью. Но в тот день все изменилось. В день, когда умер отец.
– Ирина? – позвала она тихо, но так, чтобы ее могли услышать за дверями.
— Понимаешь, — Глечик понизил голос, — я хожу только в те, о которых пишу. Я пишу — меня кормят бесплатно. Натуральный обмен! О «Ридном Кыеве» не писал, об «Одессе-маме» не может быть и речи — в ней отравился редактор. Пойдем-ка в «Родину», — я о ней писал дважды. А зря. Сплошное хамье. За две статьи кормили всего три раза.
Тишина. Она поднялась и, придерживая голову, как если бы она от боли могла отвалиться и упасть, сделала несколько шагов по направлению к все еще раскрытому сейфу. Вот она, ее сумка, на полу. Таня опустилась на ковер и открыла ее. И деньги целы. Что делать? Хватать сумку и уходить?
На дверях ресторана висела раз в пять увеличенная статья Глечика.
Они с отцом так хорошо жили. Ее мать умерла от рака, когда она была совсем маленькой, но отцу тем не менее каким-то образом удалось создать у дочери ощущение полноценности, и она никогда не чувствовала, будто ей чего-то не хватает. Барби знала, что в доме какое-то время царила неразбериха — когда она была в грудном возрасте, а мать только что умерла, и произошло то ужасное событие. Ей об этом подробно рассказывали, но отец заплатил по счетам, извлек урок, начал новую жизнь и нежно заботился о дочке. Вплоть до того дня в октябре.
На ней гигантскими буквами было начертано: «ВКУСНО — ГОВОРИТ ДРУГ ТОЛСТОГО И ДОСТОЕВСКОГО».
Вот что бы сделала Соня? Да она в жизни бы не решилась на такое и никогда бы не попала в подобную ситуацию. Поэтому равняться на нее было бесполезно. Получается, надо принимать решение самостоятельно.
— Торопятся, — проворчал Глечик, — одного Достоевского им мало!
Произошедшее казалось нереальным. В один миг вся ее жизнь рухнула, и она лишилась всего. Родителей больше не было, родственников тоже, поэтому ее выбросило в мир приемных семей и временных жизненных обстоятельств, научило вещам, которых она предпочла бы не знать. Одновременно пропало и прежнее ощущение надежного тыла. Друзья никак не понимали, что произошедшее изменило ее изнутри. Тот день что-то в ней надломил и навсегда сделал другой. Какое-то время они пытались с ней общаться, но потом бросили на произвол судьбы.
Прижав сумку к груди, Таня вышла из спальни и прислушалась. Ей казалось, что по всем этажам раздается лишь стук ее сердца. Она позвала Ирину еще раз, затем еще и еще. Дом молчал.
Он толкнул дверь — пахнуло щами, харчо, кисло-сладким мясом, горилкой с перцем.
«Родина» пила, пела, жрала и плясала. Гремела музыка:
Она спустилась на первый этаж, вошла в кухню, этот маршрут был ей знаком. Открыла холодильник и увидела там батарею пивных банок на дверце, ряды бутылок и коробок с соками и молоком. Взяла коробку вишневого сока, достала из буфета хрустальный стакан (стоимостью с ее месячное жалованье в «Синей собаке»), налила себе и с наслаждением выпила, обжигая холодом горло.
— Ах, не увижу, не увижу я Парижу, — пела «Родина».
Тогда-то и началась погоня за признанием старших парней и крутых девчонок. Обыденная внешность и мальчишеское поведение больше не годились. Имя Лиллемур тоже не подходило. Она начала с того, что было ей по силам и средствам: выкрасилась в блондинку в ванной комнате у одного из череды старших приятелей, прошедших через ее жизнь, всю старую одежду заменила на новую — покороче, посексуальнее, поскольку поняла, что сможет вытащить ее из нищеты — секс. Он мог купить ей внимание и вещи, дать возможность выделиться из толпы. У одного приятеля было хорошо с деньгами — он и оплатил грудь. Ей бы хотелось иметь формы чуть поменьше, но, поскольку платил он, последнее слово осталось за ним. Он хотел размер Е, так и сделали. Когда внешнее преображение свершилось, оставался лишь вопрос упаковки. Приятель, профинансировавший грудь, называл ее своей куколкой Барби, тем самым решив вопрос имени. Дальше требовалось лишь определить, где ей лучше раскручивать свой новый имидж. Начало положили несколько мелких подработок в модельном бизнесе — в полуобнаженном или обнаженном виде. Но крупный успех ждал ее в «Большом Брате» — она стала звездой сериала. Ее совершенно не волновало то, что весь шведский народ получил возможность прямо из своих гостиных наблюдать за ее сексуальной жизнью. Кого это могло огорчить? У нее не было семьи, которая возмущалась бы тем, что она их позорит. Она была одна в целом мире.
