Партизаны отправляются в город, а мы с Чернецовым переходим через дорогу и оказываемся в штабе походного атамана, откуда выходит председатель Войскового Круга Волошинов, который намерен идти крестным ходом к собору. По мне, так лучше бы делом занялся, но с другой стороны, не мешает, да и ладно. В штабе Чернецов получает документ о том, что в городе он теперь самый главный, и мы узнаем, о силах противника и о том, кто же еще продолжает сражаться на нашей стороне.

  Против нас наступает четыре вражеских отряда. Конечно же, это незабвенный товарищ Саблин, и это около тысячи штыков, десять пулеметов и пять орудий. За ним старый враг Чернецова Петров, у которого три тысячи штыков, сорок пулеметов и девять орудий. Невдалеке от этих двух, третий стоит, Сиверс, и с ним две тысячи штыков, четыреста сабель из недавно подошедшей с Украины 4-й кавалерийской дивизии, сорок пулеметов и шесть орудий. И как довесок к большевикам, со стороны станицы Бессергеневской, Голубов с подразделениями 10, 27, 28, 44 и Атаманского полков, всего семьсот казаков, полтора десятка пулеметов и три орудия. В общей сложности, против столицы Войска Донского шесть тысяч штыков, тысяча сто сабель, 23 орудия, около сотни пулеметов, три бронепоезда в районе Ростова и один за Персиановкой.

  Сказать нечего - сила против нас немалая, а защищает город только несколько небольших отрядов. С запада, в Аксайской стоит полковник Краснянский и с ним полсотни казаков. На востоке есаул Бобров, так же, пятьдесят казаков и десять стариков из Аксайской дружины. В Персиановке уже никого, генерал-майор Мамантов со своим отрядом ушел вслед за Поповым, но наступления красных на этом направлении пока нет, поскольку прикрывающий отход основных сил есаул гвардии Карпов, так лихо бил врага из пулемета, что враги отступили и, не смотря на гибель храбреца, все еще стояли на месте. На севере города держится группа Упорникова и с ним около сотни казаков 7-го Донского полка, но он тоже имеет приказ на отход, и сколько продержится, неизвестно. На этом все, и остальные защитники города, которых было около двух тысяч, растворились в неизвестном направлении.

  Помимо всего этого, в штабе мы узнали еще две новости. Первая заключалась в том, что весь золотой запас Государственного Казначейства, хранящийся в Новочеркасске, так до сих пор и не вывезен. В неразберихе и суматохе сегодняшнего дня, про него попросту забыли, а это, более четырех миллионов золотых рублей, которые могли бы достаться большевикам. Как так случилось, не очень понятно, но мне думается, что произошло то же самое, что и всегда, не нашлось человека, который взял бы ответственность за золото на себя. Вторая новость была иного рода, оказалось, что телеграф и телефон работают, как и прежде, и имеется связь с Ростовом, где в \"Палас-Отеле\" заседает товарищ Сиверс со своими командирами. Можно было бы обрубить всю связь, но телефонисты занимали нейтралитет, общались между собой и давали ценные сведения о противнике обоим противоборствующим сторонам, так что если их даже большевики не трогают, то и мы не станем.

  В штабе берем подробные карты района ведения боевых действий и собираемся покинуть здание, но в училище направились не сразу. Из комнаты связи на первом этаже, выскочил растерянный человек и сказал, что на телефоне какой-то штаб Донской Социалистической армии и некий Сиверс требует самого главного царского недобитка. Чернецов вошел в комнату, взял трубку телефона и произнес:

  - Командующий обороной Новочеркасска полковник Чернецов на связи.

  Рядом с телефоном лежала подключенная к аппарату дополнительная трубка и я, отложив карты в сторону, взял ее и услышал занимательный разговор. В трубке треск, щелчки и молодой развязный голос:

  - Командующий Донской Социалистической армией Сиверс у аппарата.

  - Что вы хотите, бывший прапорщик?

  - Хочу сказать, что ваша песня спета и вскоре, мы будем плевать на ваши трупы, будет драть ваших баб, а на всех деревьях вешать попов, помещиков и офицеров. Сдавайтесь, царские недобитки и, тогда, может быть, смерть ваша будет легкой и быстрой.

  Полковник рассмеялся и ответил:

  - Э-э-э, да ты, никак, выпимши, товарищ Сиверс, и решил покуражиться. Знаю, что бесполезно тебе что-то говорить, но я скажу. Ваш поход окончится неудачей, и вас сметут с этой земли, а потому, все ваши революционные войска должны немедленно сложить оружие, покинуть Ростов и уйти туда, откуда они пришли. Ты же и все твои комиссары, должны явиться ко мне как заложники. Гарантирую, что суд будет справедливым, учтет вашу добровольную сдачу и назначит вам только тюремное заключение. Как видишь, мы более милосердны, чем вы. В случае не выполнения моих требований, пуля в лоб и поганое посмертие, тебе и твоим товарищам сейчас, а вашим правителям Бронштейнам и Нахамсонам, чутка попозже.

  - Да, ты-ы-ы... как ты смеешь, морда белогвардейская... - раздался в трубке пьяный рев, и Чернецов, бросив трубку, усмехнулся и кивнул в сторону выхода.

  Как я позже узнал, Сиверс звонил еще несколько раз, затем его сменил какой-то революционный матрос Мокроусов, и так продолжалось до тех пор, пока на телефон не сел знаменитый в офицерской среде старый гвардеец и великий матерщинник подполковник Бекетов. Он долго разговаривал с красными командирами, видимо, объяснял им смысл жизни и теорию Дарвина, и был так убедителен, что спустя несколько минут связь прервалась и звонки прекратились.

  За время нашего сорокаминутного отсутствия, во дворе юнкерского училища произошли разительные изменения. Все гражданские исчезли, добровольцы со своим обозом ушли, а возле входа в учебный корпус стояло около сотни вооруженных молодых парней. Как выяснилось это бойцы из 2-й и 3-й рот Студенческой дружины, которую вчера распустили по домам. С ними бывший командир Атаманского юнкерского конвоя есаул Слюсарев. Он временно принял командование студентами и, получив от Чернецова задачу удержать Персиановку, отправляется на свой боевой участок.

  Только студенты, которые выглядят бодро и боевито, покидают двор, как в него вваливаются около трехсот вооруженных мужчин, как правило, все люди в возрасте и солидные. Это Новочеркасская дружина, которой приказали покинуть столицу, но которая, дойдя до Старочеркасской, еще не зная, что принято решение оборонять город, самовольно вернулась обратно. Дружинники отправляются в Хотунок, где в это время идет сильная перестрелка, и пока во дворе пусто, мы с Чернецовым оборудуем в одном из учебных классов свой штаб. Пока сдвигаем парты и расчищаем место под карты, полковник нарезает задачу уже мне. У нас нет сведущего штабиста, и я должен по мере сил выполнять его обязанности, наносить на карту сведения о противнике и наших силах, вести учет бойцов и все время быть неподалеку. В общем, сам для себя свои функции, я определил как порученец, начальник штаба и телохранитель, в одном лице.

  К полудню вернулись почти все чернецовцы, которые были посланы в город, и появились конкретные цифры по имеющимся у нас силам и запасам вооружения. Как оказалось, в столице осталось несколько тысяч офицеров и около двух тысяч казаков из станиц, и если хотя бы треть из этого числа встанет в строй, то это будет сила, которую так просто не подавить. По вооружениям, картинка складывалась странная, в штабе походного атамана говорили, что ничего нет, а что было, все увезено добровольцами. Однако у добровольцев только четыреста повозок, треть из них забита ранеными, треть продовольствием, боеприпасами и армейской казной, а остальные частным барахлом чиновников и офицерских семей. Много ли дополнительного груза они смогли с собой забрать? Нет. Так мы думали и так, оно оказалось на самом деле. Боеприпасов и оружия в Новочеркасске оказалось столько, что можно было одну, а может быть, что даже и две полнокровные дивизии вооружить. По крайней мере, винтовок хватало с избытком, да и ручных пулеметов самых разных систем было немало. Покойный Алексей Максимович, царствия ему небесного, много запасов сделал, и сейчас, все что он готовил к войне с большевиками, должно было, нам пригодиться.

  К двум часам дня из остатков разных частей и подразделений удалось сформировать третий боевой отряд. В него вошли охраняющие Войсковой Круг офицеры Гнилорыбова, десять охранников Атаманского дворца из отряда Каргальского, восемь офицеров из распавшейся группы полковника Ляхова, около сотни казацкой молодежи и отряд полковника Биркина, целых двадцать человек во главе с самим командиром подразделения. Полковник Биркин возглавил эту сводную боевую группу и отправился оборонять западный сектор, где со стороны Ростова должны были наступать отряды красногвардейцев, но почему-то не наступали. Может быть, по примеру своего командующего культурно отдыхали? Скорее всего, но знать этого наверняка мы не могли, а потому, старались прикрыть город и с этого направления.

  Мало-помалу, слухи множились, разносились по городу и к Новочеркасскому училищу, стекалось все больше людей, готовых не драпать, а воевать, и так, вскоре появился тот, кому я смог передать карты и должность главного штабиста. Им оказался 2-й генерал-квартирмейстер из штаба походного атамана генерал-майор Поляков, которого, как и многих других, попросту \"забыли\" предупредить о том, что надо покинуть город. С радостью и облегчением я передал ему все свои записи и получил первое за этот день, нормальное боевое задание, в сопровождении нескольких артиллеристов и десятка конных казаков, промчаться в сторону вокзала, где в бесхозном состоянии находятся три полевых орудия. Кто их там оставил и почему, пока не известно, но эти орудия срочно нужны в Кривянке, в которую послан четвертый боевой отряд и которую атакуют основные силы голубовцев, все же не поверивших словам есаула Сиволапова о скорой и бескровной сдаче столицы.

  Дабы собраться, накинуть на плечи новенькую офицерскую шинель и прицепить шашку, добытую в училищной оружейной комнате, много времени не надо и вскоре мы мчимся по городским улочкам. В некоторых местах безлюдно, а в других, наоборот, не протолкнуться. Кто-то все еще бежит в сторону Дона, а кто-то песни поет, причем в одном месте звучит старый гимн из царских времен, а в другом Марсельезу затягивают. И это что, то ли дело на Платовском проспекте, где вообще не пройти. Масса людей с иконами идет к Собору, где Волошинов и пока еще не сбежавшие донские политики, совместно с местными священниками, призывают на головы большевиков все кары небесные и сулят им суд земной. Как ни посмотри на это все со стороны, а полнейший бардак.

  Вскоре наш небольшой отряд достигает вокзала и здесь, на площади, мы находим три совершенно целых полевых орудия, обычные трехдюймовки образца 1902-го года. Рядом зарядные ящики, конская упряжь и снаряды, как правило, со шрапнельными зарядами. Все хорошо, только вот лошадей нет, думаем, запрягать своих, но появляются те, кто эти орудия здесь оставил, два десятка людей на лошадях без седел. Как оказалось, смешанное подразделение, половина казаки, а половина добровольцы, дрались храбро и на отлично, но поступил приказ срочно отступать и, бросив орудия, они направились к переправе. Однако на реке встретили наших посыльных и, почти полным составом, решили вернуться.

  Спустя час, орудия и усилившийся за счет случайных людей до трех десятков конников отряд, в котором я, неожиданно для себя, стал командиром, прибыл на восточную околицу Кривянки. Здесь находится 2-я партизанская сотня из отряда войскового старшины Семилетова, около сорока десятков бойцов, последняя часть, которая прикрывала Аксайскую переправу, кроме них сформированный Чернецовым четвертый боевой отряд, полторы сотни людей и один пулемет. Против них, по чистому полю вдоль Аксая, не торопясь, как победители, шли полки голубовцев. Они уже привыкли к тому, что они сила, они победители Чернецова, но полковник жив, и теперь они умоются кровью. Вражеские подразделения вытянуты в нитку, наступают ладными сотнями, начинают собираться в лаву, и уверены, что им никто не в состоянии оказать сопротивления, поскольку всех, кого голубовцы сегодня видели, это отступающих семилетовцев.

