Удар! Удар! Отвожу палаш в сторону, провожу клинком по ребрам противника, и сам сгибаюсь от боли в правой ноге.

  На миг мы расходимся. Враг стоит полусогнувшись, а у меня сильно рассечена голень. Дело дрянь, встрял я конкретно, тем более что Митяй Корчага на помощь придти не может, так как сам дерется с таким же противником, какой мне достался, и тот его одолевает.

  - Да кто же вы такие!?

  Я задаю человеку напротив этот вопрос, не надеясь на ответ, но он говорит:

  - Мы Воины Господа!

  Сказав это, он снова кидается на меня. Сталь палаша направлена прямо в мою голову и грозит мне смертью. И понимая, что надо как можно скорее заканчивать этот бой, я решаюсь поступить нестандартно. Кидаюсь противнику в ноги и всей массой своего тела, бью его по коленям. Он падает, я на нем, и мы катимся по траве. При этом моя нога сильно кровоточит. Я чувствую, как теряю силы, и красная живительная руда толчками выплескивается из дергающейся вены. Кажется, что вот-вот я потеряю сознание, но не могу себе этого позволить, пока не одержу победу. Из сапога появляется кинжал и, навалившись на врага, в бешенном исступлении, я бью его в район лица и не промахиваюсь. Раз за разом клинок опускается на моего несостоявшегося убийцу, кромсает его губы и нос, острием проникает в глаза, а при одном из ударов кинжал соскальзывает по подбородку и режет его горло.

  Назвавшийся Воином Господа длинноволосый боец мертв. С трудом, я выбираюсь из-под телеги, куда мы скатились во время нашего падения на землю, и прямо перед собой вижу суровую \"морду лица\" третьего человека без эмоций. В его руках пистолет, а на губах кривая ухмылка. Мое лицо залито кровью, и из оружия, я имею лишь кинжал.

  - Смерть сатанинскому отродью!

  Мой враг совершает подвиг, и он не может удержаться от последнего слова, которое поставит точку в нашем противостоянии. Позер. Его пистолет изрыгает пламя. И все, что я могу сделать, это кинуть в него кинжал. Выстрела я не слышу, для меня все происходит как в немом кино. Пуля тупо и не очень сильно ударяет в мою грудь и, уже не чувствуя никакой боли или сомнений, я медленно опускаюсь на истоптанную ногами изгвазданную траву. И пока все это происходит, я вижу, что не промахнулся. Клинок кинжала вошел точно в ложбинку у основания черепа, и третий Воин Господа, прогнув спину, падает наземь.

  На душе как-то спокойно и тихо, и приходит удовлетворение оттого, что я хорошо выучил уроки моих учителей, боевиков полковника Лоскута и запорожских пластунов. Жаль, что так мало пожил в этом теле, но уж, видно, такова моя судьба, в расцвете сил, на самом взлете, погибнуть в бою.

  Темнота. Проваливаюсь в какое-то серое пространство и слышу обезличенный голос души Кара-Чурина Тюрка. Про амулет, висящий на моей груди, в горячке боя я совсем забыл, а вражеская пуля засела в груди и кровь из раны разбудила дух предка.

   \"Что потомок, умираешь?\"

  Услышав этот вопрос, я не был удивлен. Появилось какое-то наплевательское отношение ко всему происходящему и, копируя лишенный интонаций и каких либо скрытых смыслов, голос предка, я ответил:

   \"Умираю\".

   \"А зря, дел у тебя впереди очень много\".

   \"Это точно. Хотелось бы еще пожить\".

   \"Тогда чего ты разлегся? Вставай\".

  Последние слова немногословного духа-прародителя смолкли. В голове вспышка, как током ударило. По телу секундная дрожь, и я снова включился в реальность. Вернулись запахи и звуки. Правая рука сразу же ударила по груди, и пальцы проникли под заляпанный кровью кафтан. Кожа цела и не порвана, и на ней лежит измятый кусочек металла. Беру его, в отблесках костра рассматриваю, и оказывается, что это серебро. Прячу пулю в карман кафтана, на память. Рука прошлась по голени, и она тоже оказалось цела. Только что я умирал, а теперь снова здоров.

  Слава моему великому предку! Ура! Ура! Ура! Чудо свершилось!

  Изогнувшись всем телом, одним рывком я вскочил на ноги, и обнаружил вокруг себя пару переселенцев и Митяя Корчагу. Все они наблюдали за моим воскрешением, и в их глазах я видел смесь из нескольких чувств, основные из которых можно было расшифровать как радость, опасение и недоверие к тому, что видят глаза.

   - А как это ты...

  Старшина запорожских мастеров Коротняк появился рядом со мной, быстро ощупал грудь и, в недоумении, посмотрел на покрытые кровью ладони.

  - А вот так, дядя.

  Меня распирало от радости, что я снова жив, но продолжалось это недолго, наверное, сказалась сильная кровопотеря и, присев к костру, я начал расспрашивать Корчагу и Савву Коротняка о том, что они видели. И односум и запорожец рассказали все, что смогли заметить, и так я узнал об общем ходе всего ночного боя.

  Разбойников, действительно, было полтора десятка и при них трое длинноволосых профессионалов, плюс еще один находился в степи. Двоих воров я убил в поле, а остальные, вместе с Воинами Господа (переселенцы не знали, кто это) навалились на лагерь, и пока шла схватка на стоянке, тройка инквизиторов занималась мной и Корчагой. Со мной им пришлось повозиться, а доставшийся Митяю противник, за полминуты ватажника уработал, рукояткой палаша ударил парня по голове и лишил его сознания. Дальше, все понятно, я вылез из-под телеги, и меня встретили серебряной пулей. Однако и третий профессионал погиб, а после этого из степи раздалась команда отступить, и на этом все закончилось. В итоге имеется восемь трупов, три Воина Господа, три рядовых разбойника и два переселенца. Кстати сказать, в бессознательном состоянии я провалялся не очень долго, минут пять. Такие вот дела.

  До утра уже никто не заснул. Запорожцы были настороже и под пологами держали заряженные ружья и пистоли. Митяй Корчага маялся головой и потирал большую шишку, которая выскочила у него за ухом. А я пытался переосмыслить все, что произошло в эту ночь, но из-за сильной слабости сделать это было проблематично.

  Серый рассвет принес новую порцию непогоды. Сильнейший промозглый ветер пронизывал насквозь, но зато он разогнал тучи. Дождь временно прекратился и вместе с обозом, выехав на целину, мы с Корчагой направились к Бахмуту. И не успели отъехать от ночной стоянки, как увидели несущийся нам навстречу конный десяток. На всякий случай приготовили оружие, но это оказались свои, бойцы силовой разведки из Тайной Канцелярии под предводительством встревоженного Василя Чермного.

  Химородник подскакал к нам, убедился в том, что мы живы и почти здоровы, кивнул мне в сторону от обозной колонны и сказал:

  - Поговорим.

  Я не возражал и, выехав в степь, спросил:

  - Как ты здесь оказался Светлояр?

