Что ж, это и в самом деле так, — развел руками Бенджамин. — Ложная скромность тут не поможет.

Джордж выглядел озадаченным.

— Ты можешь жениться на сотне других, и Сюзанна тоже может выйти замуж за какого-нибудь политикана, стать важной леди, сама речи произносить, но все равно ты останешься главным событием в ее жизни.

Джордж даже покраснел. Таким я его еще не видела.

— А ведь она права, — совершенно серьезно обратился вдруг к Джорджу повзрослевший Бенджамин.

— И что мне теперь прикажете делать? — спросил Джордж.

— Ага, попался! — сценически зловеще взвыл Бен.

Я все думаю, думаю… И прихожу к такому выводу: невозможно понять действия, пока не увидишь его результат.

Толчком послужила эта конференция. Когда Джордж туда собрался, меня тошнило от отвращения. Потом оказалось, что он делегат от мусульман, евреев и христиан. Еще не легче. Уж не знаю, как он это умудрился. Но и это еще не все: Джорджу предстояло представлять интересы социалистов, марксистов и деловых кругов. По их убедительной просьбе.

Меня на конференцию не приглашали. Бенджамин там был, рассказывал мне. Сначала он заявил, что лучше сдохнуть, чем туда ехать. Но не сдох. Вернулся и очень подробно все реконструировал. Потом я размышляла и домышляла сама.

Бен сказал, что Джордж был звездой мероприятия, намекнул, что он и там переспал с какой-то делегаткой. Сюзанны в числе делегаток не было. Если бы я спросила Джорджа, он бы сказал мне, но я не стала спрашивать. Хватит с меня.

После конференции наш дом стал популярен. Вести из разных стран, гости с разных концов планеты. Джордж и сам может поехать теперь куда угодно, и его везде примут. Все без устали повторяют, что он там выступал, убеждал, уговаривал — в общем, говорил. Все время говорил. А вот Бенджамин утверждает, что ночью наш братец занимался чем-то другим. Я приперла Бена к стенке, и он, смеясь, заявил, что никогда не утверждал, что Джордж занимался чем-то иным, кроме пустозвонства и фанфаронства.

Они приходят в наш дом, днем и вечером; белые, черные, смуглые; голубые и розовые, и все хотят видеть, а главное — слышать Джорджа. Я поняла, что Джордж говорит, как говорил Хасан. И я сидела, слушала так же, как все присутствовавшие. Ольга и Симон тоже слушали. И Бен. Молчал и слушал. Потом, позже он мог зубоскалить, передразнивать, пародировать, передергивать, но когла Джордж говорил, он слушал. И опять могу отметить: чувства мои — одно, а мысли — иное. Ну а что касается понимания сказанного Джорджем… но говорить об этом не имеет смысла.

ТАФТА, ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ ШИКАСТЫ

ВЕРХОВНОМУ НАДЗИРАЮЩЕМУ ПРАВИТЕЛЮ

ЗАРЛЕМУ, ШАММАТ

Приветствую тебя и повинуюсь, о Великий!

Указания твои исполнены.

Четыре Национальных Округа проверены. Сообщаю результаты эксперимента.

Глава Правительства Один

Получив наши указания сообщать населению без утайки только правдивую, точную информацию, он тут же собрал совет министров и проинформировал всех о своем намерении. Тут же, прямо с заседания совета министров его отправили в камеру психлечебницы тюремного типа. Гражданам сообщено, что он подал в отставку по болезни.

Глава Правительства Два

Использовал первую представившуюся ему возможность (телевизионное обращение к народу по случаю вступления в должность) для сообщения населению фактов, доступных лишь главе правительства, но не являющихся секретными. Сразу по окончании выступления выдвинувшая его фракция лишила главу правительства своей поддержки, и ему пришлось подать в отставку.

Глава Правительства Три

Под воздействием нашего внушения собирался сообщить населению некую тщательно скрываемую от народа информацию, но был убит военными, которые благодаря системе тотальной слежки вовремя узнавали о его намерениях.

Глава Правительства Четыре

В разгар кризиса обнародовал закрытую ранее информацию и обнаружил, что ему никто не верит. Слишком велико оказалось несоответствие распространяемой ранее дезинформации реальным фактам. Умер в результате вызванного шоком инфаркта.

Вывод: проведенное нами тестирование показало, что планета обладает полным иммунитетом к правде.

Ничто не сможет устоять перед нами!

Слава нам, о Великолепный! Мы победим!

Повиновение, о Великий!

ПАНЪЕВРОПЕЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКО-ДЕМОКРАТИЧЕСКО — КОММУНИСТИЧЕСКИХ ДИКТАТУР ЗА СОХРАНЕНИЕ МИРА

ОБЪЕДИНЕНИЕ ВСЕЕВРОПЕЙСКИХ СЛУЖБ БДИТЕЛЬНОСТИ, СЛЕЖЕНИЯ ЗА ВРАГАМИ НАРОДА И ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ ПРОТИВ ВОЛИ НАРОДА

Департамент 15 (Британия)

СОВЕРШЕННО СВЕРХСЕКРЕТНО

Славься, наш Великий Вождь!