Столы ломились от яств и дрожали от коллективного танца. По дороге Виля несколько раз отбрасывали огромные жопы неопределенного пола. Изо рта танцующих торчали капуста, огурец, нога поросенка.
Потом обошла весь первый этаж, заглядывая в комнаты, какие-то закоулки холла, ванную комнату и даже туалет. Ирины нигде не было видно. Затем снова поднялась, прошлась по спальням, вернулась в ту, что с оливкового цвета занавесками, подошла к туалетному столику, посмотрела на себя в зеркало. Потянула носом – крепко пахло духами. Ну точно! Ирина, судя по беспорядку на столике (рассыпанная пудра, ворох тюбиков и пенальчиков с косметикой, спонжики, ватные тампоны и палочки, раскрытая шкатулка, полная драгоценностей и бижутерии, открытые пустые футляры из сейфа), наводила марафет перед тем, как куда-то отправиться. В какой-нибудь клуб. Там она напьется и расскажет своим подружкам-друзьям, что с ней сегодня случилось. А потом всей гурьбой они завалятся сюда, пьяные, веселые и готовые расправиться с той, что шантажировала их щедрую и не очень умную подругу.
Нет-нет, надо срочно выбираться отсюда!
— «Будь проклята та Колыма, — завыла «Родина», — что прозвана черной планетой!»…
Она вышла из дома на крыльцо. А где ключи? Как можно вот так взять и оставить без присмотра такой дом? И не запереть его?!
Чаще всего ей удавалось не думать о жизни, предшествовавшей рождению Барби. Она загнала Лиллемур в самую глубь сознания, и той уже почти больше не существовало. Так же она поступила и с воспоминаниями об отце — ей пришлось запретить себе думать о нем. Чтобы выжить, требовалось исключить из новой жизни звук его смеха или ощущение прикосновения его руки к ее щеке. Это причиняло боль. Но утренний разговор с психологом задел струны, которые продолжали упорно вибрировать в ее груди. Правда, похоже, не только у нее одной. После того как они один за другим побывали в маленькой комнатке за сценой и посидели напротив него, атмосфера стала гнетущей. Иногда ей казалось, что весь негатив был обращен лично на нее, и порой даже возникало чувство, будто кто-то из участников бросает на нее недобрые взгляды. Но каждый раз, когда она оборачивалась, чтобы посмотреть, откуда исходит это ощущение, мгновение оказывалось упущенным.
Жопы задвигались тяжело, трагически и драматично, было впечатление, что они двигались в сторону Колымы.
Она вернулась и принялась искать ключи. И не нашла. Снова вышла на крыльцо, открыла сумку, чтобы взять сигареты, и вдруг увидела поверх банкнот эти самые ключи. Большую тяжелую связку. Получается, что эти ключи ей в сумку положила Ирина. Больше некому. Ну не сама же она, напившись, настолько осмелела, разошлась, чтобы так нахально присвоить себе еще и ключи от дома! Ладно. Пусть так. Значит, теперь есть чем запирать дом.
В гаме, шуме, дыму Виль с Глечиком опустились за столик.
Удивительным было то, что маленькое строение справа от ворот, где должна была находиться охрана, пустовало. Скорее всего, при жизни хозяина все было так, как и положено: охрана, штат обслуги. Когда же его не стало, все грозило превратиться в хаос, а организм дома ждало неминуемое разорение. Да сложно себе представить, какое количество людей поддерживало дом в порядке, следило за чистотой, поливом и прополкой растений. И вот эта дурища Ирина взяла и в сердцах, скорее всего, из-за какого-нибудь конфликта, разругалась в пух и прах с уборщицами, садовником и кухаркой, да и уволила их всех. Разом!