  - В Черкасске инквизитора повязали, и при допросе он показал, что за тобой четверо его товарищей выехало, а с ними наемные гультяи из поволжских разбойников. Воинам Христовым была поставлена задача - закрепиться на нашей территории, но больно ты резво в гору пошел, большую популярность себе среди казаков заработал, и решили они тебя сейчас остановить и не ждать распоряжений из Москвы. Разумеется, как только мы про это узнали, я за тобой следом кинулся. Лошадей гнали так, что два раза их менять пришлось и, верстах в десяти от Бахмута, при повороте на объездную дорогу, обнаружили наших наблюдателей, которые за тобой присматривали. Обоим горло перерезали и в придорожных кустах бросили.

  Чермный примолк, а я произнес:

  - Вона как, а я думаю, куда это сопровождение подевалось...

  - Скорее всего, они тебя потеряли, и решили вас с Митяем в Бахмуте перехватить, а видишь, как сложилось, расслабились, подпустили врага близко и погибли.

  - Ну, а инквизиторы меня как нашли?

  - На объездной дороге вас с Митяем чумаки видели, которые к Дону обоз с солью вели. Мы их по дороге встретили и опросили, а перед нами с ними разговаривал некий благообразный святой отец. Вот и обнаружили вас.

  - А мы отбились.

  - Вижу, что отбились. - Химородник перегнулся с седла и распахнул мой полушубок, посмотрел на залитую кровью рубаху, кафтан и амулет, и недоверчиво покачал головой. - Как же ты выжил?

  - Не знаю.

  На всякий случай я решил никому про артефакт не говорить. Чермный все понял правильно, в душу лезть не стал и сказал:

  - Перед Бахмутом в реке отмоешься и переоденешься. Чистую одежду тебе дам.

  - Хорошо, - согласился я.

  - Но учти, - мой основной наставник по фехтованию усмехнулся. - Про схватку расскажешь во всех подробностях.

  - Обязательно.

  Не сговариваясь, мы повернули обратно к обозу. Василь Чермный выслал в степь своих воинов, наверное, надеялся обнаружить отряд с прятавшимся ночью в степи инквизитором, а я в очередной раз прокрутил в голове все минувшие события и пришел к выводу, что в дальнейшем надо быть осторожней.

Войско Донское. Черкасск. 16.02.1710.

  - Ты уходишь?

  Я обернулся и посмотрел на свою невесту Алену Захарову, которая стояла у окна, и на покрытом изморозью мутном стекле окна чертила одной ей понятные знаки и руны. Невысокого роста хрупкая шестнадцатилетняя девушка. Миловидное лицо, щечки с очаровательными ямочками, небольшой прямой носик и роскошные белокурые волосы, локонами спадающие на покатые плечи. Красивая грудь, не смотря на юный возраст, уже ясно различимая под простым, но ладно сшитым платьем темно-коричневого цвета, и стройные ножки, лишь краешком выглядывающие из-под него. Но самое главное во всей ее внешности, это, конечно же, глаза, светло-синие, цвета морской волны, очень умные и добрые, но порой, как я уже успел убедиться, холодные и беспощадные.

   \"Хороша девочка\", - привычно подумал я и, накидывая на себя легкий тулупчик, ответил:

  - Да, ухожу милая. Дела.

  - А можно я с тобой пойду?

  В общем-то, я направляюсь не в самое спокойное место в Черкасске, но девушка будет со мной, так что вполне можно прогуляться вместе.

  - Собирайся, - согласился я, и добавил: - Однако учти, всегда будь рядом, глазки никому не строй и домой не просись. Пока я не решу свои вопросы ты будешь сидеть в сторонке и молчать. Договорились?

  - Так и будет! - Алена кинулась к большому платяному шкафу и, открыв его, спросила: - Как мне одеться?

  - Простенько и без всяких украшений. Жду тебя внизу.

  Покинув комнату девушки, я спустился вниз, присел в пустой горнице на лавку и вспомнил минувшие две недели своей жизни, четырнадцать дней, которые заставили меня на многое посмотреть иначе и немного повзрослеть.

  Пришла щедрая на снег и метели зима, и первый ее месяц пролетел совершенно незаметно. Мне было чем заняться, и оттого дни не замечались. Вроде бы только недавно еще осень была, а тут уже январь. Думал отдохнуть, но куда там, забот становилось все больше, я бегал, как ужаленный, и пытался везде поспеть, ибо время дорого, скоро весна и новый поход, а на хозяйстве оставить некого.

  Ладно, кирпичный заводик, ожидаемая забота. Пока это пресс поставят, да пока печи для обжига сделают, да сколько времени рабочие на расчистку карьера потратят, так что дай боги, первая партия кирпича будет только к августу. Но ведь и помимо моего первого заводика прожектов было немало.

  В частности, картофель, три мешка которого мне без всяких проблем привезли торгующие с Турцией купцы. Как оказалось, там его уже целыми полями высаживают и на урожаи не жалуются. И вот, имеются у меня клубни. А что с ними делать? По весне я покидаю столицу, а кто будет сажать заморские земляные яблоки, учить людей основам картофелеводства и вовремя пропалывать грядки? Кинулся, а поручить это дело некому, так как нет рядом нормального ответственного агрария. Пришлось в срочном порядке писать инструкцию по разведению картофеля и указывать в ней приблизительные сроки посадки, прополки и сбора урожая, а потом искать достаточно грамотного крестьянина, который за небольшую мзду согласился заняться этим делом.

  Только с этой темой закончил, как из Богатого Ключа сообщили, что сделан мой заказ, две стомиллиметровые переносные железные мортиры, каждая весом по девяносто килограмм без плиты. Вместе с Кобылиным и Корчагой я отправился на полигон испытывать это чудо нашего ВоенПрома, и в результате полевых испытаний, одно орудие не выдержало и лопнуло. Хотя стоит признать, что перед этим оно выпустило десять бомб, которые падали точно в цель. Литейщики признали брак, и забрали негодный образец на переделку.

  В тот день, а было это первое февраля, мы с Митяем переночевали у Михаила Кобылина и его дяди, который обосновался в Богатом Ключе, а следующим днем прибыли в Черкасск. После полудня у меня была назначена важная встреча с Моисеем Кацманом, польским ювелиром, которого мне рекомендовали запорожцы как более или менее честного жида, готового купить мои драгоценные камушки и украшения по нормальной цене, В связи с этим я очень торопился.

  Однако в воротах города меня перехватили казаки отцовской конвойной сотни и сопроводили прямо домой. Ну, думаю, где-то я провинился. Вхожу в дом и застаю перед большим венецианским зеркалом батю при полном параде. Новенький темно-синий кунтуш, зеленый кушак, красные шаровары и красные же сапоги. Чуб взбит, в ухе золотая серьга с изумрудом, а сабля на боку, самая дорогая из тех, что у него в запаснике имеется. Рядом с ним мачеха Ульяна, красивая статная женщина, кровь с молоком. Жгучая брюнетка при полном параде, цветастый сарафан, жакет, на плечах персидская шаль, а на груди ожерелье жемчужное. Достойная пара для Кондрата.