О, сколь благодарны мы Тебе, ибо жизнь Твоя есть гарантия нашего победного шествия в светлое будущее! Позволь заверить Тебя в нашей преданности, оплот сил прогресса, неодолимый бастион на пути дегенерации! Слов не хватает, чтобы выразить нашу признательность за жертвы, принесенные Тобой на алтарь Великого Дела!

(Ниже приводятся данные о семидесяти четырех лидерах, вышедших из молодежного движения или сохранивших влияние с прошлых времен, не являющихся назначенцами правящей бюрократии. Материалы собраны шпионами и агентами; доклад начат как раз накануне перехода Европы под юрисдикцию Китая, завершен — частично переделан — китайским чиновником. Мы отобрали этот документ, чтобы продемонстрировать полное превосходство новых хозяев. Выбор трех персоналий из общего перечня наш — ни британский, ни китайский чиновники не уделили им особенного внимания; они выделяли других активистов. — Примечание архивариусов.)

№ 24. Бенджамин Шербан. Что можно сказать об этом ублюдке, грязной твари, оскверняющей славные преобразования собственности на средства производства на благо всех угнетенных? Существование таких дегенератов показывает, что далеко еще нам до полной победы на политических и идеологических фронтах. Надо зорче всматриваться в ряды врагов, разоблачать происки реакционеров, безжалостно устранять зловонных последышей прошлого. Этот враг народа пролез в так называемое руководство детской ветви молодежного движения Северной Африки (секция 3) и открыто бросил вызов воле Народа. Пробравшись на эту позицию, он подвергал на означенных территориях тлетворному воздействию сознание беззащитных детей в возрасте от 8 до 12 лет, допускал вопиющие нарушения внутрипартийной дисциплины, пренебрегая рекомендациями и руководящими указаниями. Во имя Народа его следует арестовать во время проведения всемолодежного конгресса этой осенью. Если это по каким-либо причинам окажется невозможным, необходимо сорвать с него маску и беспощадно разоблачить.

№ 19. Джордж Шербан. Сия гнусная гиена приходится братом вышеупомянутому шакалу. Беспринципно используя оппортунистические методы, подлостью превосходящие все уловки, встречавшиеся ранее в истории классовой борьбы, он пролез на пост представителя нескольких групп во имя так называемой справедливости, не подозревая, что за его жалким кривлянием во прахе исторического субъективизма следит зоркий зрак трудящихся масс, неуклонно поднимающихся к вершинам истины. За последние два года этот выкидыш прискорбного прошлого посетил несколько стран нашей славной Федерации и всюду, где побывал, оставил слизь своих низменных устремлений. Доколе будем мы терпеть среди нас преступные элементы, пропитанные зловонным дыханием прогнившего прошлого? Надо смелее выявлять искажения, ошибки, не допускать их повторения впредь. Если этот субъект откажется добровольно сойти с пути следования победоносных трудящихся масс, он должен быть арестован, как только посмеет вновь ступить на европейскую почву. Буде арест окажется невозможным, следует всячески разоблачать его гнусные происки средствами нашей пропаганды.

№ 65. Джон Брент-Оксфорд. Этот жалкий обломок прошлого ранее служил интересам Народа, но оказался не способен приноровить свой шаг к ускоряющейся железной поступи масс. Под лозунгами всесторонности и объективности он защищал заблуждавшихся товарищей, отвратившихся от лица Правды, скатывался на позиции ныне изобличенных в многочисленных преступлениях членов старой Лейбористской партии. Сопротивляясь попыткам перевоспитателей противодействовать его заблуждениям, он упорно отвращается от возможности стать полезным членом общества и заслуживает, по нашему мнению, высылки в штрафное поселение № 5. Очистим Новую Европу от мусора!

(Далее следуют заметки на туже тему товарища Чен Лю, уполномоченного Народной Секретной Службы по Европе. — Примечание архивариусов.)

№ 24. Бенджамин Шербан. Эмоционально нестабилен. Возможно, способен к адаптации. Следует пригласить на перевоспитание по обычной процедуре с последующим возвращением на прежнюю позицию главы детского движения.

№ 19. Джордж Шербан. Весьма умен, развит, образован, сильная личность. Владеет способностями и навыками управления индивидами, группами и коллективами. Считаю его очень опасным. Перевоспитание отпадает. Арест и публичный процесс крайне нежелательны ввиду возможного резонанса. Целесообразно устранение вследствие «несчастного случая». Соответствующие указания мною оставлены.