Вместе с тем ее не оставляло какое-то внутреннее беспокойство. Словно Лиллемур пыталась привлечь к чему-то ее внимание. Но Барби загоняла это чувство обратно. Некоторые вещи она не могла себе позволить выпустить наружу.
— Тоска по родине, — объяснил Глечик. — Но никто возвращаться не хочет. Предпочитает жить с ностальгией здесь, чем с советской властью — там!..
Заперев мощные двойные двери дома, Соня спустилась с крыльца. Снова прислушалась. Может, где-нибудь раздастся шум подъезжающей машины и она увидит Ирину? Да, кстати, а где желтый кабриолет?
— Кого я вижу, — на них двигался краснощекий пузан с тарелкой красной икры в руках. Глечик раскрыл рот:
Она увидела машину там же, где ее оставила Ирина, когда они только въехали в ворота, – под навесом, по левую сторону от ворот. Получается, что она уехала на такси или же за ней кто-нибудь заехал.
Перед ней по движущейся ленте продолжали ползти товары. И конца им видно не было.
— Не жалей, Миша!
— Давненько вы о нас не писали, — пропел пузан.
А где она вообще находится? Если она вызовет такси, то как назвать адрес? Она открыла телефон, карту. Итак – пятый километр Рублево-Успенского шоссе, поселок Мякинино… Что ж, так она и скажет водителю. Вот только в случае, если против нее как против грабительницы, к примеру, возбудят уголовное дело, то водителя привлекут в качестве свидетеля. Но разве существует другой вариант? Позвонить любовнику, который сейчас спит в обнимку с любимой женой в супружеской постели, и попросить его приехать за ней? Да он первый и даст против нее показания в случае чего. Кондратьев – мутный, трусливый тип, да к тому же еще и подкаблучник.
— К Пасхе, — Глечик заглотнул пару ложек, — к Пасхе будет, — он указал на Виля. — Ему тоже. Писатель. Европа! О вас напишет — мировая известность.
Но не пешком же идти до Москвы? Хотя… Почему бы ей не пройти эти два километра, остановиться у какого-нибудь другого дома или магазина и уже там вызвать такси?
— С превеликим удовольствием, — пузан двинулся к Вилю.
Она так и сделала. Заказала такси и, устроившись на траве в обочине, в очередной раз проверила свой телефон, удивляясь тому, что до сих пор нет звонка от Сони. Но она, похоже, давно крепко спала и видела сладкие сны.
Поиски в архиве, как всегда, оказались скучной и трудоемкой работой. Ничего не лежало на отведенных местах. Патрик сидел на полу, скрестив ноги, посреди множества ящиков. Он знал, какого типа документы разыскивает, и явно по наивности полагал, что они окажутся в ящике с надписью «Учебные материалы». Но не тут-то было.
— Раскрой рот! — приказал Глечик.
Деревянная ложка начала циркулировать между Глечиком и Вилем.
Таня вернулась домой в четыре утра. Открыла двери своими ключами, разулась в темноте и, перемещаясь по квартире на цыпочках, вошла в спальню. Там, при приглушенном свете уличного фонаря, озарявшего комнату через стекло окна, она увидела спящую на кровати Соню. Успокоилась, что с ней все в порядке, отправилась на кухню, достала кастрюлю с супом, налила в тарелку и подогрела в микроволновке. Она замерзла, но трясло ее, конечно, не от холода. Она так нервничала, что у нее стучали зубы.
На лестнице послышались шаги, и он поднял взгляд. Появился Мартин.
— Инаф, — приказал Глечик, — холестерин!
— Привет, Анника сказала, что видела, как ты спускался сюда. Чем ты занимаешься? — Мартин с изумлением разглядывал стоявшие вокруг Патрика ящики.
— «Я уезжаю, уезжаю, уезжаю», — донеслось с эстрады.
Рядом на стуле лежала сумка с деньгами. Вот сейчас Таня проснется в своей кровати, и окажется, что ее сумка пуста. Что все это – Ирина, наезд, Рублевка – ей приснилось! Перед тем как окончательно проснуться, она еще раз открыла сумку, погладила зеленоватые пачки с деньгами. Господи боже мой! Да когда еще она увидит такое количество денег!
— Куда это он?
— Ищу записи с конференции в Хальмстаде, на которую ездил пару лет назад. Всегда ведь думаешь, что в устройстве архива должна присутствовать логика. Ан нет, какой-то идиот все переставил, и теперь ничего не найти. — Он бросил в ящик еще одну кипу бумаг, которые тоже хранились не на месте.