  - Дву-хх! Дву-хх! Дву-хх! - три белых облачка вспухают в сереющем небе, и шрапнельные заряды разрываются над головами голубовских вояк. Вражеские сотни мечутся по степи, пытаются найти укрытие, но не находят его и новая порция шрапнели накрывает их. Проходит всего минуты три, может быть, что и пять, и враг уже не боеспособен. Конные сотни разлетаются в стороны, а позади наших позиций появляется около семи десятков всадников, которые с криком \"ура!\", проносятся мимо и летят за голубовцами. Решаю поддержать порыв неизвестных мне казаков, запрыгиваю в седло и, обернувшись к нашим конникам, шашкой, указываю на врага. Все понимают меня очень хорошо, несколько шагов, кони разгоняются, и ветер свистит в ушах.

  Полы шинели задираются, шашка опущена клинком вниз, а я, догоняю своего первого противника, молодого и мордастого парня, нахлестывающего нагайкой перепуганного взрывами коня. Приподнимаюсь на стременах и, с потягом рублю его по шее. Назад не оглядываюсь, после такого удара не выживают, и выхожу на следующего врага, кряжистого рябоватого казака с глазами навыкате. Мой противник готов драться, в его руках такая же офицерская шашка, как и у меня, и в бою он не новичок. Размен ударами и кони разносят нас в стороны. Поворот. Вокруг уже кипит кровавая сеча, и не все голубовцы готовы стоять до конца как тот рябоватый казак, что снова мчит на меня. Удар! Удар! Удар! Шашки скрещиваются, а кони цепляются стременами. Каким-то хитрым верченым ударом противник ударяет по клинку и от него, мое оружие отлетает в сторону. Казак торжествует, улыбается своими щербатыми зубами, но под шинелью старенький \"наган\", и я успеваю выхватить его. Если бы рябой ударил сразу, то я не смог бы воспользоваться пистолетом, а так, увидев в моей руке вороненый ствол, он на долю секунды замешкался, и дал мне выстрелить.

  Второй мой противник повержен, и падает на промерзшую землю. Прячу \"наган\", нагибаюсь с седла к низу, подхватываю потерянную шашку и оглядываюсь. Бой близится к концу. Голубовцы еще не разбиты, но понесли серьезные потери и отступили. За ними никто не гонится и не преследует, слишком не велики числом наши силы.

  Пора возвращаться, и я криком отзываю конников, которых вел в атаку, назад. В этот момент ко мне подъезжает пожилой казак с шикарнейшими большими усами, одетый в черный офицерский полушубок без знаков различия и высокую лохматую папаху. Это командир того отряда, который первым атаковал красных казаков, и я уже догадываюсь, кто передо мной, ведь таких усов в нашей армии немного.

  - Подъесаул Черноморец, - представляюсь я, - послан командующим обороной Новочеркасска, сопроводить артиллерию на Кривянское направление.

  - Генерал-майор Мамантов, - отвечает пожилой, - узнал о том, что город будут оборонять и вернулся. Со мной восемьдесят конных казаков, а на подходе еще триста спешенных и пять пулеметов. Это, правда, что Чернецов жив и теперь обороной города командует?

  - Да, так и есть.

  - Очень хорошо, а то добровольцам подчиняться, никакого интереса нет. Куда бредут, не знают, а планов как у Наполеона.

  - А что походный атаман Попов, он вернется?

  - Нет, Попов вместе с войсковой казной и тремя сотнями казаков в Сальские степи пошел, ждать благоприятного момента для возвращения.

  - Жаль...

  - Угу, - только и ответил генерал.

  Под охраной десятка казаков из отряда Мамантова мы вернулись в город. Константин Константинович оглядел улицу, вдоль которой прохаживалось два патруля. Затем посмотрел на здание штаба походного атамана, на училище, и там, и там стояли караулы с ручными пулеметами, удовлетворенно кивнул сам себе головой и, направляясь к Чернецову, пробурчал:

  - Только утром здесь был, а как все изменилось. Вот что значит, дело в руках настоящего героя, а то, не отстоим, не отстоим. Тоже мне великие военные стратеги...

Глава 10

Новочеркасск. Февраль 1918 года.

  Первоначальный план Чернецова на оборону города был рассчитан на то, чтобы продержаться три-четыре дня, эвакуировать из Новочеркасска в левобережные станицы всех людей, которые могли быть подвергнуты репрессиям, и отходить вслед за Поповым в сторону Сальских степей. Однако в связи с его чудесным воскресением и прибытием в столицу, в казачьей среде наблюдался такой патриотический подъем, что становилось понятно - Новочеркасск можно удержать не три дня, а как минимум пару недель.

  На военном оборонительном совете, состоявшемся в ночь с 12-го на 13-е февраля, в присутствии войскового атамана Назарова, начальника обороны города Чернецова, начальника его штаба Полякова, начальника восточного участка Мамантова, северного участка Слюсарева и западного участка Биркина, было решено следующее. Город будет обороняться до последнего бойца и все измышления, о его сдаче противнику, будут расцениваться как предательство и караться по законам военного времени. Как следствие такого решения, необходимо было не просто оборонять город силами партизанских сводных боевых групп, но и контролировать его, причем не частично, как это было ранее, а полностью. Значит, надо было издать и претворить в жизнь несколько приказов.

  Первым, появился приказ о всеобщей мобилизации всего боеспособного мужского населения. Хотят того люди или нет, а с 13-го числа каждый мужчина должен был в течении сорока восьми часов явиться в здание Областного правления и зарегистрироваться. После чего получить назначение на работы или встать в строй полков, которые намечалось разворачивать на базе дружин и отрядов. Не явившиеся на сборные пункты, рассматривались как уклонисты от военной службы и дезертиры, со всеми вытекающими из этого последствиями.

  Вторым приказом, население извещалось о том, что из проверенных войной и преданных казачеству людей, в городе будет сформирована милиция. По сути своей, до снятия осады города это будет главный правоохранительный и карательный орган. Начальником этой организации предстояло стать местному старожилу и уважаемому среди горожан генералу Смирнову, который, до сих пор, находился в столице и покидать ее не собирался.

  Третий и четвертый приказы извещали о взятии под контроль всех продовольственных запасов и об организации санитарных частей. В связи с чем, все излишки продовольствия на городских и торговых складах брались под охрану, а людей, сведущих в медицине призывали незамедлительно прибыть в городскую больницу.

  Пятый приказ предназначался для станиц, и войсковой атаман объявлял о всеобщей мобилизации всех казаков в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Казакам предписывалось сколачиваться в отряды под командованием своих атаманов и полковых офицеров, и бить красногвардейцев с изменниками-голубовцами там, где это только возможно. Тем самым, отвлекать силы противника от столицы и способствовать ее скорейшей деблокаде.

  Так, всего за несколько часов, были решены самые первостепенные вопросы. Однако было еще кое-что, что стоило обсудить, а именно, участие церкви в деле обороны города. Как нам стало известно, в захваченном большевиками Ростове, начались массовые репрессии. Было объявлено о регистрации всех находящихся в городе офицеров, и те, как стадо баранов, сами приходили на убой и являлись в дом купца Парамонова, где размещался штаб Ростово-Нахичеванского РВК и прибывшие с Сиверсом чекисты. Разумеется, офицеров тут же хватали под белы рученьки и кидали в тюрьму, а что было дальше, понятно любому здравомыслящему человеку, пожалте к стеночке, господа. И ладно, офицеры, но страдали и члены их семей, женщины и дети, а вчера, на воротах храма Преполовения был повешен протоирей Часовников, а по всему городу, уничтожено порядка двадцати священнослужителей. По доходившим к нам обрывочным сведениям и слухам, в течении только одного дня, в Ростове было убито около полутысячи человек.

  Война видоизменялась и теперь, вопрос уже шел не о партизанских действиях и отдельных стычках, а о полном уничтожении противника. Кто и кого переборет, не ясно, а православная церковь влияние в обществе имеет огромное, и привлечь ее на свою сторону, было бы очень для нас выгодно, ведь в одном только Новочеркасске более четырехсот священнослужителей. Думали не долго, и постановили, отправить к архиерею Гермогену и архиепископу Донскому и Новочеркасскому Митрофану, которые находились в городе, войскового атамана Назарова, который должен был объяснить им все положение дел и постараться поднять церковь на борьбу с красной чумой.

  Расходились уже глубоко за полночь, ночь пролетела быстро, а с утра события понеслись вперед огромными скачками. Серьезных боевых действий на линии обороны города как таковых не было - красногвардейцы ограничивались только разведкой и обстрелом городских предместий из орудий, а голубовцы закрепились в Бессергеневской и носа оттуда не казали. Видимо, враги подтягивали к Новочеркасску свои основные силы, и весь этот день у нашего руководства ушел на организационные вопросы.

  В полдень, уже отпечатанные приказы Совета Обороны и Войскового Круга были расклеены по городу, и он забурлил. Генерал Смирнов, еще ночью принявший свое назначение, в течении двух часов собрал вокруг себя отряд в сто бойцов и, уже с утра, патрули милиции, разойдясь по Новочеркасску, приступили к ликвидации окопавшихся в столице большевистских ячеек. Поначалу, дела у милиционеров были не очень хороши и люди не везде, отнеслись с пониманием к тому, что они делают. Однако в полдень произошло событие, которое окончательно и бесповоротно склонило симпатии горожан на нашу сторону и попрятавшихся по тайникам и явочным квартирам революционеров, выдавали самые обычные домохозяйки и их соседи. Событие это - молебен архиерея Гермогена \"о даровании победы\" казачьему оружию и всему православному воинству, и его речь перед народом. Я в то время находился неподалеку, спешил на один из интендантских складов, где обнаружились большие запасы неучтенного вещевого довольствия и боеприпасов, проезжал мимо собора, застрял в толпе и часть речи почтенного седовласого старца в черном клобуке и с посохом в руках, услышал лично.

  - Братья и сестры! - правой рукой архиерей вздымал к небу свой посох. - В этот грозный и суровый для всего православного люда и нашего возлюбленного Отечества час, когда проклятые безбожники, масоны, сектанты и еретики попирают наши святыни, нам, пастырям Церкви, не гоже стоять в стороне от дел мирских. Святая Русь призывает каждого, кто верует истинно, поднять за нее оружие и встать на защиту слабых. Не время для малодушия и колебаний, не время для того, чтобы молчаливо смотреть на реки крови и слез. Запомните и разнесите по всему городу, что равнодушие есть измена родному Отечеству, и каждый способный противостоять злу, перед людьми и Господом обязан встать на защиту родины. Отстоим, оплот православия - Тихий Дон и изгоним бесовские отродья с земли, на которой нет места врагам православного люда и России. Призываю всех и каждого, кто верует в Бога, к оружию, братья и сестры! Положим, души наши и сами жизни ради правды! Благословляю вас на подвиг и говорю, что истинно, Господь дарует нам победу!

  Что началось после выступления Гермогена, объяснить сложно. Какая-то истерия охватила большую часть гражданского населения Новочеркасска, и если бы красногады в этот день попытались всерьез атаковать столицу, то на них бы даже престарелые бабульки с клюками бросались. Что ни говори, а в столице Войска Донского, настоящих православных, тех, кто действительно верит, очень много, а значит, слова архиерея для них не пустой звук, а самое настоящее слово пастыря и руководство к действию. Впрочем, все это Совет Обороны и меня, в частности, касалось крайне мало, и руководство города интересовал конечный результат выступления церкви на открытую борьбу с большевизмом.