№ 65. Джон Брент-Оксфорд. Боюсь, что с ним возникнет много хлопот. Сохранил влияние среди старшего поколения. Его помнят как члена парламента и представителя Британии в ранних Всеевропейских советах. Морально устойчив, на соблазны не подлдется. Здоровье сильно подорвано тюремным заключением. Страдает диабетом, усугубленным тюремным питанием. Предлагаю назначить на руководящую позицию среднего уровня в какой-либо молодежной организации. Естественные трения с молодежью ускорят его естественную смерть. Обращаться с ним следует почтительно, чтобы не вызвать негативной реакции среди старых социалистов, которые могут быть нам полезны.

Частное письмо, досланное с дипломатической почтой.

Отправитель: АМБИЕН ВТОРОЙ, СИРИУС

Получатель: КЛОРАТИ, КАНОПУС

Время поджимает. Просматриваю доклады с Шикасты. На случай — маловероятный, понимаю — если информация до Вас не дошла, сообщаю: объявлен общий сбор всех агентов Шаммат. Весьма симптоматично. Условия на Шикаете, как нам с Вами известно, влияют на существ с Шаммат сильнее и, главное, быстрее, чем на местных. В первую очередь на их мыслительные процессы, нарушая стройность, логичность, разрушая связность. Ситуацию они оценивают верно, в пределах возможностей своего вида. Выводы из анализа, однако, делают все более дикие. То, что Шаммат идет на риск, собирая агентов в одном месте, показывает, что их планете угрожает опасность. Об этом же свидетельствует и поспешность, с которой агенты Шаммат последовали приказу.

Последствиями для Шикасты могут явиться непредсказуемые разрушительные действия в ближайшее время.

Этого нам только не хватало!

Наши разведчики установили, что Канопус прекрасно прослеживает и прогнозирует развитие событий на Шикаете. Иного мы и не ожидали. Если ситуация будет далее развиваться без непредвиденных осложнений, когда мы можем ожидать Вашего визита? Всегда рады вас видеть.

Из дневника Рэчел Шербан

Сейчас я напишу о том, что происходит. А происходит много чего. Так много, что мне всего не охватить. Джордж говорит, что я должна постоянно дерзать, пытаться, а не отключаться. Он говорит, что я то и дело отключаюсь.

В квартире полно народу. И всем позарез нужен Джордж. Это бы еще ничего, квартира большая. Тем более, что Бенджамина почти не бывает, он по уши увяз в своих детских лагерях. Ольга и Симон тоже чаще всего в разъездах. Но мы с Бенджамином думали, что Джордж устроит себе где-нибудь офис, раз уж к нему так все лезут. Ан нет, ошиблись. Симон и Ольга наблюдают за всем и помалкивают. Они выжидают так же, как обычно жду я. Чтобы понять, что происходит, нужно подождать. Результат все объяснит. А чтобы ждать, нужно терпение. Народ жаждет видеть своего героя, а он их даже в свою комнату не ведет. Комната у Джорджа большая, но посетителей он принимает в гостиной. Двери открыты, народ входит и выходит, я присутствую при этом, присутствуют Ольга и Симон. И Бенджамин, когда он дома.

Приезжают из разных стран. Почти все молодые, но есть и взрослые, и даже старики попадаются. Они прознали про Джорджа, когда он разъезжал по делам молодежных объединений Пан-Европы. Почти все встречались с ним лично или слышали его выступления, и слова Джорджа запали им в душу. Они не могли в это поверить и приехали, чтобы убедиться. Пальцем потыкать. Я испытала такое на себе. Нет, думала я, нет, это невозможно. Но оказывалось, что возможно.

Для некоторых практически невозможно было добраться сюда, но они все равно добирались. Трудно выбить официальное разрешение, и кое-кто прибывал нелегально, замаскировавшись. Они стягивали с физиономий лапшу накладных бород и котлеты бакенбард, снимали очки и форменную одежду и оказывались совсем иными, иного пола и возраста. Часто они не возвращались туда, откуда прибыли. Джордж мог послать их с поручением еще куда-нибудь.

Джордж насел на меня, настаивая, чтобы я больше думала. Мол, что проку в моем образовании, если я не хочу думать. Я спросила брата, уж не хочет ли он, чтобы я стала каким-нибудь бонзой-управляющим? Почему бы и нет? — ответил он. Ведь Ольга и Симон управляют какими-то процессами. Он сказал, что мне нужно стать жестче, что я слишком мягкая. Я спросила, ради чего, и Джордж молча закатил глаза, как это иногда делают Ольга и Симон, показывая, что у них нет слов.

Итак, темы дня на сегодня.

(1) Запрещение потребления рыбы в береговой полосе. Вымирание рыбаков. Страны дерутся за права рыбной ловли в открытом море. В Антарктике рыба гибнет в отравленной воде.

(2) Британские острова голодают. Странам Третьего мира на это плевать с высокой колокольни. Европейцы всегда обходились с ними, как со скотом, пусть теперь пожинают плоды. Прелестно.

(3) В Европе четыре миллиона человек распиханы по тюрьмам. Заключенные мрут, как мухи. Много стариков.