— В Россию, — объяснил Глечик. — Каждый вечер. К утру возвращается.
Она замотала головой, надеясь таким образом проснуться, но не просыпалась. Она по-прежнему сидела на кухне перед пустой тарелкой, а за окном розовел рассвет.
— Анника давно ругает нас за то, что мы не раскладываем тут бумаги по порядку. Она уверяет, что расставляет все по местам, а потом у документов словно вырастают ноги.
Толпа отплясывала, подвывала, на стенах дрожали фотографии в дорогих рамках.
Послышался шорох, она резко повернулась – в дверях стояла заспанная Соня. В короткой батистовой рубашке, черные волосы растрепаны, синие глаза смотрят на нее как на привидение.
— Да, не понимаю, почему люди просто не в силах класть вещи туда, откуда их взяли. Я знаю, что положил записи в папку, которую заархивировал в этом ящике, — он указал на ящик с надписью «Учебные материалы», — но теперь их совершенно точно здесь нет. Возникает вопрос, в каком из этих дурацких ящиков они находятся. «Исчезнувшие люди», «Законченные расследования», «Незаконченные расследования», и так далее, и так далее… Можешь гадать с таким же успехом, как и я. — Он обвел рукой маленькое подвальное помещение, от пола до потолка заполненное ящиками.
Пузан Миша Вайн с Рейганом, с Тэтчер, с Киссинджером. Брудершафт с королевой Елизаветой. Борщ с Дукакисом. Пельмени с Лайзой Минелли. Миша на коленях у Вуди Аллена. Софи Лорен на коленях у Миши.
– Извини, что разбудила, – сказала Таня.
— Они тут были? — спросил Виль.
— Меня больше всего восхищает то, что ты архивируешь свои записи с конференций. Мои по-прежнему валяются у меня в кабинете в живописном беспорядке.
– Ну ты даешь, подруга! И где тебя только носило? Снова со своим Витюшей?
— Не все, — ответил Глечик, — Вайн был, остальное — монтаж. Фотограф тоже должен питаться.
— А за деньги здесь кто-нибудь ест? — поинтересовался Виль.
– Знаешь, я решила уйти от него. Был серьезный разговор. Короче, я больше туда не пойду. Кажется, я нашла себе другую работу.
— Теперь я понимаю, что мне следовало поступать так же. Но я по наивности полагал, что они могут принести пользу кому-нибудь из коллег…
— Преуспевающие, — ответил Глечик, — сэксэсфул! Кто умеет делать деньги. А кто не умеет — встречается с Достоевским… Вон видишь, — золотые зубы, гранатовый браслет, стреляет шампанским по дамам — рыбный магазин «Каспий!», тыща в день. А тот, что ржет, с икрой в ухе — «риэл Эстейт» — дом продали — дверь купили — миллион в год. Кто под столом, ищет челюсть, — торгует со столицей нашей родины — 600 в час. На столе, лезгинку танцует — 500! А ты сколько? Можешь не отвечать. Мы зарабатываем одинаково, но не скажем, сколько. Тоже с Достоевским встречаешься? Или статьи о ресторанах?
– Давно пора, – улыбнулась Соня. – Ты знаешь, что я все это время думала по этому поводу. Так что повторяться не стану. Но я рада за тебя. Это же было каким-то грязным насилием, я права?
— У нас нет русских, — ответил Виль, — бесплатно не кормят.
– Да, конечно, права!
— На что же ты живешь?
– И что за работа?
Патрик вздохнул, схватил еще кипу документов и начал их перелистывать. Мартин уселся на полу рядом с ним и тоже взялся за один из ящиков.
— На Университет.
– Не удивляйся, пожалуйста. Я буду убираться в одном богатом доме на Рублевке. За две тысячи евро в месяц.
— Бесплатные завтраки в студенческой столовой?
— Я тебе помогу, тогда дело пойдет побыстрее. Что мне искать? Что это была за конференция? И зачем тебе понадобились те записи?
— Я там преподаю.
– Таня, – Соня даже перебила ее, уверенная заранее в своей правоте, словно она была в теме, – да таких заработков не бывает! Это снова какая-нибудь сексуальная ловушка!