  Хм, они не замедлили проявиться и первый, я наблюдал спустя час, после призыва архиерея к борьбе. Я возвращался со склада, где уже было оприходовано семьсот шинелей и сто двадцать тысяч патронов, и ехал по одной из окраинных улиц. Вижу, впереди меня, посреди улицы, стоит босой здоровенный казак в одной только рубахе и армейских штанах с донскими лампасами, а в него, из небольшого и аккуратного домика, летят самые разные вещи. Сначала, это сапоги, затем тулуп, папаха, а следом, когда я уже был рядом с ним, вещмешок с воткнутой внутрь шашкой. Казак оглядывается, видимо, неприятна ему такая сцена, где он полуголый посреди улицы стоит. Он торопливо обувает сапоги, и начинает одеваться, а из домика, подперев бока кулачками, выходит небольшого роста черноволосая и миловидная женщина. Она смотрит на казака с вызовом и громко выкрикивает:

  - Ишь, дармоед, родину он защитить не желает. Иди вон из дома, и пока врага от города не отобьешь, не появляйся.

  С шумом и на показ, дверь домика закрывается и слышен звук запираемой двери. Казак смотрит на дом, тяжко вздыхает, поворачивается ко мне и кивает на дверь:

  - Слышь, братушка, чего случилось-то? С утра весь на хозяйстве, ремонт затеял, а баба в церковь пошла. Все хорошо, прилег передохнуть, а тут, жинка вернулась и как сказилась, не жинка, а чистый бес. Взашей из дома вытолкнула и велела идти город от дьяволов и христопродавцев защищать.

  - Архиерей против большевиков Крестовый поход объявил.

  - Понятно, - протянул казак, еще раз тоскливо вздохнул, посмотрел на запертую дверь и спросил: - Где запись в армию ведется?

  - В здании Областного правления.

  - Ну, тады, я пошел, - здоровяк закинул свой вещмешок на плечо и направился в центр, а я, обогнав его, помчался к нашему штабу.

  Такой вот частный случай влияния церкви и религии на народ, а если смотреть на картину, в общем, то помимо добровольцев, которые пришли оборонять столицу под влиянием религиозных воззрений своих близких, город получил еще и отряд из священнослужителей. Их было немного, всех этих вчерашних батюшек, дьячков, игуменов, звонарей и певчих, всего семьдесят человек, но это были те, кто готов был драться до конца не взирая ни на что. Позже, когда этот отряд вооружили и отправили на западное направление, они так геройствовали, что даже бывалые ветераны, прошедшие мясорубку Великой войны, удивлялись их храбрости, стойкости и упорству в бою.

  Всего же, за один только этот день, оборона города получила две с половиной тысячи бойцов. Все эти люди были разбиты на роты, вооружены, по потребности, одеты, и направлены в расположение войск Биркина и Слюсарева, которые приказом Чернецова, за подписью войскового атамана, были названы 1-м и 2-м Донскими ударными полками. Это внутренние резервы города, а были еще и те, кто приходил по Аксайской переправе с левого берега, а это, самые лучшие бойцы, поскольку шли они не по приказу, а по зову сердца.

  Первыми, с утра пораньше, во дворе юнкерского училища появились чернецовцы и несколько десятков добровольцев. В общей численности полторы сотни испытанных и проверенных Гражданской войной воинов. К нашему сожалению, не все чернецовцы решились покинуть Добровольческую армию, а те, кто вернулся обратно, теперь знали точно, что назад дороги нет. Корнилов и его окружение, ранее такие к ним доброжелательные, обиду на отряд затаили и расценили его уход как дезертирство. Впрочем, тогда об этом особо не задумывались, так как имелись более важные и жизненные проблемы.

  Встреча Чернецова со своим отрядом прошла очень тепло и, сказать, что бойцы были рады своему командиру, значит, не сказать ничего. Отряд поставили на постой в казармах училища, определили на суточный отдых, и он стал своего рода одной из основных пожарных команд городской обороны.

  После чернецовцев появился генерал-майор Сидорин, начальник штаба походного атамана, который, как и Мамантов покинул Попова и, набрав в станице Старочеркасской, чуть не перешедшей на сторону большевиков, сотню конных казаков, прибыл в столицу. Очередное подкрепление, и ему были рады, да и сам Владимир Ильич Сидорин был ценным кадром, поскольку был хорошим штабистом, имел большой боевой опыт, являлся хорошим администратором, и как дополнение, полевым инженером и пилотом. Не беда, что самолетов у нас нет, зато как инженер и фортификатор, в обороне города он мог пригодиться как никто иной. Через час после прибытия, генерал-майор Сидорин был назначен начальником штаба войскового атамана Назарова, а конные казаки отправились на восточное направление, где Мамантов формировал 3-й Донской ударный полк.

  До вечера с левобережья пришло еще несколько отрядов, в основном, от двадцати до сорока казаков в каждом, из молодежи Манычской, Ольгинской, Богаевской, Хомутовской и даже Кагальницкой станиц. Все они, как и ранее прибывшие казаки, отправлялись на восточный боевой участок. Вечером все замерло, город как-то затих и затаился, чувствовалось напряжение и ожидание завтрашнего дня, но вот, по улицам застучали подковы, и появился еще один казачий отряд. Это прибыла дружина станицы Константиновской, еще полторы сотни казаков во главе с генерал-лейтенантом Петром Николаевичем Красновым.

  Отряд знаменитого военачальника остался в резерве, а вот что было делать, с самим Красновым, наши начальники не знали, слишком тот авторитетная фигура, да и по воинскому званию выше всех, кто находится в городе. Однако Петр Николаевич и сам все прекрасно понимал, а потому, не кичясь своим званием и, не козыряя авторитетом, предложил временно, пока для него не найдется подходящей должности, возглавить всю политическую и агитационную работу, и передать под его начало городскую типографию. Предложение устроило всех, поскольку помимо воинского таланта, генерал-лейтенант был довольно известным писателем и состоявшимся публицистом.

  На время ситуация с главенством в Войске Донском была улажена, основные дела сделаны и город заснул, но ненадолго, поскольку после полуночи на реке вскрылся лед. Этот ранний ледоход, как минимум на неделю отрезал столицу от левого берега, и город оказался в полном окружении. Более, подкреплений получить не получится, связь с внешним миром практически прерывается и эти шесть-восемь дней, пока на реках Аксай и Дон будет идти сплав льда, защитники города должны были надеяться только на себя и свои силы.

  Утром 14-го февраля красные начали свое первое и, наверное, самое массированное наступление на Новочеркасск. Не знаю, чего там наобещали своим бойцам товарищи Петров, Сиверс и Саблин, но атаковали они нас так, как если бы от этого боя зависела свобода всего мирового пролетариата. Самые серьезные бои происходили именно на западном направлении, где противник наступал сразу по двум направлениям. Одна вражеская колонна шла вдоль реки Аксай и состояла из обычной солдатской пехоты отряда Петрова, которую хоть и с трудом, но смогли остановить.

  Вторая колонна шла на Грушевскую, и это была элита вражеских войск, революционные матросы Мокроусова и два полка латышей. Эту группировку поддерживало не менее двадцати орудий, а пулеметов у них, было никак не меньше полусотни. И это хорошо еще, что перед своим отступлением, на этом направлении, пять дней назад, уходившие с добровольцами чернецовцы, железнодорожное полотно сразу в семи местах повредили, а то бы мы совсем затосковали, а так, ничего выстояли. Правда, Грушевскую, после полуторачасового боя в населенном пункте и ожесточенной рукопашной схватки, в которой впервые отличились священники, к вечеру все же потеряли. На этом, натиск с запада приостановился до следующего утра.

  Следующим по накалу ярости и количеству жертв был северный участок, поселок Персиановка. С этого направления наступал Саблин, и первыми в атаку, после непродолжительной артподготовки, эта гадина пустила не своих революционеров, а наших, доморощенных, то есть, шахтеров и горняков, которые огромной черно-серой массой валили по чистому полю, а винтовки держали как дубины. В итоге, командующий этим участком есаул Слюсарев, подпустил их поближе и большую часть посек из пулеметов. Как и предполагалось, вчерашние мирные работяги, а ныне, борцы за светлое будущее, побежали, и здесь есаул совершил ошибку, которая, за малым, не стала роковой. Командир северного участка поднял весь свой 2-й Донской ударный полк в атаку и принялся преследовать бегущего противника. Надо сказать, что не догнал, поскольку бегали революционеры шибко быстро и, отмахав, больше километра, Слюсарев остановил своих бойцов и приказал вернуться на исходные позиции. Однако было поздно, так как по железной дороге от Верхнегрушевской показался бронепоезд \"Смерть капиталу\", а в тыл нашим частям заходило около полутысячи красных конников из бывшей 4-й кавалерийской дивизии.

  Так бы в чистом поле и пришел конец 2-му ударному полку, но есть люди повыше есаула Слюсарева и они тоже думку думают, как бы так сделать, чтоб впросак не попасть. Чернецов, только услышав про шахтеров, приказал конной резервной группе есаула Власова, командира славного Баклановского партизанского отряда, прибывшего из Ольгинской, выдвинуться в Персиановку и, в случае нужды, оказать всю возможную помощь Слюсареву. И вот, когда воины еще не окрепшего 2-го полка, заметались по полю и были готовы бежать, навстречу красной коннице вылетела наша, и катастрофы удалось избежать, хотя потери от шрапнельных выстрелов бронепоезда и схватки конных отрядов имелись. Так, благодаря то ли полководческому таланту, то ли просто наитию полковника Чернецова, удалось избежать поражения на северном боевом участке и разгадать хитрость противника.

  С востока в этот день, особых боевых действий, как и вчера, не велось. Голубовцы демонстрировали продвижение от Кривянки до Хотунков, но в драку пока не лезли, хотя по сведениям перебежчика, урядника Атаманского полка, кстати, первого с вражеской стороны, к ним подошло подкрепление и сейчас, у бывшего войскового старшины больше тысячи сабель и пять орудий.

  Так прошел день начала вражеского наступления на столицу Войска Донского, и для меня, он был вполне спокоен. Я постоянно находился при штабе, исполнял какие-то поручения вышестоящих начальников, и был готов выдвинуться с чернецовцами на самый опасный участок. Однако день прошел, а партизаны находились в резерве, и только к вечеру, часам к четырем, им поступил приказ выдвинуться на западный участок. Готовилась ночная атака на захваченный врагом Грушевский и такие отличные бойцы как партизаны полковника Чернецова, в бою против матросов и латышей, были просто необходимы.

  План был обычным, получивший подкрепления 1-й полк, чернецовцы и сводная офицерская группа, позже ставшая отдельным батальоном, тремя колоннами перед рассветом атакует Грушевскую, а конница Власова обходит станицу с тыла и бьет всех, кто из нее будет драпать на Ростов. Я отправился с конницей Власова, мог бы и штабе пересидеть, никто не попрекнул бы, но хотелось боя и Чернецов меня отпустил.

  Снова ночь, близится рассвет, немного подмораживает и конные сотни казаков, как ни странно, без сопротивления и не обнаруженные боевыми вражескими дозорами, обходят Грушевскую и группируются километрах в полутора от станицы и невдалеке от пустынной дороги на Ростов. Мы стоим в широкой и неглубокой балке, которая скрывает нас от лишних глаз. Коней держим в поводу, ждем начала сражения за потерянную вчера станицу, ожидаем стрельбу и взрывы, но звуки боя, как всегда, неожиданны.