  И на их фоне я. Грязный лохматый парень в прожженном кафтане, потертых штанах и стоптанных сапогах. Пропах лошадиным потом и порохом. Взгляд голодный и, как говорили некоторые люди, немного бешеный. Полнейший антипод присутствующим в комнате людям.

  - Ты где шляешься?

  Таким вопросом встретил меня отец.

  - В Богатом Ключе был, - ответил я. - Мортиры испытывал.

  - А то, что сегодня твоя невеста приезжает, забыл?

  - Какая невеста?

  Увлеченный делами и заботами, я действительно напрочь забыл о том, что в Черкасск должен был приехать купец Семен Толстопятов со своей племянницей, а напомнить мне об этом никто не удосужился. В итоге, как водится, заинтересованные в моем браке лица, спохватились в последний момент. Сами-то они, понятно, как на парад, а главный фигурант всех действий и потенциальный жених находится неизвестно где, а когда появляется, то выглядит как черкесский хеджрет, то есть по внешнему виду натуральный бомжара из подворотни, но с отличным конем и очень дорогим оружием, какое себе не всякий князь позволить может.

  Что делать? Батя махнул рукой, мол, плевать, воин он воин и есть. Однако мачеха, женщина по жизни сварливая, спору нет, но хозяйственная и предприимчивая, в покое меня не оставила, подняла на ноги всех, кого только было можно, и через час я преобразился. Меня выкупали в бане, подстригли, обрызгали настоем из приятных пахучих трав, переодели в праздничную одежду, и я стал выглядеть как новогодняя игрушка, хоть на елку вешай. Против того, что со мной делали, я не возражал, ведь как на сложившуюся ситуацию ни посмотри, а Ульяна права, первое впечатление дорогого стоит, да и самому перед потенциальной невестой нищебродом выглядеть было неудобно. В общем, мы успели, и когда во двор заехал санный возок Толстопятого, царицынского главу и его племянницу встречала образцово-показательная семья войскового атамана.

  С Семеном Семеновичем Толстопятовым я уже встречался, мощный мужчина под два метра ростом с густой бородой, старовер с предпринимательской жилкой и большими торговыми связями. А вот Алену видеть не приходилось, и я заранее представлял себе, что это будет самая обычная провинциальная клуша, может быть, даже смазливая личиком, но на голову, определенно тупенькая. При этом словам отца и Лоскута о том, что девушка умна, красива и кое-что понимает в ведовстве, я не верил, так как считал, что эти двое ради каких-то своих целей и политического интереса вполне могут соврать. Но, к счастью для себя, я ошибался и все, что мне было сказано об Алене Захаровой, оказалось правдой.

  Пирушка по случаю встречи друзей и компаньонов, Кондрата и Степана, затянулась за полночь, и переговорить с Аленой в первый вечер мне не довелось. Мы были представлены друг другу, и пока наши более старшие родственники побухивали и вспоминали славные денечки, с тоскливым выражением лица сидели за столом и перемигивались. Зато потом общения было с избытком. Толстопятов занялся своими делами и вместе с батей носился по всему Войску, чего-то там арендовал, кажется, соляные промыслы в районе Миусинского городка и угольную разработку в верховьях Кадамовки, а племянницу оставил в нашем доме на моем попечении. И понеслось! Разговоры, прогулки, посещение праздников, снова разговоры, опять прогулки и гости.

  Так прошло, как я уже сказал ранее, две недели, и для себя я уже определился в том, что с такой девушкой как Алена, можно прожить всю свою жизнь, ибо плюсов в ней было гораздо больше чем минусов. Сначала о хорошем. Она умна, красива, проницательна, начитанна, близка мне по духу, активный по жизни человек и, как мне кажется, будет хорошей матерью. На том, что девушка богата, внимание не заостряю. Для меня это не очень-то и важно, так как я сам о себе могу позаботиться. Теперь о минусах, а их не так уж и мало. Алена скрытна, порой впадает в легкую депрессию, на все имеет свое мнение и слова мужа всегда будет воспринимать как рекомендацию, а не глас хозяина, то есть по \"Домострою\" будущая жена жить не станет. Однако это все не важно, хотя, вне всякого сомнения, в Алене меня привлекли именно плюсы. Незаметно для себя я понял, что влюбился, и потому женюсь на этой девушке в любом случае. Пока я не могу разобраться в себе полностью, и не в состоянии определить степень моей увлеченности белокурой ведуньей. Но я могу слушать ее голос часами, и когда смотрю на нее, то в моем сердце поселяется спокойствие, а душа оттаивает и хочется напевать какую-нибудь веселую мелодию. Что это если не любовь?

  Сегодняшний день должен был пройти как обычно, то есть прогулка по Черкасску, поход в гости, позднее возвращение домой и, возможно, поцелуй на ночь. Вот только сегодня в столицу приехал Харько Нечос, мой будущий компаньон по весеннему походу и предстояло обсудить с ним некоторые важные вопросы, которые отлагательства не терпели. Поэтому я хотел на время оставить Алену на попечение Ульяны и самостоятельно посетить постоялый двор, на котором остановился запорожский атаман, но раз уж невеста желает пойти со мной, то почему бы и нет.

  Ожидание долго не продлилось. Девушка спустилась со второго этажа, на ней была меховая шубка и можно было видеть только ее личико и сияющие глаза. Мы вышли на улицу, я галантно предложил ей свой локоть и мы направились на постоялый двор, расположенный на другом конце Черкасска. Конечно, был бы я один, то туда-сюда быстро обернулся, но рядом со мной находилась Алена и потому мы никуда не спешили, шли по заснеженным улицам, раскланивались со знакомыми людьми и вели неспешную беседу.

  - Скоро мы с дядей уезжаем, - сказала девушка.

  - Но весной мы обязательно встретимся, милая.

  - Ты говоришь милая так, как будто я уже твоя невеста.

  Посмотрев на Алену, я заметил в ее глазах смешинки. И обхватив девушку за плечо, на миг легонько прижал ее к себе, поймал взгляд синих глаз, и вполне серьезно спросил:

  - А разве это не так?

  - Все так, просто хотелось тебя немного подразнить, а ты шуток не понимаешь.

  - Смотри, я тоже могу пошутить.

  - Например?

  - Схвачу тебя, перекину через седло и увезу куда подальше.

  По всей направленности разговора, девушка была должна ответить какой-нибудь колкостью. Однако она промолчала, я вновь посмотрел на нее и заметил, что она смотрит на переулок, ведущий к майдану. Перевел взгляд дальше и увидел одного из черкасских попов, который мирно беседовал с пожилой казачкой, наверное, своей прихожанкой. Все понятно, Алена опять увидела священнослужителя в рясе, и в такие моменты, в ее глазах легко читаются только два чувства, незамутненная ничем ненависть и желание уничтожить противника. Я наблюдаю за подобным эмоциональным перепадом уже не в первый раз и оттого спокоен. Все пройдет, и хотя я не до конца понимаю причин ее злобы на служителей христианского культа, думаю, что моей любимой есть, за что их ненавидеть.