— Театр комедии: великий сатирик объясняет родительный падеж! Не хочешь мои воспоминания? «Уход Толстого в свете профессора Глечика».
— Если мне не изменяет память, это была конференция в Хальмстаде в две тысячи втором году. Там речь шла о разных странных случаях со многими вопросительными знаками, которые так и не удалось снять, — не отрывая глаз от бумаг, ответил Патрик.
Он уже был пьян и заказывал еще.
— О\'кей? — вопросительно произнес Мартин, ожидая продолжения.
— Понимаешь, Америка удивительная страна, одно плохо — все бросают пить. Джоб-мани, мани-джоб! Находят башли — теряют себя. Забывают, зачем живут. Кто продолжает керять — мало… Люда, еще бутылку!.. Удивительная страна, старик, но тут нужно жить керным.
– Там хозяйка – девушка. У нее отец умер, какой-то крутой бизнесмен. Кречетов. И вот она распустила всю прислугу и осталась одна.
— Удивительная страна — керной, мерзкая — керной, всюду ты керной.
— Расскажу больше, когда мы найдем записи. У меня пока есть только смутная идея, поэтому я хочу освежить память, прежде чем что-либо говорить.
– А как ты на нее вышла? Ты же была все это время со своим…
— Причем здесь страна — планета! Наша маленькая планета, на которой я могу жить только под шафе! Безъядерной зоне — да! Безалкогольной — нет! Дома, замки, кадиллак, перстни на пальцах, кольца в носу — а у меня драное кресло из Репино и я встречаюсь с Достоевским, а не с этим быдлом с капустой в усах! Виль, ты сатирик, и где ты живешь? В сраной Европе, когда здесь такие типы для тебя, такие персонажи — вон, гомо сапиенс, штаны падают — продал 200 автомобилей, но ни одного не доставил. Вон мадам в парче — калифорнийский массаж для пожилых джентельменов, или Карузо, — «я уезжаю, уезжаю, уезжаю» — и все не дальше Парижа. Или два экс-фарцовщика с Невского, купившие дипломы дантистов — пломбы по дороге домой вываливаются — какие типы, какая ярмарка!.. — Оставайся, нам нужен Бабель, старик. В Америке есть все — кроме Бабеля.
— О\'кей, — теперь уже без вопросительной интонации повторил Мартин. Любопытство его, однако, не покидало, но он достаточно хорошо знал Патрика, чтобы понимать, что давить на него не имеет смысла.
Глечик устал, расстегнул ворот, спрятал галстук в карман.
– Да вот там и нашла… В лесу. Она курила на поляне, а я тоже курила и поджидала Кондратьева, пока он мылся в ручье. Ну ты знаешь, я рассказывала тебе, что он, как утка, купается каждый раз после этого…
— Вон приближается — два подбородка, без шеи, сальный глаз. Кто его может описать, кроме Бабеля, кто?!
Внезапно Патрик поднял взгляд и лукаво улыбнулся.
– А что она делала в лесу?
— Но я расскажу, если ты расскажешь…
— Гранат! — вскричал сальный таз, — инаф! Кончай писать про рестораны — финиш! Кончай с Достоевским! Стоп ит!
– У нее машина сломалась. – Таня чувствовала, что узел вранья затягивается все туже и туже, но пока что обратного хода не видела, представив себе, что она на самом деле познакомилась с Ириной в лесу в тот момент, когда та названивала кому-то, прося о помощи с машиной, вошла в роль и уже не могла остановиться.
— Расскажу что? — удивленно переспросил Мартин, но, увидев улыбку товарища, понял, на что тот намекает. Он засмеялся. — Ладно, договорились. Когда ты расскажешь, я тоже расскажу.
— Пардон, — сухо сказал Глечик, — не имею чести знать!
– И что?
После часа бесплодного перелистывания Патрик вдруг возликовал.
— Коля Минц, — представился сальный, — шерсть, жакеты, джемпера.
– Разговорились. Я честно призналась, кого жду. Думаю, у меня было такое лицо, что она поняла, как мне мерзко все это… Поговорили о мужиках, о том, какие они все сволочи, она рассказала, что если бы не ее отец с деньгами, то кто знает, как бы она жила… Короче, она пожалела меня. А я, когда она рассказала мне о том, что осталась без отца, пожалела ее. Вот просто поговорили, как две девушки, и она вдруг предложила мне работу. Сказала, что дом большой, что работы очень много. И когда приехал ее знакомый, который что-то там сделал с машиной, после чего она заработала, мы и поехали к Ирине домой.