(4) Опять голод в Центральной Африке.

(5) Падеж скота. Эпизоотии крупного рогатого скота, овец, свиней. Вымирает растительность. Правительства утверждают, что не от загрязнения среды.

(6) Молодежные армии наступают. Ну и флаг им в руки. Мало?

Ольга вернулась вчера из зоны голода. Выглядит кошмарно. Я наполнила ванну горячей водой, заставила маму туда влезть. Сделала ей бутерброды, заставила съесть. Уложила в постель, села рядом. Ольга ошеломлена и истощена. По ее просьбе выключила свет. Она сказала, что хочет смотреть в окно, видеть звезды. Сидя рядом с матерью, я поняла, что ей долго не протянуть. Более того, она уже далека от меня, от всех нас. Когда она с нами, можно подумать, что она рассеянная, несобранная, но это не так. Она всегда сосредоточена на происходящем. Значит, она погружена в себя.

Сегодня в гостиной у Джорджа больше всего китайцев. Не официальных представителей, других. Мать тоже сидит в гостиной. Джордж растолковывает им, куда идти, что делать, куда не ходить, чего не делать. Вернулся Бенджамин. Очень он изменился. Весь сияет. Еще бы, такие успехи! Не нравится мне это. Он теперь такой нужный, полезный! Показушный царь Бенджамин. Сам форму изобрел: грубые штаны, куртка и кефийе. Обычно он сидит смирно и слушает, но сегодня в нем все кипит и булькает, так и просится наружу. Китайцы вежливо ждут, пока Бен заткнется. А он все не умолкает. Джордж тоже ждет. Но Бенджамин просто слишком велик для помещения, а все остальные рядом с ним ничтожные козявки. Ольга вдруг заплакала. Нервное истощение. Годы и годы общения с Бенджамином не проходят даром. Заткнись, Бенджамин, перестань! Она все всхлипывала и всхлипывала. Бенджамин обмяк. Джордж сделал мне знак, чтобы я увела мать и уложила ее. Через минуту в дверь спальни Ольги постучался Бенджамин. Он сел рядом с Ольгой, взял ее за руку. Мама все еще плакала. Он тоже заплакал. И я заплакала.

Сегодня вернулся со своим «бродячим» госпиталем Симон. Неделями он работал по двадцать часов в сутки. Они с Ольгой сидели в гостиной, как два призрака. Сидели молча, не нуждаясь в словах. Джордж мог молчать с ними третьим. Вошедший Бенджамин справился, как дела. Симон уже несколько оклемался, ответил, рассказал, что выручили китайцы. Он и Ольга часто благодарили небеса за то, что есть под рукой китайцы. Но откуда, почему китайцы? — недоумевала я. С чего везде вдруг появились очень полезные, очень толковые китайцы? Никогда не ошибающиеся. Тактичные. Воплощение здравого смысла. В команде Симона шесть китайцев.

Странный выдался денек. Джордж вернулся из колледжа в три. Он преподает право. Говорит, полезно напомнить людям, что такая вещь, как право, может существовать на свете. Я увидела, что он и все его друзья голодны и дала им поесть из приготовленного на ужин. Было у нас двое немцев, трое русских, француженка, китаец и британец. Когда вошел Джордж, поздоровался и сел с ними, сразу что-то изменилось. Возникла атмосфера. Обычно сперва идет простой разговор, обмен новостями, а затем Джордж начинает говорить. Иногда, этот момент можно уловить, иногда он ускользает от восприятия. Тот, кто с ним уже встречался, готов к этому моменту, новичок может не заметить его и все испортить. Эти все уже с Джорджем встречались, внимательно слушали. Но я уловила: что-то не в порядке, насторожилась. От кого-то исходила опасность. Опасным оказался британец, Раймонд Уотте. Когда я это осознала, то удивилась, как я сразу этого не заметила. Явный шпик. Постепенно и остальные поняли это. Все уставились на Уотгса, он заметно трусил. Я ждала, что Джордж что-то скажет или сделает. Но он лишь улыбался. Остальные начали прощаться. Первыми поднялись русские. Остальные последовали за ними. Уотгс остался. Джордж посмотрел на меня, и я тоже осталась в помещении. Джордж вышел, чтобы проводить гостей. Я попыталась завести беседу с Уоттсом, но он трясся, потел и заикался. В прихожей спорили, оттуда доносились гневные голоса. Я поняла, что они хотят убить Уотгса, но Джордж не позволяет. Затем все ушли, Джордж вернулся, кивнул мне, и я вышла. Позже я спросила Джорджа, убьют ли они шпиона. Он сказал, что нет, что тот исправится. Мол, сейчас такое время, что, если всех шпионов поубивать, то народу не останется. Он смотрел на меня и улыбался. Я понимала, что за этой улыбкой последует. Рассуждения о том, что пора мне взрослеть, крепнуть, зреть, закаляться и все такое. Джордж сказал, что люди прежде всего должны есть. И для многих стать шпионом — единственная возможность хоть каким-то образом раздобыть пропитание.