  Забахали гранаты, забились в истерике пулеметы, защелкали винтовки, и даже, несколько раз выстрелило орудие. Проходит час, а из станицы никто не бежит, зато по дороге, на подкрепление к красным спешит пехотная колонна сотен в пять человек и с нею три артиллерийских орудия. Понятно, что атака наших войск захлебнулась, и сломать матросов с латышами не получается. Конным в станицу лезть нельзя, а вот разбить вражеское подкрепление мы сможем. Моих советов не надо, Власов командир опытный и он командует:

  - Отряд сади-сь! - вспрыгиваем в седла и следующая команда: - Наметом за мно-ой!

  Ударили по земле кованые копыта, заскрежетали вынимаемые из ножен боевые клинки, мы выскакиваем из балки и мчимся к дороге. Впереди Власов, за ним все остальные и страшна казачья лава, неожиданно появляющаяся перед противником неким смешением людей, коней и оголенных клинков. Мало чем от нее можно защититься, только если крепким каре или пулеметами, но на все это необходимо время, а вот его-то, мы противнику и не даем.

  Мы врубаемся в походные порядки вражеской колонны, и свистят молодецки шашки, и кромсают они головы людей, пришедших за нашими жизнями. Раз! Тяжелый клинок рубит лицо молодого паренька в плотном коричневом тулупе. Два! Высокорослый голубоглазый блондин в светло-зеленом полушубке, новенькой серой папахе и кожаных сапогах, не иначе, как латыш, ставит винтовкой блок, уберегает свою голову от моего удара, но позади него молодой казачок, на лету подсекает его шею, и он все же падает наземь. Три! Еще один красногад, видимо, командир, только у него кожаная тужурка на меху, плотненький дяденька, взобрался на зарядный ящик и целится из пистолета во Власова, который как медведь, рычит и рубит вражеских пехотинцев в капусту. Толкаю своего коня вперед, и он, ударившись грудью в повозку, сильно покачнул ее. Вражеский командир шатается и пытается удержать равновесие, но я подаюсь телом вперед и острие шашки, чертит на вражеском горле кровавую борозду.

  Кажется, что бой длится всего миг, а на самом деле, на уничтожение и распыление вражеской колонны у нас уходит около десяти минут. Мы торопливо собирает трофеи, забираем орудия и, по дуге обходя Грушевскую, из которой отступают наши войска, направляемся в сторону Новочеркасска.

Глава 11

Новочеркасск. Февраль. 1918 года.

  После боя за Грушевскую, происходил разбор операции, и выяснилось, почему она не сложилась и пошла совсем не так, как планировалась изначально. Виной тому оказались чернецовцы, которые после отступления из-под Каменской, два раза сталкивались с матросами Мокроусова и оба раза им неплохо наваляли. Первый раз на станции Зверево, когда захватили и расстреляли их разведку, в том числе и одну женщину. Второй раз на станции Каменоломня, когда налетели на нее ночным набегом и, не смотря на бронепоезд, имевшийся у матросов, смогли нанести им существенные потери и безнаказанно отойти. Как следствие, после всего этого, бойцы 1-го Черноморского революционного отряда заинтересовались, кто же такие партизаны Чернецова и объявили им свою, отдельную войну.

  И вот, когда перед рассветом наши войска атаковали Грушевскую, и погнали стоявших на окраине матросов, мальчишки, как это часто бывает, из бравады, затянули \"Журавля\", а кто поет такие песни, мокроусовцы знали уже очень хорошо. Над темной бушлатной массой бегущих людей в тельниках и бескозырках, пронеслось: \"Полундра, братва! Все назад!\" Паника в рядах врага исчезла, матросики развернулись, и завязался серьезный бой, который дал время подтянуться латышам. Врагов было больше, а потому, заняв только две крайних улицы, командующий западным участком полковник Биркин принял решение отступить.

  Так закончилась боевая операция в Грушевской, которая не прошла, как намечено, но которая все равно оправдала себя, поскольку при бое была уничтожена почти вся вражеская артиллерия, а два орудия, неугомонные чернецовцы, с помощью офицеров сводной группы, притянули в город. Опять же конный отряд Власова одержал славную победу и захватил неплохие трофеи.

  В общем, ночь прошла хорошо и вполне удачно, отряды Сиверса потеряли большую часть тяжелых огневых средств, понесли серьезные потери, и наступление на город притормозили. Точно так же поступил и Петров, который не мог положиться на стойкость своих солдатиков. Про бригаду, как она теперь называлась у красных, Голубова, и говорить не стоит, та же самая ситуация, что и в два предыдущих дня, и от него, к нам перебежало еще пять казаков. Единственный, кто попытался попробовать оборону на зуб, был товарищ Саблин и его бронепоезд, который, из-за поврежденного железнодорожного полотна не мог подойти к Персиановке вплотную, но мог навесным огнем обстреливать окраины поселка.

  Вечером, сидя в опустевшем штабе, я смазывал новенький трофейный \"наган\", который добыл с тела вражеского командира, вспоминал прошедший день, и в это время, в помещение вошел Чернецов, который ходил на допрос пленных красноармейцев и разговаривал с перебежчиками из голубовцев. Он скинул на один из столов свой полушубок, сел в кресло напротив меня, устало откинулся на спинку кресла и сказал:

  - Мерзость.

  - Что именно, командир? - задал я ему резонный вопрос.

  - Вся это война и братоубийственная бойня.

  - Ну, это-то и понятно. Что пленные говорят?

  - Для нас ничего нового. Один только сопит и лозунгами сыпет, а другой, наоборот, все что знает, рассказывает, но знает он мало, а потому не интересен.

  - А голубовцы?

  - Хм, - ухмыльнулся полковник, - эти кое-что интересное все же поведали. Представляешь, по станицам агитаторы ходят и обещают, что при большевиках все казаки, которые их поддержали, будут привилегированной кастой, им прирежут земельки, жизнь настанет красивая и дешевая, а ситец будет стоить всего пять алтын.

  - Да, - теперь уже я улыбнулся, - знают большевики, что сказать.

  - Это точно и недавно, как задаток, изменникам прислали больше тридцати тысяч комплектов обмундирования, обуви, мануфактуры всякой и разной, да денег отсыпали щедро. Вроде как взятка, чтоб совесть не зудела.

  - А про левый берег, что говорят?

  - Много, чего говорят. Попов к калмыкам отошел и свои отряды усиливает, а революционные полки, что возле Батайска стояли, разбежались кто куда. Не рады на левом берегу большевикам, да и некогда им там порядки свои устанавливать, все силы на нас кинули. Опять же слухи о том, что они в Ростове творят, уже по всем округам разлетелись, - Чернецов замолчал, полуприкрыл глаза, и спросил: - Что думаешь, Костя, выиграют большевики эту войну?

  С ответом я помедлил, думал, как и что сказать командиру, собрал \"наган\", отодвинул его на тряпице в сторону и только тогда заговорил:

  - Если все останется, как есть, то да. Мы можем продержаться год, два, три, а потом нас все равно в гробы загонят или заставят заграницу бежать.

  - И чем же они лучше нас?

  - У них есть идея, ради которой они готовы пойти на все.

  - И у нас есть.

  - Наша идея иного рода, уберечь родину и свой народ, и мы бережем то, что вокруг нас, а они нет, поскольку конечной целью всего их движения является установление большевистской власти на всей планете. Что такое Россия по сравнению со всем миром? Для нас все, а для них пыль и промежуточный этап, на котором они должны взять под контроль страну, накопить силы и начать экспансию вовне. Поэтому, они никого жалеть не будут и приложат любые силы на достижение своей цели. Посмотри, кто против нас дерется. Ведь самих по себе большевиков, настоящих коммунаров и комиссаров немного. Кого мы видим перед собой? Латышей, которых за золото купили, вольницу морскую, солдат, которые хотят домой, работяг оболваненных, да казаков Голубова, с их будущими привилегиями и счастливым житьем. И так, повсеместно. Они каждому дают и обещают то, чего он более всего желает. Крестьяне мечтают о земле? Берите, все ваше. Рабочие не довольны трудовым законодательством? Давайте, сочиняйте, а мы подпишем и узаконим. Националисты хотят от империи отделиться? Пожалуйста, вот вам право на самоопределение. Уголовники мечтают о воле? Гуляй, братва, грабь - награбленное, меси белую кость и всех к ногтю. Германии нужен мир на востоке? Мы согласны. Евреи желают отмены черты оседлости и власти? Давайте к нам, господа угнетенный прежним режимом народ, а то, видите ли, нам надо новый госаппарат создавать, а чиновники работать не хотят.

  Я бы мог еще долго продолжать и расписывать все преимущества большевистской системы, но Чернецов приподнял руку и остановил меня:

  - О чем ты говоришь, я понял, и твоя точка зрения мне ясна. Однако от таких слов руки опускаются, и кажется, что шансов на победу у нас нет. Неужели народ не поднимется на борьбу и не поймет, что ему уготовано?

  - А кто его поднимет, командир? Ты вспомни 12-е число, когда мы в Новочеркасск, прибыли. Ведь не окажись ты в этот момент в столице, то все, конец городу, и Войсковой Круг сдал бы его красным казакам, а те бы за собой чекистов привели. Как итог, второй Ростов с его репрессиями, попавшая к большевикам золотая казна, да склады с вооружением и припасами.

  - Ну, ты прям, из меня героя делаешь.

  - Если так и есть, то чего скрывать. С утра в городе не меньше сорока генералов было, десяток штабов и под сотню представителей Войскового Круга вместе с атаманом. Ни один не решился объявить о том, что он готов удержать город, так что ты уже не сам по себе, а символ борьбы с большевизмом и лидер казачьих сил.

  Снова молчание и следующий вопрос:

  - Что мы можем противопоставить большевикам и как нам победить?

  - Командир, ты и сам все прекрасно понимаешь.

  - И все же, твое мнение мне интересно, ведь не абы кто, а именно ты меня из-под Каменской вытянул, да и рассуждения у тебя здравые.

  - Раз спрашиваешь, то отвечу. Чтобы красных одолеть, надо быть такими же, как и они.

  - Объяснись, - взгляд Чернецова направлен прямо в мою переносицу.

  - Надо быть более жестким в жизни и более гибким в политике, брать власть в свои руки и не отдавать чиновникам, которые при Каледине были. Всем и все обещать, но исполнять только то, что возможно. Плевать на чьи-то там законы, приличия и амбиции. Есть цели - разбить большевиков, освободить Дон, очистить наши исконные территории, взять Москву и установить в ней хоть какую-то лояльную по отношению к казачеству власть, а значит, надо добиваться их претворения в жизнь всеми доступными силами и средствами. Пока, даже, несмотря на запасы Российской империи и огромное количество интернационалистов, большевики еще не очень сильны, и мы можем, нанести им такой удар, от которого они не оправятся и с ними смогут справиться добровольцы. Надо не отсиживаться в обороне, а наступать, не держаться за населенные пункты, а делать, как предки делали, обходя укрепленные места и точки сопротивления, проникать в центр и уничтожать врага в его логове. Казаки устали от войны, и только молодежь рвется в бой, а потому, я мыслю так, что в течении лета-осени этого года, мы должны напрячься, провести одно победоносное наступление и победить. Если не выйдет, то придется собирать мешок с добром и золотишком, да поближе к морю перебираться.

  - Мысли твои, Костя, как и у Краснова. Дойти до Москвы, установить законную власть и, оставаясь независимыми, ждать, пока появится новый царь-батюшка.

  - Хитро. Царя вряд ли народ теперь признает, все же на дворе не начало семнадцатого года, а временная независимость и широкая автономия, считай, что настоящая в будущем. Идти вместе с Россией, но гнуть свою политическую линию. Вполне так, осуществимо, и Петр Николаевич человек умный, тут не дать и не взять.

  - Ты с ним уже общался?

  - Нет. У него своя епархия, а у меня своя, да и кто таков подъесаул Черноморец, чтобы с генерал-лейтенантом общаться. Вроде как не по чину.

  - Это не беда и чины дело наживное, тем более что с завтрашнего дня ты есаул.