  - Спокойно, милая.

  Я вновь прижал к себе невесту и повел ее дальше по улице. И когда мы удалились от священника, полноватого лысого дядьки, который не обратил на нас совершенно никакого внимания, Алена вновь расслабилась и выдохнула:

  - Выродки!

  - Почему ты их так ненавидишь?

  - Наверное, по той причине, что боюсь их. С детства меня мать наставляла, что необходимо прятаться от людей в черных рясах и постоянно ожидать от них подвоха, и этот страх настолько крепко засел во мне, что ничем его вытравить не получается.

  - Фобия, однако.

  - Не знаю, что такое фобия, но я их ненавижу, презираю и боюсь.

  - А твоя мама, она тоже ведуньей была?

  - Нет, - Алена покачала головой. - Прабабушка и бабушка были, а мама свой талант душила, как могла, и в церкви времени проводила больше чем дома. Сама всю жизнь в страхе прожила, и меня им так опутала, что до сих пор избавиться не могу.

  - А чего же она тогда боялась, если была хорошей прихожанкой?

  - На ее глазах мою прабабушку сожгли. Может быть, слышал про дело старицы Алены?

  - Соратница Степана Тимофеевича Разина?

  - Она самая. Ее инквизиторы после пыток на городскую площадь вытащили и в деревянном срубе сожгли. Мама с бабушкой тогда затаились и год в подвале у верных людей жили. Потом мама осталась одна, деваться ей было некуда, но она встретила папу, и все в ее жизни изменилось к лучшему. Отец про маму все знал, но он никого и никогда не боялся, выправил для нее новый паспорт, а затем женился на ней. Кажется, вот оно счастье, дом полная чаша, любимый и добрый муж, и никто тебя не ищет. Но счастье недолговечно. Сначала отец пропал, двинулся с караваном на Хиву, и не вернулся, а затем мама от страха перед инквизиторами заболела и умерла.

  - Инквизиторы, это да, просто так их не забудешь.

  Алена остановилась, посмотрела на меня и спросила то, о чем раньше никогда не спрашивала, хотя мы переговорили с ней об очень многом:

  - Лют, а правда, что ты с ними дрался?

  - Да.

  - И ты убил троих выродков рода человеческого?

  - Только двоих, а третьего Митяй Корчага подстрелил. А ты откуда про это знаешь?

  - Дядя рассказал, когда из Черкасска уезжал, а с ним твой отец поделился. Я думала, что этим он тебе цену набивает, но ты молчал, и я решила сама спросить.

  - Значит, мне еще и цену набивают?

  - Конечно. Я невеста завидная, красивая, богатая, и со связями, так что не за каждого пойду.

  Девушка снова повеселела, тему инквизиторов решила не развивать и, вернувшись к ничего не значащей смешливой пикировке, мы подошли к одному из постоялых дворов, которые с недавнего времени стали активно строиться в столице Войска Донского. Нас здесь уже ожидали, и доверенный казак Нечоса, в обход общей трапезной, проводил нас на второй этаж заведения. Именно там проживали и столовались особо состоятельные гости, и вскоре я увидел запорожского атамана, который сидел за широким столом в компании еще трех кряжистых мужчин лет под тридцать, по виду казаков. Приветствия, недоуменные взгляды всех присутствующих на Алену, которую я усадил за соседний стол, откуда она не могла слышать, о чем говорят серьезные мужчины, и начинается сам разговор, ради которого мы и сошлись в этом месте.

  - Это, - Харько кивнул на казаков рядом с собой, - атаманы, желающие поучаствовать в нашем походе на юг, Александр Межа, Кирьян Волдырь и Зиновий Бурсаченко. Все люди проверенные и в бою не подведут. За это я ручаюсь.

  - Будем знакомы, атаманы-молодцы, - я посмотрел на каждого представленного мне атамана и, ничуть не смущаясь того, что я в этой компании самый молодой, продолжил: - Про меня вы все знаете, а я про вас ничего, поэтому не обессудьте, но хотелось бы услышать про ваши дела и про то, сколько с вами людей.

  - Имеешь на это полное право, Никифор, - сказал Межа. - У меня полсотни отличных хлопцев, готовых драться хоть с кем. А сам я уже пятнадцать лет в походах. Был на Кавказе, против шведов воевал и ляхов рубил, а последнее место службы, личный охранный полк молдавского господаря Дмитрия Кантемира.

  - Знатно, но почему покинули Молдавию?

  - Деньги, - Межа пожал плечами. - Господарь пожадничал, жалованье располовинил, и мы ушли обратно на Сечь.

  - Понимаю.

  Следующим рассказал о себе Кирьян Волдырь:

  - В прошлом беглый кандальник. В войну с Россией в армии Мечетина был, показал себя хорошо, стал сотником. Сейчас со мной сорок человек из тех, кто себя в мирной жизни не нашел. Все с Тамбова, крестьяне и лесовики, но про дисциплину знают, и в боях себя показать успели.

  - Ты с Харько на Сечи повстречался?

  - Да.

  - А как там оказался?

  - Когда с императором Алексеем мир заключили, мы к запорожцам подались. Думали, для нас дело найдется, а как оказалось, никому наша помощь и умения не требуются.

  - Хорошо, Кирьян. Ты с нами, но учти, чуть, что-то не так, спрос с тебя.

  - Знаю, Нечос объяснил.

  Волдырь замолчал и после него слово взял Зиновий Бурсаченко, некогда кошевой атаман, а сейчас вожак вольного отряда:

  - Чтобы было понятно сразу, - сказал он. - У меня нелады с Костей Гордеенко, и потому я здесь, а не на берегах Днепра. Со мной сотня верных казаков, все сечевики. Ваши правила знаю, и принимаю их без всяких условий. А если тебя Никифор интересует, где я воевал и какие за мной дела, то батю своего спроси, он за Зиновия Бурсаченко слово скажет.

  - Вот и хорошо, атаманы. Мы все познакомились, и теперь давайте думать, куда наших казаков направим. Всего, за вами, вместе с отрядом Харько, четыре сотни воинов, восемь расшив и несколько мелкокалиберных пушек. Это сильный отряд. К нему добавим мои две сотни казаков, три расшивы и пару мортир, и получается войско, побольше чем у Разина было, когда он к персам в гости ходил. Правильно?

  - Да. Все так.

  Это сказал Нечос и я спросил его:

  - Куда пойдем, идеи имеются?

  - А чего тут думать, опять в Астрабадский залив и снова там шороху наведем.

  - Вы тоже так думаете?

  Я посмотрел на трех других атаманов, они переглянулись, и ответил Межа:

  - Если один раз хабар взяли, то и на другой раз возьмем. Только в этом походе не Гяз захватывать станем, а Астрабад.

  - А ты что, не согласен?