— Неужели ты этого не видишь? — спросил Джордж.

Я сказала, что не вижу.

— Тогда тебе пора повзрослеть, Рэчел. — Ну, вот, добрались! — Ты живешь маменькиной дочкой.

Я разозлилась, а он продолжал:

— Ты не испытывала соблазна. Твои близкие не умирали от голода. Ты не общалась с обездоленными.

— Да, Назим и Ширин, конечно, богатеи, — огрызнулась я.

— Назим и Ширин не обездолены в смысле воспитания. Они честные люди. Вернее, были честными людьми. Такими их воспитали. Но отнюдь не все сейчас растут такими. И не их в том вина.

Я не сразу поняла, что Джордж сказал.

— Они умерли?

— Назим скончался месяц назад от болезни. Простудился и умер.

— То есть, от недоедания…

— Да, фактически так. А Ширин умерла в родах.

Я сразу подумала о детях.

— Двое детей умерли от дизентерии, новорожденного забрала Фатима, а троих взяли в лагерь.

Я заплакала, несмотря на твердую решимость не плакать. Джордж сказал, что если я плачу, то мне нужно еще и еще раз все облумать. Мыслить, зреть, крепнуть и так далее.

И вот я пытаюсь все обдумать и созреть.

И хочется мне умереть вслед за Назимом и Ширин.

Приходится отметить, что Джордж уже не такой красавец, каким был лишь два года назад. Иногда он настолько устает, что даже уродом кажется.

Вижу, что Симон долго не протянет. Как и Ольга, он существует где-то вдали от нас. Джордж старается почаще бывать с родителями. Я тоже сижу с ними, но не могу выдержать долго, приходится выходить, чтобы не заплакать при них. Они не плачут. Они спокойны и серьезны.

Джордж высказал пожелание, чтобы я помогла Бену в детском лагере. У меня глаза на лоб полезли.

— Да-да, Рэчел, там твое призвание.

— Нет, нет и нет! — отрубила я.

— Да, Рэчел, да.

Ввалился Бенджамин, здоровенный опаленный солнцем обалдуй. Глаза бы мои на него не глядели. Джорджа дома не было. Я поняла, что Джордж нарочно подстроил нашу встречу наедине. Бенджамин долбил меня вопросами: «А где Джордж? А где мать? А где отец? А где народ?» Симон ушел в больницу, Ольга прилегла у себя в комнате, я увидела, что Бенджамин чувствует себя дома неуютно, как будто заброшенный ребенок. Заставила себя спросить о лагере. Он просиял. Я не пожалела о том, что спросила. Но теперь придется во все это нырять. Вряд ли я справлюсь. И Джорджа нет, он отправился в Египет по делам своей дурацкой молодежи.

Поехала в лагерь вместе с Бенджамином. У него маленький грузовик. Остановившись у кафе «Мир», он предложил подкинуть желающих. Набрали семнадцать человек, все в лагерь. Дотуда пятнадцать миль. Бенджамин говорит, что как раз достаточно, чтобы лагерь не разнесли посетители. Место живописное, долина среди холмов. Пыльно, конечно, песок на зубах скрипит. Вокруг колючая проволока под напряжением. «Без забора никак нельзя. Чтобы никто из посторонних не забирался внутрь и никто из пацанов не вылез наружу». Конец цитаты, кавычки закрываются. В скобках: Бенджамин. За забором пять тысяч детских душ, по пятьдесят мальчиков под крышей легкого сарая-навеса, в группе пять таких построек, всего двадцать групп. На каждую группу сараев — водоразборная колонка, блок душевых и туалетов. В центре административные и служебные постройки. Лагерь спланирован в виде колеса, каждая спица которого — две группы сараев.

Из зелени — несколько пальм да хибискусовых кустов. Повсюду дети, но все организованы группами, стайками, колоннами, никто не слоняется в одиночку. В половине шестого утра по распорядку подъем. В сараях жарко, душно, поэтому в них никто не задерживается, все высыпают наружу. Утреннюю зарядку проводят тренеры. Для приема пищи устроена бетонная площадка с пальмовым навесом, питание по сменам, в каждой смене пятьсот человек, меняются через двадцать минут, завтракают кашей и йогуртом. Эта примитивная столовая используется почти постоянно. После завтрака занятия и игры. В классах чаще всего по сто человек. Специальных мест для занятий нет, занимаются по всей территории, в том числе и в столовой между приемами пищи. Преподаватели орут во все горло или пользуются микрофонами. Ученики повторяют за ними хором. Иногда над лагерем взмывает жуткая какофония. В одном месте выпевают названия столиц африканских государств, в сотне ярдов выкликают имена древних героев, дальше орут песню о принципах гигиены, еще где-то скучно и неубедительно гундосят об уважении к старшим, далее таблица умножения считывается с доски величиной с дом, и все это под аккомпанемент сур священного Корана и под музыку уроков танца. С уверенностью можно сказать, что детишки, прошедшие через этот лагерь, не подвергнутся тлетворному влиянию компартментализации умов.