  - Отлично, но я ведь по Кубанскому войску прохожу. Как же так?

  - Все пустое, сам ведь говоришь, что надо поменьше внимания обращать на неугодные законы и старые условности, а сейчас, когда война у нас Гражданская, можешь себя хоть генералом назначить. Если есть за тобой сила, то тебя признают в любом случае.

  - Только вот силы за мной пока нет.

  - Тоже дело поправимое. Завтра по городу облава начнется, будем уклонистов и дезертиров выискивать, вот с них-то, себе отряд и наберешь. Вижу, что не по тебе штабная работа, все время на волю просишься, а раз так, то воюй.

  - Вот цэ дило, будет мне теперь настоящая работа. Как я понимаю, народ, который завтра отловим, будет кидаться на самые опасные участки обороны?

  - Да. Хватит, не в бирюльки играем. В Ростове вон, сколько офицеров было, могли бы и отстоять город, а теперь, они на свалках, с пулей в голове валяются, или большевикам служат. Не захотели добровольно за Отечество повоевать, пусть теперь под пулеметами в атаку идут.

  - А что церковь?

  - Благословила и завтра, вместе с милицией и партизанами, которые будут облаву проводить, для успокоения народа и во избежание лишней стрельбы, священники будут.

  - Ясно, вот только почему меня командиром отряда назначают, ведь и помимо моей кандидатуры в городе офицеров много.

  - Причин тому несколько. Во-первых, ты не местный житель, а у уклонистов в Новочеркасске родня. Во-вторых, за эти дни есаул Черноморец личностью в Новочеркасске стал известной, спаситель Чернецова, партизан и лихой рубака, уже показавший себя в бою. Третья причина, самая главная, я тебе, верю как самому себе, и знаю, что ты не отступишь и не сдашься, а что приказали, все исполнишь.

  Утром 16-го числа все перекрестки города находились под контролем конницы Власова, а чернецовцы и милиция генерала Смирнова, как и было запланировано, в сопровождении священнослужителей, десятью отрядами, начали обходить дом за домом и выявлять отсиживающихся по подвалам годных к войне мужчин. Про кого-то соседи сообщили, кто-то сам засветился, а про иных не знали, но догадывались. Обошлось почти без стрельбы, и только в одном месте, недобитый коммунар, живущий у своей любовницы, попытался оказать сопротивление, но его быстро застрелили, и это был единственный эксцесс.

  Все время, пока шла облава, я находился в здании Областного правительства и принимал своих будущих солдат, которых постоянно приводили под конвоем милиционеры. Восемь часов подряд проходила эта, спланированная по военному, операция, и к четырем часам пополудни, в моем отряде, который получил название \"Новочеркасской боевой исправительной дружины\", насчитывалось без малого семь сотен уклонистов. Кроме них двадцать командиров из партизан, десять медсестер, отдельный пулеметный взвод и набранная из стариков конная охранная полусотня. Войско такое, что большевики могли бы нас и на смех поднять, но я не унывал, ведь можно на все происходящее и с другой стороны посмотреть, что у меня в подчинении не слабаки какие-то и трусы, а элита прежнего донского общества. Одних только бывших калединских министров было трое, а еще их помощники, семь человек, да юристы всякие, да представители каких-то непонятных торговых фирм, чиновники и коммерсанты, и такого народа около половины. Все остальные бойцы, профессиональные дезертиры, то есть граждане, умеющие неплохо бегать и прятаться, а главное, способных на поступок. Ну, чем не гвардия, особенно с пулеметами в тылу?

  В семнадцать ноль-ноль я доложил Совету Обороны, что дружина к бою готова, винтовки получены, патроны розданы, и люди, пусть не рвутся в бой, но воевать будут. Принимавший доклад Поляков удовлетворенно покивал головой, внес мой отряд в список находящихся в резерве подразделений, поздравил с присвоением звания - есаул, и определил находиться в городских казармах.

  Так прошел еще один день, а за ним другой, и третий. На окраинах города шли ожесточенные бои, а мой отряд, в котором полным ходом шло обучение будущих бойцов, был не востребован. Со дня на день на реке должен был прекратиться ледоход, появится связь с левобережьем и к нам подойдут подкрепления. Я начинал думать, что находящаяся под моим началом исправительная дружина, в ближайшее время не вступит в боевые действия, и участие уклонистов понадобится только во время нашего контрнаступления, которое уже планируется в штабах. Однако настало утро 19-го февраля, и меня вызвали на северный боевой участок.

  На НП Слюсарева, которое располагалось в одном из крепких домов на окраине Персиановки, помимо меня находились Чернецов и сам командир 1-го Донского полка. Они разглядывали вражеские позиции в поле, и я присоединился к ним. Первое, что бросается в глаза, это облепленный людьми, находящийся всего в полукилометре от поселка вражеский бронепоезд \"Смерть капиталу\", ведущий огонь по нашим окопам. Почему молчит наша артиллерия, и как так получилось, что враг смог без помех восстановить подорванное железнодорожное полотно и подойти почти вплотную, не ясно, но думаю, что командир все объяснит. Поворачиваюсь к Чернецову и спрашиваю:

  - Что не так, господин полковник?

  - Люди вокруг бронепоезда.

  - Ну, вражеская пехота, это понятно, правда, бестолковая какая-то и разноцветная.

  - Там вперемешку с латышами, заложники из Ростова, дети и жены офицеров. Начнем стрелять, неизбежно и их заденем, а этого нам никто не простит, да и мы сами себе подобного не простим.

  - Что требуется от меня и моей дружины?

  - На ночь красные оставляют напротив наших позиций батальон пехоты, а бронепоезд под прикрытием заложников отходит на Верхнегрушевский. На полустанке у красных база и там они в ночь отдыхают. Пленники в чистом поле, а большевики в эшелонах. Твоя задача, этой ночью произвести нападение на Верхнегрушевский, взорвать бронепоезд и уничтожить железнодорожные пути.

  - А заложники?

  - Как доносят перебежчики из казаков, они от станции метрах в трехстах, в летних загонах на овчарне. Ими займется конница Власова. Удастся твой налет или нет, а людей мы вытащим все равно.

  - Помимо Власова еще кто-то будет?

  - Команда саперов с подрывными зарядами и две сотни офицеров. Задача твоей дружины пойти вперед и пробить подрывникам путь к бронепоезду.

  - С моим личным составом это дело трудное, да и на полустанке может быть засада.

  - Потому и посылаем, кого не сильно жалко, а насчет трудностей, так они у всех.

  Таким было первое боевое задание \"Новочеркасской боевой исправительной дружины\". День бойцы отдыхали, а к вечеру выдвинулись к Персиановке. Я вышел перед строем и произнес, как мне показалось, зажигательную речь, смысл которой сводился к тому, что кто отступит, тому не жить, не пулеметы достанут, так красные расстреляют. Закончил же свое выступление словами о том, что девиз: \"Победа или смерть!\", для них не пустой звук, а самое что ни есть, настоящее руководство к действию. Народ на мои слова угрюмо загудел, а один из бойцов даже заплакал, кажется, это был бывший банкир Копушин.

  Как только стемнело, в сопровождении охранной полусотни стариков и дальних дозоров конницы Власова, дружина обогнула Персиановку по правому флангу, и вышла в зимнюю степь. Бойцы шли не очень хорошо, было много непривычных к дальним прогулкам людей, но к полуночи, мы все же вышли к Новогрушевскому полустанку.

  Рубеж, на котором мы концентрировались для атаки, находился в полутора километрах от расположения противника. Мой отряд дошел почти без потерь, всего семерых бойцов не досчитались, люди были более-менее, к бою готовы, и к нам подскакал Власов.

  - Костя, - окликнул он меня в темноте. - Черноморец, ты где?

  - Чего? - я подошел к нему.

  - Мы вражеские секреты сняли, так что путь тебе открыт. На полустанке пять эшелонов, три с нашей стороны и два с противоположной. Бронепоезд между ними. Мои волчата из разведки подошли почти вплотную, и донесли, что там гулянка идет, баян играет, песни пьяные и самогон рекой.

  - С чего бы это?

  - Пленные большевики говорят, что товарищ Сиверс сделал товарищу Саблину и его героическим революционным борцам за свободу подарок, прислал сотню свежих баб из ростовских заложников. По-хорошему, мои казаки и сами управятся, и заложников освободят и саперов к бронепоезду доведут. Может быть, отведешь своих, а мне офицеров и пулеметы оставишь?

  - Нет. Раз так сложилось, что момент для атаки хороший, то этим надо воспользоваться и своих бойцов обстрелять.

  - Как знаешь, Черноморец, атака через пятнадцать минут.

  - Отлично, начинаю выдвигаться.

  Сам бой описывать не буду, вполне нормальное ночное боестолкновение, во время которого кругом царит неразбериха, идет суматошная стрельба и кто свой, а кто чужой, разобраться бывает очень проблематично. Скажу только, что мои бойцы второго сорта, с поставленной задачей справились, может быть от страха, но все, что изначально намечалось сделать, они сделали очень хорошо. Подорвав вражеский бронепоезд и повредив железнодорожные пути, дружина отошла в поле, взяла под охрану триста пятьдесят освобожденных заложников и к утру была в Персиановке.

  Здесь, когда уже рассвело, я смог подробно разглядеть людей, которые находились в плену у красных, и зрелище было не из приятных, поскольку не было среди них такого, у кого не имелось на теле ран. Все это скопище гражданских и еще несколько дней назад, не принимавших никакого участия в Гражданской войне людей, сидело подле развалин какого-то дома и практически не шевелилось. Они ничего не хотели, не плакали, не голосили и не требовали. Просто сидели и ждали команды, которая указала бы им, что они должны делать дальше.

  Как можно из разумного существа сделать растение я знал, все же на Кавказе воевал, и сам многие пыточные приемы горцев, курдов и турков мог бы использовать без угрызений совести, но все это касалось воинов, людей, профессия которых война, а здесь, были совершенно обычные люди. Вот, сидит пожилой и абсолютно седой дедушка, может быть, что и профессор. Рядом с ним, в оборванной в хлам одежде молодой парень, скорее всего, студент или кадет. А за ними, спрятавшись за спинами, старушка в платке и душегрейке. Прохожу мимо и, неожиданно для меня, эта пожилая женщина, испуганно выглядывающая из-за плеча \"студента\", подает голос:

  - Подъесаул Черноморец.

  Резко обернувшись, пристально всматриваюсь в лицо старушки. Голос мне знаком, а вот внешность, совершенно неизвестна. Проходит несколько секунд, и я все же узнаю эту женщину, которая оказывается Лизаветой Алексеевной Артемьевой. Как же она изменилась и куда подевалась та ослепительная и строгая красавица, с которой меньше двух месяцев назад я пил чай. Черт! Будь проклята эта война, из-за которой страдают мирные люди, и будь прокляты большевики, принесшие в наши края не просто смерть, а издевательства и мучения, превращающие молодых женщин в старух!

  - Лизавета Алексеевна, что с вами произошло? Где ваш ребенок? - присев на корточки перед Артемьевой спросил я.

  Ответа мне нет, а только полный горести взгляд, неизбывная тоска, навечно поселившаяся в них, и слезы, которые сами собой, катятся по щекам Артемьевой. Что тут сделаешь, да и надо ли что-то делать помимо того, что уже происходит? Все что могу, это отправить жену офицера в дом купца Зуева и написать записку Анне Ерофеевне, с просьбой помочь несколько повредившейся в уме женщине. Бог даст, придет в себя и сможет как-то жить дальше, а мне остается только продолжать войну за то, чтобы подобных трагедий происходило как можно меньше.

Глава 12

Новочеркасск. Март 1918 года.