  Харько напрягся, а я вытащил из-за пазухи мапу Хвалынского моря и, прижав ее пустыми кружками к столешнице, сказал:

  - Давайте рассуждать здраво, атаманы. Про наш удачный прошлогодний поход знают все, кто интересуется этой военной кампанией, и коли так, то в этом году в Астрабадский залив пойдем не только мы, но и другие вольные отряды. Значит, нам там делать нечего, тем более что персы будут настороже и, наверняка, стянут к Астрабаду регулярные войска.

  - Верно говоришь, - согласился Нечос и, подмигнув мне, поторопил: - Не томи, продолжай.

  - Теперь смотрим дальше. Астара и Ардебиль разграблены армией Кумшацкого, и хотя там еще есть что взять, соваться туда тоже не следует. Дербент и Баку будут атакованы в этом году, и нам туда тоже не надо. Анзали и Мурд-аб атаманы Ярцев, Петров и Козлов почистили. Решт сильно укреплен и находится слишком близко к месту боевых действий. И получается, что все эти города отпадают сами собой.

  - И куда нам податься?

  - Так есть же карта, - я начал водить пальцем от Решта до Астрабадского залива, и проговаривать названия поселений вдоль береговой черты: - Дакке, Ленгеруд, Лахиджан, Мар-Ку, Хуремабад, Алиабад, Гераз, Амоль, Махмудабад, Мешед-и-Сар и Сари. Каждый из этих приморских городков богат, а прикрыт слабовато, и именно они наша цель.

  - Знать бы еще, какой кусок самый жирный.

  Эти слова сказал больше всех озадаченный Бурсаченко, как я думаю, из-за конфликта с Гордеенко, мечтающий о добыче больше всех нас вместе взятых. И понимающе хмыкнув, на вопросительные взгляды атаманов, я продолжил:

  - Есть два самых лучших куска. Первый, города Гераз и Амоль, расположенные один от другого на расстоянии в пятнадцать километров. Гераз это так, порт без серьезных причалов, но, не взяв его, нельзя без препятствий пройти вверх по реке и овладеть Амолем, рядом с которым имеются железные и угольные разработки, а также огромные сады цитрусовых. Кроме того, в городе имеется оружейный завод и несколько больших купеческих складов. Вот там-то, дуван будет такой, что Гез покажется бедной и нищей деревенькой.

  Атаманы впились глазами в синюю черту на карте, которая обозначала реку Гераз, и Нечос спросил:

  - А вторая цель?

  - Еще более богатая и серьезная. Город Сари в двадцати километрах от берега. Населения больше двадцати тысяч человек, сильная стража и крепкие стены. Однако много добра, город торгует табаком, чаем, рисом и хлопком, и при хорошем подходе, мы его возьмем, в этом я уверен.

  Никифор, а откуда ты все это знаешь? Наверное, отец подсказывает?

  Нет, Харько, все гораздо проще. Я умею слушать людей, а они многое могут рассказать.

  Участники грядущего похода тихонько заспорили, и в итоге мы сговорились на том, что идем на Амоль и Гераз, а Сари, хоть и жирная добыча, но пока не для нас. Сбор всех отрядов был назначен на конец апреля в Царицыне. После этого предстоял спуск по Волге до Астрахани, сбор сведений о намерениях других вольных отрядов, и окончательное решение по цели похода. Старшим атаманом в нашем войске по-прежнему оставался Харько Нечос.

  - Ну, до встречи, браты-атаманы, - я встал, и напоследок добавил: - Ни одному человеку не говорите, куда мы идем. Сами понимаете, про нашу цель никому знать не надо, а то от хвостов отбиваться придется, да и персидские шпионы не спят.

  Меня заверили, что все присутствующие будут немы как рыбы и, понадеявшись на здравый смысл моих компаньонов, которые произвели на меня самое хорошее впечатление, забрав Алену, я покинул постоялый двор и направился домой. Пока шли, снова говорили обо всем и ни о чем, военной темы и православия не касались, и в эти полчаса, пока мы прогуливались по Черкасску, я был одним из самых счастливых людей на земле.

  Вот мы и дома. Посмеиваясь и перешучиваясь, входим в горницу, и здесь, от мачехи Ульяны, которая держит за руку младшего брата Георгия, узнаем не очень приятную для нас обоих новость. От отца прибыл посыльный казак с известием, что сегодня ночью он и Толстопятов возвращаются в Черкасск, а уже завтра купец отбывает обратно в Царицын, и племянница, конечно же, с ним. С одной стороны, без Алены будет тоскливо, прикипел я к ней, а с другой у меня опять появится свободное время для своих дел. Так что сейчас провожаю любимую девушку в дорогу и возвращаюсь к мортирам и, вновь появившемуся в Черкасске ювелиру Моисею Кацману.

Россия. Москва. 15.05.1710.

  Немногим более года прошло с того дня, как Алексей Петрович Романов надел на себя корону императора, и за это время он стал совершенно другим человеком. Куда подевался тот нескладный и часто болеющий юнец, которого мог безнаказанно унизить практически любой фаворит прежнего государя? Он исчез, его не стало, и вместо него на свет появился высокий и статный молодой мужчина с уверенным и суровым взглядом. И теперь даже покойный отец, случись такое чудо и восстань он из гроба, с большим трудом узнал бы своего сына, настолько тот изменился.

  Именно такие мысли витали в голове командира нового лейб-гвардейского Коломенского полка, генерал-майора Ивана Григорьевича Суворова, который шел за молодым императором мимо ровных батальонных коробок составленных из солдат и офицеров его полка.

  Дзан-г! Дзан-г! Гремят по брусчатке подкованные каблуки государевых ботфорт. Император идет вдоль строя и смотрит на \"своих\" гвардейцев, которые готовы выполнить любой его приказ. И от вида русских богатырей, которые пожирают его преданным взглядом, в нем появляется дополнительная уверенность в своих силах и он знает, что ему все по плечу. Блестят штыки, новенькие зеленые мундиры отглажены как никогда, черные высокие сапоги надраены, парики напудрены, косицы уложены как положено, а лица коломенцев гладко выбриты.

  Дзан-г! Дзан-г! Полковой строй остается позади. Государь и сопровождающие его лица, всего три человека, выходят на край недостроенного плаца, и останавливаются у огромных куч округлого булыжника, который после недавнего весеннего дождя поблескивает на солнце чистыми серыми боками. Алексей поворачивается к Ивану Григорьевичу, в молчании смотрит на него, а затем крепко обнимает и, отпустив, говорит:

  - Молодец, генерал! Не зря про вас говорят, что вы, Суворовы, потомственные воины. Только ты и, может быть, еще пара человек во всей нашей армии, смогли бы такое сделать, всего за полгода сформировать отличнейший полк. Рассказывай, как это у тебя получилось.

  - Государь, - несколько смутившийся сорокалетний генерал, пожимает плечами, - все просто. Как только получил твой приказ, так сразу начал действовать. Занял Северные казармы в Смоленске, привлек самых деятельных людей, каких только знал, и начал набор воинов. Армия сокращалась, и нехватка офицеров восполнилась сама собой, тем паче, что в гвардейский полк я отбирал только наилучшие кадры. А с солдатами еще проще, почти сто тысяч человек в родные деревеньки уходило, так что выбрать среди них две тысячи подготовленных здоровяков-ветеранов было не так уж и трудно.