Ранний ланч состоит из фасоли и овощей. Потом тихий час. Затем промывание мозгов в виде лекций по истории и современной политической обстановке. Коран, Магомет, Ислам. Христиане и иудеи, которых гораздо меньше, занимаются в более комфортной обстановке. Затем, благодарение небесам, жара отступает и настает время развлечений, ужина. Молитвы, проповедь — всегда оптимистическая, бодрящая, на это тут обращают особое внимание. И спать. И ни секунды уединения. Как на улице большого города, где постоянно надо следить, чтобы тебе не наступили на ногу, чтобы не наткнуться на встречного. Все подтянуты, вежливы. Но вдруг стройность колонны нарушилась, от нее откололась пара или группа пацанов, взметнулись в воздух кулаки, пошло выяснение отношений. Туда мгновенно бросаются юноши, добровольцы из расположенного неподалеку молодежного лагеря.

Я заметила Бенджамину, что психология питомцев его лагеря резко отличается от психологии детей, выросших в семье.

— Да, не спорю. Но это все же лучше, чем смерть.

В его лагере содержатся дети, потерявшие родителей. Невольно вспомнились трое сирот, оставленных Назимом и Ширин.

Бенджамин шагает по лагерю, улыбается всем встречным. Дети радуются ему, воспитатели улыбаются ему, он любит их всех. Я понимаю, что недооценивала Бенджамина. Если не сравнивать его с Джорджем, он прекрасный парень. Деловой. Несмотря на скудость ресурсов, лагерь функционирует отлично, видно, что руководство на высоте. Бенджамин хотел бы построить еще несколько бараков и навесов для занятий, но пока не получается. Больше всего он боится вспышки какой-нибудь болезни.

Бенджамин спонтанно выдал вполне профессиональную речь-проповедь. Без подготовки и даже без предварительного намерения. Когда я увидела, что он готов открыть рот, мне непроизвольно подумалось: не вздумай подражать Джорджу! Но Бен не собирался никому подражать, он остался самим собой, и речь соответствовала уровню аудитории: нечто среднее между ободряющим напутствием тренера школьной спортивной команды и обращения к воспитанникам директора той же школы. Один за всех, все за одного, все мы братья, братская помощь каждого каждому, а всем нам да поможет Аллах, он же Иисус Христос. На семьдесят процентов Аллах, на тридцать процентов Иисус Христос, — примерно так соотносились конфессии в этом лагере.

Дети отправились спать, а Бенджамин повез меня обратно, прихватив кое-кого из персонала лагеря. По дороге к нам еще несколько раз подсаживались молодые люди, и в конце пути перегруженный грузовик еле полз.

По пути Бен затронул две темы. Во-первых, я должна завести себе парня. Я прекрасно поняла, что он имеет в виду мою «нездоровую» привязанность к Джорджу. Так я ему и сказала и заверила, что он ошибается. Бенджамин в свою очередь заверил, что вовсе не имел в виду «ничего такого», но если я буду дожидаться партнера, достоинствами равного Джорджу, то умру девственницей. Конечно же, я разозлилась, но чувствовала, что злиться вовсе не следует, так как он искренне обо мне беспокоился, не ерничал, как обычно.

— Нас обоих еще ждут связанные с Джорджем проблемы, — пробормотал Бен после довольно продолжительной паузы.

Я тоже помолчала и буркнула, что не собираюсь пополнять население летского лагеря. Он подивился моей дремучести в области предотвращения нежелательной беременности. Я парировала тем, что вовсе я не такая серая, однако не понимаю пар, живущих без детей, без семьи, без дома. Бенджамин ухмыльнулся и объяснил мне, неразумной, что существует еще такой немаловажный фактор, как секс. Тут я поставила жирную точку в конце нашей содержательной беседы, объявив ему, что в случае, если вдруг изголодаюсь по сексу и не смогу найти себе полноценного партнера, непременно обращусь за помощью к нему, безмозглому. Мы дружно рассмеялись, и я поняла, что впервые в жизни мне полностью и безоговорочно понравился брат мой Бенджамин.

Далее он затронул тему лагеря для девочек, предложив мне взять на себя заботу о нем. Я с ходу отказалась, заявив, что ни за что не справлюсь. Мы попрепирались на эту тему, однако без ожесточенности. Бен сказал, что тоже полагал, что не справится, а вот ведь… Да и не надо особенно самому напрягаться, ведь есть куча помощников. Помощники в его лагере все сплошь нашего возраста, лет по семнадцать-восемнадцать. В лагере для мальчиков работают только парни, ни одной женщины. Поспорили и на эту тему. Собственно, Бенджамин даже и спорить не хотел. Страна мусульманская, не хватало ему еще всяких имамов и улемов на задницу. Я не сдавалась. Мусульманская или марсианская, а половина сотрудников должны быть женского пола. Хоть какой-то налет материнской ласки. Бенджамин и слышать не хотел об этом, не без оснований опасаясь как религиозного, так и светского начальства.