  Столица Войска Донского, все же устояла. Город выдержал двухнедельную вражескую осаду и для большевиков пробил час расплаты. В ночь с 27-го на 28-е февраля, не принимавшие участия в кровопролитных боях на западе и севере Новочеркасска войска генерала Мамантова, перешли в наступление на Заплавскую и Бессергеневскую. Сила у Константина Константиновича была немалая, 3-й Донской ударный полк, Кривянская боевая дружина, несколько отдельных партизанских отрядов, казаки Власова, а так же \"Новочеркасская боевая исправительная дружина\", которая помимо дела под Новогрушеским полустанком, уже успела неплохо показать себя в боях с латышами Сиверса. Одновременно с Мамантовым, с левого берега в тыл к голубовцам ударили переправившиеся с левого берега боевые отряды хорунжего Федора Назарова и войскового старшины Фетисова.

  Шансов у изменников не было. Как и ожидалось, голубовцы нашего натиска не выдержали. Казаки и так были сильно угнетены тем, что город, который они с малолетства считали для себя родным, держится ими в блокаде, а тут еще и красные отличились, прислали к ним надзирателей, полсотни австрийцев и полторы сотни добровольцев из Ярославля. Все, что происходило у Голубова, мы знали, перебежчики шли к нам каждую ночь, а потому, не сомневались и били в самые слабые точки их обороны.

  Боя как такового не было, сопротивление оказали только ярославцы, а австрийцы закрепились на одной из окраинных улиц и выслали парламентера, который оговорил условия их сдачи в плен. К утру Бессергеневская была за нами, ярославских коммунаров задавили артиллерией и пулеметами, а казаки или сдавались, или, не принимая боя, бежали в родные станицы. Однако далеко убежать им не дали, в степи они перехватывались конницей Назарова и, сдав оружие, под конвоем возвращались обратно в Бессергеневскую.

  Мамантов продолжил свое наступление и двинулся на Мелиховскую. Власов вернулся в Новочеркасск, а мне приказали держать занятую станицу и производить поиск затаившихся по хатам большевиков. С этим заданием мои орлы справились за полчаса. Местные жители, уже встававшие на запись в армию, нам с этим вопросом помогли, так что основная наша работа, это охрана военнопленных.

  Наступил полдень. Я находился в штабе Голубова, когда с радостным вскриком в него влетел Мишка, которого я вместе с Демушкиным забрал к себе в дружину. Теперь, один всегда при штабе, вроде посыльного, а второй конной сотней командует.

  - Жида поймали! - выдохнул брат и, присел к стене.

  - Какого такого жида?

  - Самого настоящего, командира ярославцев. Говорят, очень важная птица.

  Так произошла моя первая встреча с самым настоящим большевиком, членом ВЦИК Семеном Михайловичем Нахимсоном. Спустя час, выгнав Мишку, и оставив только писаря, я вел первичный допрос пленного. Что можно было о нем сказать? Самый обычный человек, мой ровесник, на голове фуражка, на носу очки, под ними фингалы, а одет в черную кожанку. Надо заметить, весьма умный и начитанный человек, все же из семьи богатых купцов, Бернский университет окончил, а в войну даже успел прапорщиком в одном из запасных полков послужить. Последние занимаемые должности председатель исполкома Совета солдатских депутатов и комиссар 12-й армии. Птица, в самом деле, чрезвычайно важная. Здесь на Дону оказался случайно, отправлял из Ярославля на борьбу с белоказачеством очередной отряд и, по ряду причин, был вынужден сопроводить его до места. Сегодня должен был получить себе замену и отправиться обратно в Ярославль, но не сложилось и теперь, он беседует со мной.

  Знает Нахимсон много, собеседник хороший, ничего не скрывает и готов сотрудничать. От него узнаю все самые последние известия о том, что вокруг нас происходит. Информацию крепко запоминаю, а писарь тут же записывает. Основная новость, конечно же, это то, что Добровольческая армия, которая как шайка разбойников, без всякого толка и цели бродит по степи, направилась на Кубань. Другая тоже, не менее важна. Вчера, в бою под станицей Великокняжеской, объединенными отрядами Никифорова, Думенко и Буденного, было наголову разбито Степное войско походного атамана Попова, который, усилившись калмыцкими сотнями, все же решил прорваться к Новочеркасску. Сам генерал Попов был убит, а войсковая казна, бывшая при нем, попала в руки врага. Другие новости все общего характера и напрямую нас не касаются, про наступление германских войск, вглубь Украины и России, про предстоящий переезд советского правительства из Питера в Москву, да про декрет \"Социалистическое отечество в опасности\". Рассказал Нахимсон много чего, а значит, достоин того, чтобы с ним пообщались более высокопоставленные начальники и специалисты, которые разузнают у него все о численности красных войск, работе ЧК, да и мало ли еще о чем.

  В общем, все бы ничего, так и отправил бы большевика в Новочеркасск, но из освобожденной Мелиховской вернулся Мамантов, а его отношение к \"богоизбранному\" народу, известно всем и каждому. Как итог, у меня с Константином Константиновичем вышел конфликт, он хотел повесить пленного, так сказать \"для почину и чтоб не последний\", а мне казалось правильным отправить его в штаб. Слово за слово, и дошло бы до серьезной ссоры, но появился Чернецов, который все уладил миром и вполне спокойно, объяснил, что ценного пленника, надо еще раз допросить, а затем, выйти на красных и попробовать получить за него не менее сотни заложников из Ростовских тюрем. Довод сработал, Мамантов с решением Чернецова согласился и покинул нас.

  Мы с командиром остались вдвоем. Полковник, который уже в ближайшее время должен был стать генерал-майором, прошелся по штабу бывшего войскового старшины, большой и просторной комнате в хорошем кирпичном доме, посмотрел на карту Черкасского округа, лежащую на столе, и спросил:

  - Ты в курсе, что Голубов погиб?

  - Нет, знаю только, что он бежал, и драпал изменник в одиночестве.

  - Да, так оно и было, и его в степи казаки Назарова зарубили. Не захотел красный комбриг сдаться, и умер как мужчина, с оружием в руках. Даже как-то, жаль его, хотя сволочью он был редкой.

  - А с его казаками, что делать будем? К стенке или на искупление кровью?

  - Искупление. Все же не десять человек в плен взяли, а почти полтысячи, да и не чужие люди, а свои, казаки. Войсковой атаман уже предложил отдать их под твое начало и отправить подальше отсюда.

  - Это куда же?

  - По следам Добровольческой армии, на Кубань. Там некто Автономов и Сорокин в районе Тихорецкой Юго-Восточную армию организовали, и мимо них Корнилов не пройдет. Надо ему помочь, а лишних сил нет. Значит, пошлем голубовцев и тех кубанцев с терцами, которые у нас обретаются. Бежать казакам некуда, в течении недели мы войдем в их станицы, а значит, драться они будут хорошо. Опять же с кубанским правительством необходимо о сотрудничестве договориться.

  - А моя дружина?

  - В новый полк заберешь конную сотню Демушкина, а остальные пойдут на усиление полков.

  - Когда выступать?

  - Неделя, может быть, что и дольше. Отобьем красных с севера и запада, проведем Большой Войсковой Круг, и только после этого, отправишься в путь-дорогу. Пока нет конкретных решений донского казачества и не объявлена независимость от большевиков, нам кубанскому правительству предложить нечего. Нужны оформленные на бумаге ясные и точные планы, а иначе, получим, очередную пустую переписку и ничего не стоящий треп.

  - Воевать, понятно, а вот переговоры вести, это не ко мне.

  - Твоя задача будет именно военной, а всеми дипломатическими переговорами займется другой человек.

  - Кто?

  - Митрофан Богаевский, краса и гордость нашей интеллигенции. Вчера с левобережья к нам перебрался.

  - Вот так-так, как воевать, его нет, а как победой запахло, так и объявился?

  - Не суди его строго. Он человек сугубо гражданский, а смерть Каледина на него сильно повлияла.

  - А то, что его брат с добровольцами ушел и полностью их политику поддерживает, это как?

  - Нормально. Братья очень разные, и Митрофан Петрович поддержит нас во всем, - Чернецов пристально посмотрел на меня, и спросил: - Так что, Костя, берешь под свое начало полк из красных казаков?

  - Конечно.

  - Тогда пойдем твоих будущих бойцов смотреть. Я приказал их на станичном майдане построить. Сейчас объясню им, что и как, а там, уже пусть сами решают, с казаками они или с Нахимсонами. Кто согласится, тот твой, а кто против, тех пока в тюрьму, а дальше видно будет.

  Вдвоем мы покинули штаб, и вышли на майдан, где под прицелом пулеметов и охраной моих \"исправленцев\", стояла толпа казаков, вчерашних врагов, и завтрашних воинов Донской армии. Они были угрюмы, расхристаны, многие побиты, и все, что им оставалось, это ждать решения своей участи. Понимаю их, небось, стоят сейчас и думу думают, расстреляют их или все же помилуют.

  Чернецов махнул рукой четверке дружинников, указал на линейку, стоящую у здания местного правления, и когда те, выкатили ее перед толпой пленных, взобрался наверх. Несколько секунд он молчал и разглядывал голубовцев, а казаки, узнав его, заволновались и резко забеспокоились.

  - Что, казаки, - выкрикнул полковник, - узнали меня?

  - Узнали, - в ответ протяжные, тоскливые и нестройные выкрики одиночек.

  - Я спрашиваю, вы узнали меня!? - еще больше повысил голос Чернецов.

  - Да! - в этот раз ответ был сильным и дружным.

  - Раз узнали, то знаете, на что я способен, и слушайте внимательно, то, что я вам сейчас скажу. Вы готовы выслушать меня и решить свою судьбу!?

  - Готовы!

  - Говори, полковник!

  - Не тяни!

  Полковник поднял вверх правую руку, гомон затих, над майданом воцарилась почти абсолютная тишина, и он, уже без крика, своим обычным голосом, начал:

  - Тяжелое нынче время, казаки. Брат пошел на брата, товарищ на товарища, отец на сына, а внук на деда. А все это потому, что есть такие люди, как изменник Голубов, сначала задуривший вам мозги, затем продавший вас всем гуртом большевикам, а сегодня утром, бросивший вас на произвол судьбы и бежавший. Однако не ушла эта гадина от справедливого возмездия, и отлились ему слезы казацких матерей, схоронивших своих деток, павших от братской руки. Нет больше предателя Голубова на этой земле, убит и брошен в степи, как пес безродный.

  - Уу-у-гу-у! - обсуждая услышанное, загудела толпа.

  Вновь поднимается рука донского героя, снова приходит тишина, и полковник, давший казакам возможность осознать, что впрямую их никто не обвиняет, а крайним делают Голубова, продолжил:

  - Предатель обещал вам свободу и волю под властью лживых комиссаров. Он ввел вас в соблазн легкой наживы за счет тех, кто имеет, хоть сколько-то больше добра, чем вы. Он натравливал вас на братьев своих, расстреливал несогласных и во всем шел на поводу у инородцев, пришедших на нашу землю с оружием в руках. Потоки крови пролились из-за его предательства на многострадальную землю Тихого Дона и на его совести гибель тысяч невинных в Ростове и Таганроге, а все это от равнодушия, темноты сознания и неверия в нашего спасителя Иисуса Христа. Однако открылся обман, пришло предателю возмездие, и наступил час прозрения. Теперь же, у вас, братья мои казаки, земляки, с коими я вместе воевал на Западном фронте, есть возможность все исправить, и доказать, что вы по прежнему вольные люди и донцы, а не холуи безродных бродяг.

  - Что ты предлагаешь, полковник? - вперед выступил плотный и крепкий казак, по виду и уверенной манере общаться, не иначе, как сотенный командир.