  - Ну, а с интендантами как управился?

  - Ваше Величество, Алексей Петрович, ведь я же в прошлом генеральный войсковой писарь, так что все уловки тыловых крыс и воров не понаслышке знаю. Где-то пригрозил, на кого-то надавил, а других, особо наглых, в Преображенский приказ отправил.

  - Дважды молодец, генерал, все правильно сделал. Полком я доволен, а посему приказываю, - император повернулся к своему секретарю капитану Филиппову. - Пиши Андрей. Каждому рядовому по чарке вина и рублю. Ротным офицерам по двадцать рублей, батальонным по пятидесяти, а генерал-майору Суворову пятьсот.

  - Благодарю государь.

  Иван Григорьевич снял треуголку и поклонился, а Алексей указал на сурового мужчину лет тридцати с косым шрамом через всю правую щеку, который был вместе с ним на плацу, но до сих пор не проронил ни слова.

  - Вы знакомы?

  - Да, - ответил генерал, - я знаю капитана Федорова, и буду рад продолжить знакомство с таким достойным и храбрым офицером, который очень хорошо показал себя в арьергардных боях на Смоленском тракте. Капитан должен стать офицером моего полка?

  - Нет, Иван Григорьевич, хотя он будет носить форму коломенцев. Капитан Федоров начальник личного императорского отряда, который занимается выполнением моих особых распоряжений.

  - Я слышал об этом подразделении, которое уже успело перепугать всех воров и мздоимцев в государстве.

  - Тогда ты должен понимать, что ими многие будут интересоваться, и порой, за помощью станут обращаться к тебе. Понимаешь, к чему я веду?

  - Да, Ваше Величество, понимаю, и каждого, кто обратится ко мне за информацией о людях капитана Федорова, я прикажу хватать и отправлять в Преображенское.

  - Нет, их не хватать надо, а принимать от них подношения и сообщать об интересе капитану, который, так же как и твой полк, будет постоянно находиться рядом со мной, в Коломенском.

  - Уяснил.

  - Вот и хорошо. Ступай к своим солдатам, Иван Григорьевич, и начинай заселяться в новые казармы, которые сразу за дворцом построены. На обустройство тебе два дня, а после этого сменишь семеновцев и возьмешь на себя всю охранную службу.

  - Слушаюсь!

  Четким строевым шагом, генерал-майор направился к полку, а император, дождавшись, пока Суворов удалится, обратился к Федорову и Филиппову:

  - Что скажете, капитаны? Как вам новый полк?

  - Хорошие воины, - ответил секретарь.

  - Ветераны, - Федоров, тоже был немногословен, и одним словом сказал все, что хотел.

  - Ну, что же, в таком случае возвращаемся во дворец, дел сегодня еще много.

  Император направился к старому Коломенскому дворцу, в котором он обосновался вместе со своей, пока еще только любовницей, Ефросиньей Фроловой, на постоянной основе. Но, пройдя вдоль куч булыжников, государь увидел неприглядную картину. В большой мелкой луже лежал оборванный пожилой мужчина, который был сильно избит, а над ним возвышался крепкий курчавый молодец в сюртуке, и с кнутом в руке.

  - В чем дело!?

  Голос Алексея Петровича был полной неожиданностью для обоих людей, и реакция каждого из них была разной. Парень в сюртуке вздрогнул, узнал императора, и угодливо поклонился, а оборванец повел себя совершенно спокойно, встал и злорадно ухмыльнулся в сторону своего мучителя.

  - Государь спрашивает, в чем дело!? - Вперед выступил Федоров. - Отвечать! Эй, ты, с кнутом, бросай свою игрушку и говори!

  - Ваше Величество, - курчавый парень выронил из руки кнут, упал на колени прямо в грязь и завыл, - не вели казнить! По приказу начальника строительства нерадивого работника бил, и случайно тебе на глаза попался.

  - Это так?

  Алексей посмотрел на избитого оборванца, а тот не стушевался и, поклонившись в пояс, сказал:

  - Врет он все, Твое Величество. Нас из-под Рязани на стройку пригнали, булыжником Коломенское мостить, а тут совсем беда. Кормят плохо, одежду не дают, а живем мы в сырости и оттого много болеем. Из ста человек, кто сюда из рязанских земель по осени пришел, нас только три десятка и осталось.

  - А с остальными что произошло?

  - Многие по зиме померли или обморозились и были отправлены домой. И как не стало мочи терпеть, я решил к тебе на поклон пойти. Узнал, что ты сегодня на новом плацу солдат смотреть будешь, и побежал из барака, а Яшка, холоп нашего начальника, за мной кинулся и, понятное дело, догнал. Защити от воров и извергов, надежа-государь! Христом-богом тебя молю!

  - Не верьте ему! - выкрикнул надсмотрщик. - Это ложь!

  - Молчать!

  Сказав это, самодержец задумался о том, что ему делать в этой ситуации, которая для него была ясна и прозрачна. Строитель не врет - это факт, и если бы имелось свободное время, можно было поступить по примеру покойного батюшки, то есть самолично пройтись по стройке и, отловив нескольких воров, сломать об их спины пару крепких палок. Но что с этого толку? После экзекуции воровство не прекратится, а он не может быть во всех уголках необъятной России. Да и тратить половину дня на то, чтобы навести порядок хотя бы на одном строительстве, для него слишком расточительно. Однако и оставить данный случай без всякого внимания, тоже нельзя, и вновь направляясь во дворец, император бросил за спину:

  - Федоров, разберись. Немедленно! Воров повесить, а дабы строительство не остановилось, на их места назначай заместителей.

  - Будет сделано!

  В здание старого Коломенского дворца, сопровождаемый лишь одним секретарем, император вошел через десять минут. И первым человеком, которого он принял в своем кабинете, был его новый придворный лейб-медик Дмитрий Тверитинов, прекрасный знаток медицины и очень хороший аптекарь, знающий свою профессию гораздо лучше любого заморского лекаря.

  - Что скажешь?

  Алексей Петрович посмотрел на лейб-медика, и тот, слегка поклонившись, ответил:

  - Ваше Величество, рад вас обрадовать тем, что Ефросинья Фролова не больна.

  - А тошнота откуда?

  - Это беременность.

  Сердце Алексея дрогнуло. Он вскочил с места и спросил Тверитинова:

  - Где сейчас Фрося?

  - Она отдыхает, и ее лучше не беспокоить.

  - Хорошо, подожду до вечера.

  - Государь, да не переживайте вы так. Здоровье у девушки хорошее, и патологий не обнаружено, так что через шесть месяцев мы поздравим вас с первенцем.

  - Ой, хорошо бы, - разрешая Тверитинову покинуть свой кабинет, Алексей взмахнул рукой, но врач остался на месте, и он задал вопрос: - Что еще?

  - К милости твоей взываю, государь, и о заступничестве молю.

   \"И этот туда же\", - подумал Алексей и спросил:

  - В чем беда?