— Вот они! — Он выдернул бумаги из пластиковой папочки.
— У меня уже есть свитера, — сказал Глечик, — и пуловер.
– Значит, ее зовут Ирина?
— Что надо? — спросил Минц.
Мартин узнал почерк Патрика и попытался прочесть текст вверх ногами. Получалось неважно, и он, разочарованный, принялся ждать, пока тот сам просмотрит записи. Прочтя три страницы, Патрик вдруг остановил указательный палец посередине листа. Между бровями у него образовалась глубокая морщина, и Мартин попытался мысленно призвать его читать побыстрее. Через несколько минут, показавшихся вечностью, Патрик торжествующе поднял взгляд.
– Ну да. Приехали, и я, признаться честно, просто потеряла дар речи, когда увидела этот дом. Ну это просто сказка. Короче, я сразу же согласилась. Пусть уж лучше я буду пахать как служанка, живя в этом доме, чем…
— Часы.
– Постой, – оборвала ее, окончательно проснувшись, Соня. – Ты что же, будешь там жить?
— О\'кей, выкладывай сперва твою тайну, — потребовал он.
— Сейко?
Таня поняла, что сказала лишнее, но надо было выкручиваться.
— Э, прекрати, я просто умираю от любопытства. — Мартин засмеялся и попробовал вырвать бумаги из рук Патрика. Однако коллега, похоже, оказался готов к маневру, поскольку быстро отдернул их, подняв в воздух.
– Ну да. А как иначе? Там же работы – море! И знаешь что еще? Там нужен садовник. Я понимаю, конечно, что для того, чтобы ухаживать за растениями, нужен мужчина-садовник, но я сказала Ирине, что у меня есть подруга, которая могла бы попробовать поработать в саду… Соня, там не сад, а сказка! Какие растения, а розы?!.. Короче, ты можешь попробовать. И там ты могла бы получать в месяц тоже две тысячи евро.
— Не важно. Чтобы ходили.
– Таня, да не бывает такого!
— И не думай, сперва ты, потом я.
— Будут! Когда покупать «Старое слово»?
– Вот когда сама увидишь этот дом и сад, сама все поймешь… Там у людей столько денег, что эти наши зарплаты для них – сущие копейки.
– Но у меня уже есть работа.
— Любишь ты, паразит, задираться… — Мартин вздохнул. — Ну да, ты правильно думаешь. У нас с Пией будет ребенок. В конце ноября. — Он предостерегающе поднял указательный палец. — Но не смей пока никому говорить! У нас еще только восьмая неделя, и мы хотим хотя бы до тринадцатой сохранить это в тайне.
— Как тебя зовут, шерсть?
– Возьми отпуск. Какие проблемы?
Патрик поднял вверх обе руки. Бумаги, которые он держал в правой, разлетелись.
— Я же сказал — Минц. Коля Минц! Вы что — не слышали? Меня знал весь город. Вы, наверное, не из Лениграда. Весь город ходил в моей шерсти.
– А эта твоя Ирина… Может, она пьяная была, когда предлагала тебе работу?
— Нет, не слышал, — сказал Глечик, — может, потому, что я носил хлопок. Ступайте за «Сейкой» Коля. Си ю лейтер.
— Обещаю молчать как камень. Но, черт возьми, поздравляю!
– Да какое там! Она же за рулем была. Нет, она вполне адекватная девица. Избалованная, конечно, немного с приветом… Соня, я понимаю твои опасения и сомнения. Поэтому подумай хорошенько, мы поедем туда, все посмотрим, и ты, если тебе там все понравится, начнешь работать со мной. А в своем книжном магазине скажи, что берешь отпуск.
Глечик достал диктофон, опрокинул стопку, откашлялся и низким голосом, начал: «Кто из нас не знал в Ленинграде Колю Минца. Его шерсть согревала нас после войны, в годы чисток, в пору оттепели. Сегодня «Минц энд сан»…
— Глечик энд бразерс, — перебил Виль, — лотс гоу, пойдем отсюда. Слишком громкая музыка и слишком большие жопы. И вон на тебя кто-то движется, усатый, с кинжалом в зубах, наверное, открыл оружейный завод.