  - Встать в строй донских полков и вместе с нами громить красную сволочь там, где это будет необходимо Тихому Дону и всему казачеству. Вскоре, земли Войска Донского будут свободны, но есть наши братья кубанцы и терцы, которым враги чинят обиды не меньшие чем нам. Если принесете клятву на верность Войсковому Кругу, то быть битвам, в которых вы смоете с себя позорное клеймо предателей.

  - А семьи наши как же?

  - Не пострадают, слово даю.

  Казаки принялись обсуждать предложение Чернецова и совещались недолго. Вперед вышел все тот же сотник и сказал:

  - Мы согласны, но только, чтоб без обмана. Выполним любой приказ, но семьи наши не трогать и зла нам за старые дела не чинить.

  Так на сторону Войскового Круга перешли все находящиеся под городом голубовцы, которых все так же под конвоем, отправили в городские казармы. Мне же оставалось только в очередной раз подивиться, как ловко Чернецов разагитировал бывших наших противников, и идти готовиться к принятию нового полка и сдаче дел по дружине.

  С той поры, минуло девять дней, и в жизни Войска Донского произошли огромные перемены. Враг был отбит от Новочеркасска по всем направлениям. Генерал-майор Мамантов, собрав в кулак все конные части, вихрем пронесся по 1-му и 2-му Донским, Усть-Медведицкому и Хоперскому округам. Сопротивления ему почти не оказывалось и только несколько сотен усть-хоперцев во главе с бывшим войсковым старшиной Мироновым, все еще находились на стороне большевиков. Все остальные или затаились до времени, или выжидали, или стекались на сборные пункты Донской армии.

  Другая группа красных казаков, во главе с Думенко, держалась в Сальском округе и пока еще занимала станицу Великокняжескую. Однако против них выступил произведенный из хорунжих в есаулы лихой Федор Назаров и, учитывая, что с другой стороны подходили калмыки, можно было сказать, что и этот округ вскоре вернется под контроль Войскового Круга.

  За большевиками оставались Донецкий округ, куда, боясь, глубокого флангового обхода Мамантова, отступил товарищ Саблин, Таганрогский округ, с перешедшими в него частями Петрова и город Ростов, в котором находился отряд Сиверса и главный штаб Южной группировки советских войск во главе с Антоновым-Овсиенко. Сомнений в том, что скоро красные будут выбиты за пределы казачьего края, ни у кого не было, и пока в столицу не набежала всякая прятавшаяся по углам влиятельная сволочь, Войсковым Кругом было принято решение о созыве Большого Войскового Круга и формировании Второго Временного Донского правительства.

  На Круг прибыло более двухсот пятидесяти представителей, по одному от каждой уже освобожденной станицы и по одному от каждого подразделения, которое участвует в деле борьбы с большевизмом. На повестке дня стояло несколько вопросов, но основных и самых главных, всего три.

  Первый вопрос, провозглашение независимости от большевистской России. Все - за. Никого против, и ни одного воздержавшегося. Какие уж тут сомнения, когда война в полный рост идет, и хоть что ты сделай, а с красными мира теперь в любом случае не будет.

  Вторая повестка, предложение генерал-лейтенанта Краснова об \"Основных Законах Всевеликого Войска Донского\", по которым предстояло жить всему новому государству. По сути, это были законы и воинские уставы исчезнувшей в революции Российской империи с поправками на жизненные и политические реалии настоящего времени. Депутаты сомневались, но Краснова поддержали Назаров и Чернецов. Людей, которые бы попробовали возражать героям, отстоявшим столицу, не нашлось, и \"Основные Законы\" были приняты в полном объеме. С этого момента согласно статье 26-й, все декреты и иные законы, разновременно издававшиеся, как Временным Правительством, так и Советом Народных Комиссаров, отменялись.

  Третий вопрос, конечно же, выборы войскового атамана. Дело в том, что Назаров посчитал свое избрание на этот пост не легитимным, так как не был избран всем Большим Войсковым Кругом, и обстановка царившего после смерти Каледина в Новочеркасске хаоса, сама вынесла его на вершину власти. Его пытались переубедить, но он настаивал, а потому, вопрос был вынесен на обсуждение и голосование. Основных кандидатур на пост войскового атамана было немного, всего две, сам Назаров и Краснов. Однако Петр Николаевич к власти не стремился, и предпочитал в сложившейся обстановке роль советника, порой, даже более влиятельного, чем тот, кто является официальным главой государства, и взял самоотвод. В общем, для порядка выборщики немного поспорили, и снова выбрали Назарова, который сразу же назначил Краснова своим заместителем и перед всем Кругом обещался в течении суток сформировать правительственный аппарат и назначить министров.

  Все прошло согласно плана, и я, как представитель от Сводного партизанского полка, так теперь назывались остатки голубовцев, сотня Демушкина и около сотни кубанцев, являлся тому свидетелем. Атаман был выбран и, держа в руках символ своей власти - пернач, Назаров вышел в центр зала Войскового Круга и произнес превосходную речь, которую, насколько я знал, ему заранее написал Краснов. Точно все вспомнить затруднительно, поскольку говорил Назаров около пятнадцати минут, но примерно, это все звучало так:

  - Братья казаки и граждане Тихого Дона! Благодарю вас за оказанное мне высокое доверие и клянусь, что приложу все свои силы, дабы оправдать его. В тяжелые дни общегосударственной разрухи приходится мне вступать в управление Войском. Враг, вторгшийся на нашу землю, проклятые безбожники и кровавые бандиты, принесшие смерть и хаос на Дон, еще цепляется за город Ростов и контролирует три округа. Далеко не все Войско очищено от разбойников и темных сил, которые смущают простую душу казака. Враг разбит наружно, но остался внутри Войска и борьба с ним будет очень трудна, так как зачастую он будет прикрываться личиной друга и вести тайную работу, растлевая умы нестойких казаков и граждан войска. Многие наши люди развращены возможностью, бывшей при советских властях, безнаказанно убивать жителей, грабить имущество и самовольно захватывать земли. Впереди весна, время сельскохозяйственных работ, а надо воевать. Если мы не успеем засеять хлеб и снять урожай, половину округов ожидает голод. Надо работать, но и необходимо сражаться дальше. Население исстрадалось недостатком продуктов первой необходимости, отсутствием денежных знаков и непомерной дороговизной. При этих условиях спасти Дон и вывести его на путь процветания возможно только при условии общей неуклонной и честной работы. Казаки и граждане, поможете ли вы мне в моих трудах!?

  - Да-а-а! - ответил своему атаману Круг.

  - Еще хочу сказать о том, казаки и граждане, что сейчас Дон одинок и впредь, до восстановления России нам необходимо сделаться самостоятельными и завести все нужное для такой жизни. Первый шаг на этом пути, мы сегодня сделали, а дальше казачество должно напрячь все силы и всеми мерами продолжать бороться с большевиками, участвуя в освобождении России от их кровавого режима. Все, кто против большевиков - наши союзники. Есть известия, что в нашу сторону направляются части регулярной германской армии, но даже они нам сейчас не враги, и казаки не могут себе позволить войну еще и с ними. Скажу больше, если немцы все же появятся в пределах Всевеликого Войска Донского, то их приход надо использовать в целях успешной борьбы с большевиками. Однако вместе с тем необходимо показать им, что Донское войско не является для них побежденным народом. Мы готовы к сотрудничеству, но не примем никаких капитуляций, а на оккупацию, ответим боевыми действиями. Поддерживаете ли вы меня по этому вопросу, казаки и граждане!?

  - Любо!

  - Верши, атаман, а мы с тобой!

  - Раз так, казаки и граждане! - Назаров удовлетворенно кивнул головой, удобней перехватил пернач и продолжил: - Завершу свою речь наказом. Нас спасет только общая работа. Пусть каждый станет на свое дело, большое и маленькое, какое бы то ни было и поведет его с полной и несокрушимой силой, честно и добросовестно. Вы, хозяева своей земли, украшайте ее своей работой и трудами, а Бог благословит труды наши. Бросьте пустые разговоры и приступите к деловой работе. Каждый да найдет свое место и свое дело и примется за него немедленно и будет спокоен, что плодами его трудов никто не посмеет воспользоваться. А обо мне знайте, что для меня дороже всего честь, слава и процветание Всевеликого Войска Донского, выше которого для меня нет ничего. Моя присяга вам казакам и гражданам, Вам доблестные спасители Родины члены Большого Войскового Круга, служить интересам Войска честно и нелицемерно, не зная ни свойства, ни родства, не щадя ни здоровья, ни жизни. Об одном молю Бога, чтобы он помог мне нести тяжелый крест, который вы на меня возложили.

  Говорил Назаров о многом, но что запомнилось, то и передаю. После его речи пошло решение второстепенных вопросов. Учредили герб, знамя и символы, подтвердили гимн, а этот день, 9-е марта, был объявлен государственным праздником, как день основания Донской Казачьей Республики.

  Начинали заседание рано утром, расходились к вечеру и результатами Большого Войскового Круга, который позже окрестили серым, по присутствию на нем только военных, все представители станиц и воинских частей были довольны. Опять же, я тому свидетель.

  Следующий день, был первым днем нового государственного образования и, как обычно в последнее время, я находился в городских казармах, узнавал своих новых воинов, распределял сотни и получал снаряжение на поход к Екатеринодару. Самый обычный командирский труд, и день бы пролетел для меня вполне обычно, но рядом находился неутомимый брат Мишка, который, постоянно гонял от одного государственного учреждения к другому, узнавал новости и приносил их мне. Я удивлялся, расспрашивал о подробностях, и брат снова исчезал, добывать новую порцию сведений и слухов.

  Самая главная весть, принесенная Мишкой, конечно же, официальное объявление о формировании постоянной Донской армии, которая штатно должна состоять из трех конных дивизий, одной пешей бригады с соответствующим числом артиллерии и инженерных частей. Все это, не считая отдельных сотен, партизанских добровольческих подразделений и охранных кавалерийских полков, по факту, пограничников. Командующим Донской армии назначался герой и всеобщий любимец, генерал-майор Василий Михайлович Чернецов, а начальником штаба при нем генерал-майор Сидорин.

  Затем, ближе к полудню, стало известно о возобновлении занятий в Новочеркасском военном училище, открытии офицерской школы и уряднечьего полка. Эту весть запомнил особо, поскольку таскать за собой младшего брата, за которого переживаешь, было неудобно, а вот в училище его определить, вариант очень хороший и правильный.

  В подобном ритме минул еще один день, а вечером меня вызвали к командарму, который находился в здании новообразованного Ведомства иностранных дел. Зачем вызывают, мне было понятно, а потому, заранее, приказал всему личному составу готовиться к завтрашнему выступлению в поход.

Глава 13

Кубань. Март 1918 года.

  Сводный партизанский полк под моим командованием, 743 казака и офицера, три гражданских чиновника с Митрофаном Богаевским, а также десять повозок с пулеметами и припасами, покинул Новочеркасск утром 11-го марта. Задач перед нами было поставлено несколько, но самых основных, всего две, провести разведывательно-диверсионный рейд по тылам Красной Гвардии и выйти на контакт с войсками генерала Корнилова.

  Более недели полк был в пути, и в пределах родного для меня Кавказского отдела Кубанского Войска, мы оказались ранним утром 20-го марта. Были бы казаки сами по себе, без повозок, то выиграли дня два как минимум, а так, все же время весеннее, и приходилось соразмерять свое движение со скоростью тягловых лошадей.

  Итак, перед нами станица Новопокровская, старое казачье поселение, в котором проживает много справных казаков и откуда родом несколько членов краевого правительства. Полк двигается по шляху, и когда до станицы остается около версты, наш дозор сталкивается с дозором станичного ополчения, которое сегодня в ночь поднялось на борьбу с красными. Казаки, наша передовая группа и два новопокровца, подъезжают ко мне. Оба станишника, урядник и подхорунжий из родного полка, и пока мои партизаны двигаются к поселению, от них узнаю все основные местные новости и пытаюсь разобраться в тех событиях, что произошли в Кавказском отделе с момента моего отбытия на Дон.