  - По приказу патриарха Стефана, вчера был схвачен мой лучший ученик молодой цирюльник Фома Иванов. Сейчас он находится в колоднической палате при патриаршем дворе и подвергается жесточайшим пыткам, а не сегодня, так завтра, и меня схватят.

  - А есть за что?

  - Патриарх считает, что имеется, ибо мы с учениками уверены в том, что церковь слишком много власти загребла, пастыри лживы и стяжают земные богатства, монахи захребетники и дармоеды, объедающие страну, а церковные обряды, целование икон и другие, являются причиной многих болезней. Батюшка твой говорил, что ныне у нас повольно всякому, кто какую веру изберет, в такую и верить. И еще он утверждал, что всего превыше просвещение народа. А на деле получается, что это не так?

  - Ты Дмитрий батюшку покойного не вспоминай и его авторитетом на меня не дави. Он много чего говорил, и в частности, что хулители веры наносят стыд государству и не должны быть терпимы, поелику подрывают основание законов. И в \"Воинских артикулах\" записано, что смертью наказывается тот, кто на еретика и богохульника не доносит. Вот и получается, что вроде бы, в чем-то ты прав, а по сути, есть мерзкий богоотступник, которому самое место на костре.

  - Значит, не будет мне заступничества?

  Алексей посмотрел на поникшего лекаря, и принял решение:

  - Заступлюсь за тебя и твоего ученика, но вы должны прилюдно покаяться и три дня простоять на коленях перед иконами замаливая свои заблуждения.

  - Но внутри, в душе своей, - Тверитинов ударил себя в грудь, - мы все равно будем знать, что правы.

  - Так я тебе про то и говорю. Верь, во что пожелаешь, но молчи и не выпячивай свои идеи. Возможно, настанет день, и они будут востребованы, и очень может быть, что случится это еще при моей жизни. Ну, а если ты ошибаешься, то гореть тебе в геенне огненной за твои речи и убеждения.

  - А ты сам как считаешь, государь, есть за мной правда или нет?

  - Опасные вопросы задаешь, доктор. Не по чину они тебе, но ты меня сегодня порадовал и я отвечу. У каждого своя правда, и я надеюсь на то, что вера православная сможет избавить себя от корыстолюбцев и провести грамотную реформу своей структуры.

  - Благодарю за разъяснение, Алексей Петрович.

  - Вот и ступай.

  Медик вышел, а император сделал себе пометку в блокнотик, обязательно переговорить с патриархом о судьбе Фомы Иванова, и вызвал Филиппова. Секретарь появился сразу же. Он подошел к столу, положил на него депеши и самые важные бумаги, присланные из Сената на подпись и, отодвинув в сторону один запечатанный черной сургучной печатью пакет, произнес:

  - Письмо с Дона, от войскового атамана Кондратия Булавина.

  Кивнув головой, Алексей отпустил секретаря, вскрыл пакет, достал письмо и, прочитав его, впал в легкую меланхолию. Независимый донской атаман сообщал о том, что на его сына Никифора было совершено покушение и, вне всякого сомнения, за убийцами стояла православная церковь, а точнее Протоинквизиторский приказ и его глава архимандрит Пафнутий. Далее, Булавин писал, что рассматривает это прискорбный случай как попытку порушить мир между Россией и Доном, и просил императора держать на привязи своих бешенных псов, а если он не в состоянии этого сделать, то пусть позовет на помощь соседа, который живо их в клетку загонит. В самом конце послания шла приписка-напоминание, что на Дону нужен постоянный представитель российской дипломатической службы, который бы и занимался решением всяких неурядиц между двумя государствами.

   \"Нет, определенно, проблему церкви надо решать\", - подумал император. После чего встал, покинул свой кабинет и сказал Филиппову:

  - Вели готовить выезд, едем на патриарший двор. И вызови ко мне Шафирова со списками своих самых лучших и толковых людей.

Астрахань. 28.05.1710.

  Максим Кумшацкий встал посреди огромного походного шатра, который ранее принадлежал ардебильскому наместнику, поднял кубок с вином и произнес:

  - За нашу удачу и победу!

  - За победу и удачу!

  Собравшиеся в шатре полковники регулярной донской армии и приглашенные гости, вроде меня, поддержали командарма, и выпили за завтрашний день и начало похода. После этого Кумшацкий сел рядом со мной и, понизив голос до полушепота, сказал:

  - А ты хитрец, Никифор.

  Командующий Каспийской армии уже был в легком подпитии, всех вокруг считал друзьями и находился в том состоянии, которое арабы называют \"птичка\", то есть его вот-вот пробьет на песни, а пока он желает поговорить. Я не против, сам пару кубков вина пропустил, и меня распогодило, так отчего бы и не покалякать с уважаемым человеком.

  - И почему ты решил, что я хитрец, дядька Максим?

  - А потому. Все вольные атаманы еще три дня назад в море вышли, за добычей торопятся, а ваш отряд чего-то ждет. Значит, вы свой план имеете и, зная твою дотошность, могу предположить, что за добычей ваша флотилия пойдет не туда, куда все.

  - Ну, это не хитрость.

  - Э-э-э, нет, именно хитрость. Ведь ты понимаешь, что персы как узнают, где казаки высадились, так все свои силы туда направят, а тут вы, раз, и захватили никем неприкрытый город. Верно ли я рассуждаю?

  - Все так.

  Хитрить я не стал, нужды в этом не было, а Кумшацкий сказал правду, наш отряд задержался в Астрахани преднамеренно.

  - И когда вы выходите?

  - Сразу после вас, дядька Максим, только вы вдоль западного берега пойдете, а мы вдоль восточного.

  - А куда нацелились? - Я промолчал и только плечами пожал, а Кумшацкий хмыкнул, и сказал: - Ну, бывай, Никифор.

  Атаман встал и снова вышел в круг. Видимо, намечалось пригласить музыкантов и певцов. Душа уходящих в поход казаков требовала продолжения банкета, а мне стало скучно и, не привлекая к себе внимания, я покинул шатер, и вышел на свежий воздух. Шум, гам, свет десятков лампад, звяканье кубков и веселые выкрики остались за спиной, а я немного постоял на месте и через лагерь Каспийской армии, направился к Волге.

  Вокруг, куда ни посмотри, сотни костров, вокруг которых сидят казаки, бурлаки и астраханские солдаты, как и атаманы в шатре, за чаркой вина. Вскоре все эти люди, и их более десяти тысяч, сядут на расшивы и бусы, и направятся в сторону Дербента. Там они высадятся на берег, соединятся с отрядами терских казаков и ватагами вольных атаманов, а затем начнут штурм города. И сомнений в том, что он будет взят, ни у кого нет. Стены древней приморской цитадели давно не ремонтировались, пушки все старые, припасов мало, а гарнизон состоит из не самых лучших персидских войск и ополченцев, которые готовы открыть ворота крепости за небольшое вознаграждение и гарантии собственной неприкосновенности. Так что прав был древний военачальник, сказавший о том, что он может въехать в любой город на осле, который нагружен мешками с золотом.