Посетила с Бенджамином и лагерь для девочек. Между двумя лагерями пять миль и непроницаемая стена мусульманской морали. Есть в лагерях и разлученные братья и сестры. Еженедельно их свозят в молодежный лагерь, на «нейтральную» территорию, чтобы дать возможность общения, чтобы они не забыли друг друга. Уже что-то. Я не высказала ни одного критического замечания, но Бенджамин все время опасливо поглядывал на меня, как будто ожидая ругани.

Лагерь девочек выглядит так же, как и лагерь мальчиков. И одежда похожа: легкие белые или голубые брюки и туники с коротким рукавом. Головы мальчиков украшают кефии, девочки ходят в маленьких фесочках поверх легких муслиновых вуалей — это называется чадра. Ветер щедро бросал в лицо пыль, и я позавидовала девочкам, рты и ноздри которых были прикрыты. Помощницы здесь по большей части уроженки Туниса, но без китаянок не обошлось.

Распорядок дня такой же, как и в лагере для мальчиков.

Ближе к вечеру я оказалась под соломенным навесом столовой, а покинувшие свои спальные бараки девочки столпились неподалеку, наблюдая за мной. Я оказалась здесь новым явлением. Новое лицо, отсутствие формы, короткое красное платье поверх блекло-голубых шаровар. Платье с короткими рукавами. Ничего вызывающего, но для них необычно. Экзотика. И не из-за внешности. Не так уж я от них и отличаюсь. Я улыбалась, помахала девочкам рукой, поприветствовала, но они молчали. Мне казалось, что их многие и многие тысячи. Я опустилась на циновку, приглашающе указала рядом.

— Садитесь, поговорим!

Сначала села одна, потом вторая. Затем вдруг, разом, все остальные. Сидели и молчали. Тут появился Бенджамин, и они все убежали.

Бенджамин повел меня в административный барак. Он явно желал избежать нездоровой шумихи.

— Ну как, возьмешься?

— За что? Что конкретно придется мне делать?

— Ничего особенного. Жить здесь, быть в любое время для каждого доступной, координировать, согласовывать, устраивать…

Я сказала, что подумаю.

После ужина Бен и здесь произнес речь, практически такого же содержания, что и в лагере для мальчиков. Всем понравилось. Добрая воля, все друг другу сестры, взаимопомощь, любовь… Я подумала, что и сама смогла бы такое оттарабанить, как делают многочисленные господа политики.

Уехали мы уже затемно. Девочки перед тем, как убраться в свои спальные сараи, маршировали по лагерю колоннами по пятьдесят человек, каждая с двумя девицами моего возраста впереди и одной замыкающей, громко распевали. На небе появилась луна.

Я обещала Бену подумать.

Сегодня решила, что не соглашусь работать в лагере для девочек. И тут же вернулся Джордж. Он привез с собой сирот — мальчика и девочку. Брата отдадут в один лагерь, а сестру в другой. Касем и Лейла. Родители их умерли от холеры. Тихие дети, послушные. Когда Джордж ушел, они удалились в его комнату и закрыли дверь. Наверное, чтобы поплакать.

Я сидела в гостиной. Вошел Джордж и сел напротив. Все двери открыты: добро пожаловать, кто желает. Я рассказала брату, что была в лагерях и что эта работа не по мне.

Он молча ждал продолжения, но я тоже молчала, и Джордж спросил:

— Бенджамину сказала?

— Да, — ответила я, и он озабоченно, но как бы смирившись, заметил:

— Бен, конечно, расстроился.

— Да, расстроился. — Джордж сидел, улыбаясь, и я продолжила: — Я думала о нашем воспитании…

— Ну-ну…

— Часто ли дети получают такое воспитание, как мы?

Он кивнул.

— А там… Лагеря, толпы, громкоговорители, строем в сортир, строем в спальню…

Джордж кивнул.

— Но две-три веточки кто-то выхватывает из этого костра.

Он вздохнул, как бы в нерешительности, скрестил ноги, снова разъединил их, пошевелил пальцами, снова вздохнул.

— Рэчел, если ты сейчас заплачешь, я встану и уйду.

Но я не собиралась плакать и не собиралась уступать. Я чувствовала свою правоту. И он сказал:

— Рэчел, эти двое… Возьмешься присмотреть за ними?

— То есть… Ты не отправишь их к Бенджамину, в лагеря?

— Не хотелось бы. Они из семьи вроде нашей. Касему десять, Лейле девять.

Я думала о том, чего мне это будет стоить. О наших родителях, о нашей семье, нашем воспитании и обучении.

— Я попытаюсь.

— Отлично, — сказал Джордж и встал, чтобы выйти.