  Поначалу, в январе и первой половине февраля все было относительно тихо. Отдел жил своей самой обычной жизнью, казаки готовились к весне и отдыхали, строили какие-то планы на мирное будущее и обсуждали новости приходящие из Екатеринодара. Кто такие добровольцы Корнилова, что творится на Дону и каково положение дел в мире и России, никого особо не интересовало. В общем, настроения в среде кубанского казачества были такими же, как и у донцов. Что нам власть? Что нам идеи? Нас не трогают, и это хорошо, а кто там наверху сидит, нам без разницы.

  Затишье продлилось до 23-го февраля, когда в станице Кавказской открылся общий, то есть от иногородних и казаков, съезд делегатов всего отдела. Что на нем решали, и кто решал, рядовые казаки не знали, а съезд признал власть Совета Народных Комиссаров, постановил установить в станицах советскую власть, и выбрал комиссара Кавказского отдела, уже знакомую мне личность, бывшего прапорщика Одарюка. Полковник Репников, на то время атаман отдела, оглянулся вокруг, никто не против новой власти, по крайней мере, пока, так что тихо-мирно сдав дела Одарюку, все полномочия с себя сложил.

  Прошло еще пять дней и под напором советских войск, все той же 39-й пехотной дивизии и других революционных частей, пал Екатеринодар. Кубанская Рада город покинула, а вместе с ней ушли и все ее воинские формирования, как говорили, около двух с половиной тысяч добровольцев. Советская власть в лице Одарюка, увидев, что даже на это, казаки реагируют вяло и равнодушно, решила, что пора вводить свои порядки, и, первым делом, появился приказ о демобилизации и расформировании всех казачьих частей отдела. Следом, приказ о формировании пластунских батальонов смешанного состава, наполовину из крестьян, а наполовину из казаков. В Кавказской и иных станицах были проведены казачьи сходы, и они постановили, принять приказы Одарюка, осмотреться и ждать дальнейшего развития событий. На первый плевок, казаки - утерлись, но зло затаили.

  Следующее событие себя ждать не заставило, так как через наш отдел проходил генерал Корнилов, со всеми своими добровольцами, беженцами и обозом. Новая власть красные смешанные батальоны сформировать еще не успела, а потому, вспомнила о еще не полностью разошедшихся частях и приказала 1-му Кавказскому полку и 6-й Кубанской батарее, которые получили поганую приставку \"революционный\", сосредоточиться на станции Тихорецкой и быть готовыми к бою с Белой Гвардией. Воевать казаки не хотели, но им пригрозили карателями из солдат и полк с батареей, выступил на Тихорецкую. Простояв на станции ровно одни сутки, казаки узнали о том, что Корнилов уже пересек железнодорожное полотно в районе Березанской, и спокойно разошлись по домам. Почему \"кавкаи\" не захватили узловую станцию, не знаю, видимо, слишком малы были шансы на победу, а может быть, не нашлось лидера, который бы всех за собой увлек.

  Дезертирства и нежелания воевать, новая власть казакам не простила, и держать нейтралитет не позволила. По всем станицам разошелся ультиматум Одарюка: \"В 24 часа казакам сдать оружие, а нет, - в станицы вышлют карательные отряды с броневиками и бронепоездами\". Разумеется, оружие никто сдавать не собирался и спустя сутки, советская власть начала против ослушников карательные действия. К станицам подходили бронепоезда и обстреливали их из орудий и пулеметов, и были это, не предупредительные выстрелы и демонстрация силы, а самые настоящие боевые действия на уничтожение с порушенными домами и жертвами из мирных жителей.

  Вот тут уже, даже самым тугим на умишко казакам стало ясно, что пора драться насмерть и пришло время постоять не только за себя, но и за жизни близких. В каждой станице, где преобладало казачье население, поднимался народ на борьбу, доставали воины оружие, припрятанное по подвалам и схронам, да становились под свои старые знамена и команду офицеров, с которыми всю войну прошли. Впрочем, поступали так не только казаки, но и многие крестьяне из иногородних, которым было известно февральское постановление Кубанской Рады о том, что каждый, кто добровольно встанет на борьбу с советской властью, получит земельный надел и привилегии казачества. Про обязанности Рада забыла, но это не беда, ведь главное, чтоб супостата одолеть, а там, видно будет.

  И вот в самое смутное время, в начало восстания против большевизма, мой Сводный партизанский полк и очутился на родной для меня земле. Как поступить дальше и что сделать? Помочь своему отделу в борьбе или же, пройти в ночь через железнодорожные пути, которые контролируются частями Юго-Восточной армии, и направляться прямиком к Екатеринодару, к которому ушел Корнилов с добровольцами? Вопросы непростые и выбор не легкий, но я командир полка, и хочу того, али нет, а выбор и решение лежат только в моей компетенции. Решив, что пока повременю и осмотрюсь в родных местах, думы эти отставил в сторону и во главе своих партизан, въехал в Новопокровскую.

  В станице временно остановился в здании станичного правления, а полк, заняв площадь перед ним, расположился на дневку. На отдых только два часа, а дальше снова в путь. Узнав о моем прибытии, восставшие казаки стекались в правление. Расспросы, обмен новостями, обсуждение планов, и здесь спрашиваю, а кто, собственно, командует всем станичным ополчением. Ответ прост, старшего командира нет. В Новопокровской около шести десятков офицеров и среди них два полковника, а взять руководство над отрядом, почему-то некому.

  Ситуация для меня знакомая - все делается стихийно, а брать на себя ответственность никто не желает. Казаки горят жаждой дела, а куда себя приложить, не знают. Одни говорят, что надо атаковать вражеское \"осиное гнездо\" узловую станцию Тихорецкая. Другие кричат, что останемся дома, а железнодорожное полотно разберем. Мнение третьих - направиться всеми силами на Кавказскую, где в старой крепости \"Казачьем Стане\", собирается большинство восставших отрядов, и совершить нападение на хутор Романовский. Сколько людей, столько и предложений, а враг тем временем не дремлет и со своим бронепоездом, к очередной станице направляется. Посмотрел я на это дело, вышел на крыльцо правления, и кликнул клич на запись в свой полк. Кто желает драться, тот со мной, а остальным, то ли приказал, то ли посоветовал, оставаться дома и родную станицу оборонять.

  Проходит время дневки и, набрав в полк почти двести всадников при оружии, двигаюсь дальше. К вечеру, мои сотни уже в Терновской, и здесь, творится то же самое, что и в Новопокровской, есть воины, есть оружие, есть желание сражаться, но нет единоначалие. Раз так, то я и буду тем самым командиром, за которым казаки пойдут, тем более, что сила за мной уже есть, и на войну зовет не кто-то со стороны, а свой станишник, который покидал Терновскую больше двух месяцев назад с двумя братьями, а вернулся с конным полком и в звании войскового старшины.

  Запись в отряд оставил на утро, вокруг станицы стоят дозоры из местных казаков, полк распущен по квартирам, а я, в окружении родни, пятерых моих сотников и самых справных наших терновчан, сижу за богатым и щедрым кубанским столом. Сначала разговор все больше за жизнь идет, что и как, затем про Мишку, которого я все же оставил в Новочеркасском офицерском училище, после этого про войну на берегах Дона и так, добрались до войны на Кубани и восстания казаков Кавказского отдела.

  Эту, самую серьезную на данный момент тему, первым затронул дядька. Он не стал ходить вокруг да около, а коротко и точно, изложил всем присутствующим, что скоро нам придет конец и, скорее всего, восстание Кавказского отдела потерпит поражение. Большинство присутствующих с ним согласилось, все же люди опытные собрались, почти все в войсках послужившие, и кое-что за душой имеющие. Как следствие возник вопрос, а что собственно делать, дабы устоять.

  - Предлагаю кинуть по всем близлежащим станицам и хуторам клич, на запись в отряд Константина, - дядька кивнул на меня, сидящего от него по правую руку. - И не просто клич, а оказать всемерное содействие и поддержку всем его делам, выделить для казаков продовольствие, обмундирование и припрятанное оружие.

  - Сначала, надо самого Константина Георгиевича спросить и разузнать, готов ли он заняться освобождением отдела от большевиков или дальше направится, а нас покинет, - отозвался кто-то, и все собравшиеся за большим столом люди посмотрели на меня.

  \"Вишь ты, - подумал я, - совсем недавно еще Костей был или Константином, а теперь по имени и отчеству величают. Это своего рода признание\". Пришлось ответить, и сказать то, чего от меня ожидали:

  - Если мне доверят казаков, то я очищу отдел от врага и, только после этого, продолжу свой поход.

  - Правильно!

  - Вот это по-нашему!

  - Молодец!

  Такими были слова уважаемых казаков и офицеров, и только Богаевский, расположившийся неподалеку, укоризненно покачал головой. Ну, его мысли понятны, он хочет поскорее к добровольцам и правительству Кубанской Рады добраться. Ему надо провести переговоры и показать, что он нужный для Донской Республики человек, но это ничего, подождет неделю, пока я большевиков буду душить, и никуда не денется. Главный в полку я, а ему остается только ждать, пока его и чиновников как ценный груз к месту назначения доставят. Так бы, не будь в Кавказском отделе восстания, полк прошел мимо, но здесь мой дом, и здесь несколько узловых станций, которые являются важными стратегическими пунктами, и оттого, кто эти станции контролирует, в современной войне зависит очень многое. Решение принято и обжалованию не подлежит, на время полк остается в Кавказском отделе, и будет участвовать в его освобождении, а добровольцы не маленькие дети, и без меня повоюют.

  После того, как солидные и влиятельные люди решили меня поддержать, праздничный ужин сам собой превратился в Военный Совет. Спиртные напитки исчезли, купцы и землевладельцы, сославшись на дела, покинули наш дом, а их место заняли находящиеся в станице офицеры, один полковник, один войсковой старшина и шесть есаулов. На столе появилась карта отдела, и началось предварительное планирование операции и определение сил противника.

  Что мы имеем со стороны большевиков? Не так уж и много, как я ожидал. Основная ударная сила красных это бронепоезд \"Коммунар\" с четырьмя орудиями и три броневика. Огневая мощь восемь полевых орудий. Пехоты около полутора тысяч человек, в основном из 154-го Дербентского пехотного полка. Конницы одна сотня. Занимают и контролируют все эти силы только четыре населенных пункта, станцию Тихорецкая, где находится часть штаба Юго-Восточной армии товарища Автономова, хутор Романовский, с наибольшим количеством иногороднего населения, станицу Казанскую и станцию Гречишкино. Все остальные поселения или у восставших или до сих пор нейтральны.

  Почему силы противника так незначительны? Ответ прост. Во-первых, часть войск переброшена на границу с Доном, где воюет отряд войскового старшины Фетисова, зачищающего окрестности Батайска и левобережье. Другая часть и один бронепоезд направлены к Екатеринодару, добивать Кубанскую Раду и Корнилова. В третьих, два батальона вызваны на Ставрополье, где вспыхивают офицерские восстания, и куда с Кавказа движется очень злой корпус Баратова, в составе которого, между прочим, два знаменитых партизана Великой Войны, Андрей Шкуро и Лазарь Бичерахов. Для нас это хорошо, а для противника, разумеется, плохо. Однако враги организованы гораздо лучше, чем восставшие, да и мой полк пока сыроват, а потому, преимущество за ними. Кроме того, через несколько дней Одарюк получит помощь из Павловской, где стоит покрасневший 18-й пластунский батальон, проведет мобилизацию своих коммунаров и вызовет помощь из других отделов. Если мы не будем активны, восстание задавят в течении нескольких дней, и здесь дядька Авдей как всегда прав.