  Итак, Дербент падет в любом случае, а после этого Кумшацкий двинется на юг, в Кубинское ханство, где по-прежнему правит Каиб-султан, разоритель Терека, который готов покинуть своих подданных и бежать в Баку. Он думает, что его прикроет персидская армия, идущая на север из внутренних провинций, но он ошибается. Никто ему не поможет, и спрятаться от казаков ему не удастся. Ведь Каспийская армия идет в наступление не сама себе, а при помощи и поддержке дагестанских горцев Чолук Сурхай-хана Казикумыкского. В то время когда армия персов двигается медленно и вынуждена часть своих сил направить на запад, в Мосул, туда, где пару месяцев назад восстали племена курдов-суннитов. В общем, у Кумшацкого сотоварищи имеются все шансы на победу, и дай ему боги удачи и разумения.

  Вот такие расклады по Каспийской армии, а что касается нас, то наш отряд, как и планировалось ранее, двинется на Гераз и Амоль. И пока собравшиеся в отдельное войско вольные ватаги гулебщиков будут штурмовать Астрабад, который они, скорее всего, возьмут, мы обделаем свои дела немного западнее и, месяца через полтора-два, спокойно вернемся в Астрахань. А здесь нас уже будут ожидать приказчики моего будущего родственника Семена Толстопятого, с которым я заранее договорился насчет сбыта добычи и трофеев по справедливой цене.

  За размышлениями о прошлом, настоящем и будущем, я покинул лагерь Каспийской армии, прошелся по степи и оказался в нашем расположении. Проверил караульных, удостоверился в том, что все в порядке, подсел к огню и заварил себе настой из смеси трав, который мне невеста в дорогу дала. Посидел минут пять, поворошил палкой уголья, сделал пару глотков пахучего терпкого напитка, вслушался в отдаленные звуки гульбы, которая доносилась от большого лагеря, и вновь вернулся к своим многочисленным делам и вопросам, которые меня донимают.

  Итак, вопрос первый. Почему молчит дух Кара-Чурина Тюрка? При этом моя левая ладонь машинально прикоснулась к груди, на которой висел артефакт. Я прислушался к себе и не ощутил от кусочка металла даже намека на то, что в нем есть жизнь. Вот уже более полугода амулет всегда со мной, а подвижек нет, он молчит. Так может быть, дух спит, и его необходимо снова кровью будить? Нет, вряд ли. Кое-что про сверхъестественные сущности я уже знаю и понимаю, что Кара-Чурин очень силен и как только он проснулся, заснуть ему уже не судьба, по крайней мере, до тех пор, пока вместилище его души и разума находится при мне, его потомке. Но тогда почему он не желает общаться? Причин много, а какая из них верная, я не знаю. Ведь может так статься, что дух попросту брезгует общением со мной? Все может быть, а этот вопрос тянет за собой многие другие и заводит в такие дебри, что лучше не влезать, так что тему амулета пока оставлю в покое.

  Перехожу ко второму вопросу. Когда я вернусь из похода за море, скину добычу и по зиме женюсь (в том, что все в моей жизни будет именно так, я ничуть не сомневался), на что мне потратить свою энергию? Приоритет, конечно же, война. Однако и других вариантов достаточно много, и какой наилучший, гадать можно сколько угодно и именно этим я и занимаюсь уже целую неделю.

  Можно снова попытаться стать прогрессором. Но только для меня это скучно, и придется зависеть от очень многих людей, изобретателей, кузнецов, литейщиков, донских чиновников, Тайной Канцелярии и так далее. Значит, эта ветка моего развития отпадает, хотя что-то по мелочи всегда можно внедрять в массы, дабы жизнь становилась легче, а наше государство крепче.

  Далее. Торговля. Семен Семеныч Толстопятов обещал помочь в этом направлении, если я решу снарядить обоз на запад и север, или караван на восток и юг. Так что, торговый вариант вполне реален, тем более что его всегда можно совместить с военным походом. Например, на Хиву. Помнится, в \"реальности Богданова\" туда был направлен отряд князя Александра Бековича-Черкасского, и благодаря предательству его там уничтожили. Теперь же, можно сходить поторговать, спровоцировать конфликт, подставить свой караван, в котором почти ничего не будет, и в отместку за это ограбить столицу тамошнего хана. Правда, для этого с собой придется взять хотя бы три тысячи казаков, и если в этом году для меня это невозможно, то в следующем, собрать тридцать сотен жадных до боя воинов реально. Ладно, буду думать над этой темой.

  Что еще меня влечет? Пожалуй, что путешествия. Я вполне могу себе позволить поехать во Францию или Польшу, в Данию или Англию. Было бы интересно посмотреть на жизнь Европы. Но с другой стороны, а чего я там не видел? Вшей с блохами на давно немытых телах заносчивых аристократов в надцатом поколении, париков, буклей, пидорских чулков или деревянных башмаков? Нет уж, как подумаю об этой клоаке, которая считает себя просвещенной, так всего воротит, ибо восемнадцатый век это отнюдь не двадцать первый, и Европа пока еще не рай для туристов. Вот в Москву бы скататься, это да, было бы неплохо. Но, к сожалению, это опасно, а значит, путешественник из меня тоже не получается.

  В общем, вот такие меня посещали мыслишки, которые были прерваны появлением нескольких голых и мокрых казаков, прибежавших от Волги. Что за чепуха!? Взрослые серьезные люди, а носятся посреди ночи голышом. Сейчас узнаем, что происходит.

  К моему костру, с ворохом одежды в руках, подбежал Сергей Рубцов, и я спросил его:

  - В чем дело?

  - Д-д-д-д, да понимаешь Никифор, - постукивая зубами и одеваясь, ответил Рубцов. - Один из наших казаков вечером историю рассказал про клад Разина, мол, его батя знал, где схоронок находится, и место расписал подробно. А мы посидели, подумали, и решили, что место, где мы сегодня стоим, подходит как нельзя лучше. Вот и решили пошукать.

  - Среди ночи?

  - Так клады лучше всего ночью искать. Это общеизвестный факт.

  - И как успехи?

  - Как видишь, мы с пустыми руками. Берег на полкилометра прочесали и ничего не нашли. Только замерзли и ноги ракушками изрезали.

  - Понятно.

  Рубцов оделся, подвинулся поближе к костру, протянул к нему большие сильные руки и сам задал вопрос:

  - Никифор, а ты чего про клад Разина думаешь?

  - Ничего, Сергей. Историй про это могу с десяток рассказать, но где он, я даже предполагать не стану. Некогда мне кладами голову забивать, я о будущем думаю.

  - Странный ты человек, атаман. Необычный...

  - Чего так?

  - А ты вокруг посмотри и сам все поймешь. Никто на свою жизнь не загадывает и далеко идущие планы не строит, ибо все мы под богом ходим и судьба наша в руке Господа. А ты не таков, все прикидываешь, много думаешь и разные варианты перебираешь.

  - Так разве это плохо?

  - Наоборот, хорошо. Просто ты не такой как все.