– Ну да… Я как раз собиралась через неделю-другую попроситься в отпуск, – проговорила Соня, заинтригованная, как поняла Таня, волшебным садом. – Ну что ж, давай поедем туда. Но сейчас – спать. Ты вон тоже какая бледная… Непонятно, ты где все это время была? На Рублевке?
Лицо Мартина расплылось в улыбке. Ему не терпелось поделиться замечательной новостью, и он уже несколько раз чуть было не поведал ее Патрику, однако Пия хотела подождать, пока пройдет первая критическая треть, и он подчинился. Но теперь, хоть кому-то рассказав, получил большое удовольствие.
— Резо Мосешвили, — представился усатый, не выпуская кинжала, — нэ узнаетэ?
— Как же, как же, — сказал Виль, — вас знал весь Тбилиси.
– Ну да… Выпила виски. Нервничала сильно. Слушала Ирину, та рассказывала о своей жизни, об отце, о том, как уволила всю обслугу. Она напилась сильно, плела что-то про Ибицу, что собирается туда в компании таких же, как и она, «мажоров». Короче, если она уедет туда на месяц, мы с тобой останемся в этом доме одни, представляешь?!
— Ну вот, ты все знаешь. Говори, зачем мы последний час просидели тут, копаясь в пыли.
— И Кутаиси, — добавил Резо.
— Что открываем?
И вот тут Соня не выдержала и рассмеялась.
Патрик сразу обрел серьезность и протянул Мартину документ, указав пальцем, откуда следует начинать читать, а сам стал ждать. Вскоре Мартин с удивлением поднял взгляд.
— Васточныя сладосты — нуга, халва, рехам-лукум, кэшью в шакаладэ! — Он обнял Глечика: — Я к тэбэ обрашаюс, как к спыцалист по русскы язык и лытератур. Пачему ты пышэшь все время а Дастоэвском и нэ разу о Шота Руставэли?! Пачему ты с ным ны хочэшь встретиться, панимаешь?!
– Таня! Мы, значит, будем присматривать за домом, мыть полы и поливать розы целый месяц, а когда она вернется, то просто прогонит нас и…
— Теперь нет никаких сомнений в том, что Марит действительно убили, — заявил Патрик.
— Вы обалдели, Тбилиси — Кутаиси! Грузия, 18-й век!
– Стоп. – Таня даже руку выставила вперед, задрав кисть, словно таким образом хотела остановить Соню. – Ты что же, считаешь, что я такая глупая? Она сказала, что заплатит нам авансом, а потом пришлет и остальные деньги. Со мной лично она уже составила договор.
— Да, ты прав.
– Хочешь сказать, что эта сумасшедшая девица оставит тебя в своем доме, да еще и даст деньги вперед? Таня!
Таня с трудом сдержала усмешку. «Это ты, дорогая Сонечка, не знаешь, что произошло на самом деле».
Один ответ они получили. Но этот ответ только увеличил количество вопросов. Им предстояла огромная работа.
– Послушай, я же не заставляю тебя соглашаться на эту работу. Но я лично для себя все решила. Когда я спьяну рассказала о наших кредитах, долгах, ну, приукрасила, конечно, вот она и размякла, пожалела меня, и когда мы с ней подписали договор…
– Спьяну, конечно. Ха-ха. – Соня машинально включила чайник, поставила на стол чашку и насыпала туда кофе. – Ну-ну.
Он гремел противнями так, что слышно было даже в магазине. Мехмет сунул голову во внутреннее помещение пекарни.
– Короче, она заплатила мне авансом. Пятьсот евро.
Она произнесла это и похолодела от сознания того, что сейчас ей предстоит достать эти деньги из сумки и показать Соне. И если она не сошла с ума, то деньги все еще в сумке.
— Чем ты, черт подери, занимаешься? Громишь заведение?
Она взяла сумку к себе на колени, повернувшись к Соне спиной, открыла ее, просунула руку и, порвав бумажное кольцо на верхней, самой близкой пачке, отсчитала, обливаясь потом, пять купюр. После чего закрыла сумку, вернулась к Соне, положила деньги на стол.
– Вот, пожалуйста. Можешь сама убедиться в том, что все это правда.
— Не твое дело! — Уффе демонстративно вновь громыхнул железными листами.
Соня смотрела то на деньги, то, испуганно, на Таню.