— Если бы я согласилась помогать Бенджамину и отправилась в лагерь, то не смогла бы ими заняться. Кого бы ты тогда попросил?

Поколебавшись, он сказал:

— Сюзанну.

Я онемела.

— Сюзанна добрая девушка. — В этой фразе не было ничего обидного для меня. Просто констатация душевных качеств Сюзанны. Он кивнул, улыбнулся и вышел.

Сегодня Джордж зашел ко мне и сообщил, что снова уезжает. Надолго. По всем молодежным армиям Европы, дальше в Индию, в Китай. Поездка займет год, а то и дольше.

Я просто потеряла дар речи. Он только что вернулся, и вот, опять… Мы даже толком не успели поговорить.

— Последняя поездка, Рэчел.

Сначала я подумала, будто Джордж намекает, что его убьют, но потом поняла, что это не так. Просто больше не представится возможности совершить такую поездку. Он сказал, что сюда будут приезжать люди, что он оставит мне инструкции, как поступать и что говорить.

Не Симону и не Ольге?

— Нет, Рэчел, тебе.

Я понимала, что это означает.

Затем я подумала, что, в конце концов, можно будет опереться на Бенджамина, что он парень толковый и энергичный и все такое… Только я успела это подумать, как Джордж заявил, что Бенджамин тоже отправится с ним.

Он сидел, глядя на меня, озабоченный, но ожидающий от меня проявления силы, мудрости, собранности. Я не могла порадовать брата ничем из перечисленного.

— Рэчел, ты должна. Придется поднапрячься.

Я не могла вымолвить ни слова.

— Я еще месяц пробуду здесь, — сказал Джордж и вышел.

Я обессиленно опустилась на постель.

Сегодня народишку объявлено, что Приснославные Пан — Европейские Социалистическо-Демократическо-Коммунистические Диктатуры за Сохранение Мира приветствуют благодетельное покровительство Славных Братьев Китайских.

Ну, и что теперь? Как будто что-то изменится… В чем соль и с чем эту соль жрать?

Джордж, услышав радиосообщение, посерьезнел.

— Но ты ведь знал об этом заранее? — спросила я его.

— Знал, но не ожидал, что все произойдет так скоро.

Он послал записку Бенджамину с кем-то из кафе «Мир», потому что телефон опять не работал. Этой запиской Джордж срочно вызывал брата. Они с Бенджамином теперь встречаются каждый вечер. Сам он наведывается в лагерь, встречается с детьми, затем едет с Бенджамином ужинать в кафе. Бенджамин получил от китайцев приглашение в Европу и весьма обрадовался, но не хочет свою радость демонстрировать, стесняется.

Каждое утро перед завтраком Касем и Лейла приходят в мою комнату, я занимаюсь с ними испанским, географией, историей и религией. Программу определил Джордж. Днем я преподаю в колледже, а вечером занимаюсь с детьми португальским и историей Земли. Остальное время они проводят с Джорджем. Ольга и Симон детей едва заметили. Ольга вернулась в больницу, воюет с бюрократами. Симон взял недельный отпуск после легкого сердечного приступа. На отпуске настоял Джордж. Они часто беседуют. Недавно Ольга сказала, что, похоже, выполнила отведенную ей норму.

Я спросила, относится ли это к нам, значит ли это, что мы выросли? Ольга ответила, что примерно так это и следует понимать. На что я возразила, что зрелости в себе не ощущаю. Мама растрогалась, рассмеялась: «Вот и хорошо!» Так мы и живем сейчас.

Сегодня вечером, кроме Джорджа и Бенджамина, в гостиной собралось около десятка человек. Один из них, прибывший из Индии, упоминал девушку по имени Шарма. По реакции Бенджамина я поняла, что Джордж испытывает повышенный интерес еще и к этой девушке. Человек из Индии передал Джорджу пачку писем от нее. После ухода посетителей Джордж вышел с Касемом и Лейлой, и я осталась с Бенджамином наедине. Приперла его к стенке, спросила, что эта за Шарма такая.

Я сразу поняла, что нужно проявлять выдержку, чтобы не сорваться на ругань, не поссориться с Беном.

Бенджамин осторожно сообщил, что, похоже, Джордж об этой девушке… гм… мечтает. Он тоже опасался взрыва с моей стороны.

— Это серьезно? — спросила я.

— Я думал, ты спросишь, а как же Сюзанна.

Я и вправду думала о Сюзане.

Тут я поняла, что вот-вот сорвусь и что следует отказаться от допроса Бенджамина. Он ведь совершенно ни при чем, так что незачем на него орать. Поэтому я встала и, еле сдерживаясь, вышла.

Спала я плохо, думала о той индийской клуше и Джордже. Мучили дурацкие сны. Все от меня ускользало, одолевала слабость.

Сегодня вечером Джордж пришел ко мне в комнату, когда я занималась с детьми португальским. Я поняла, что он пришел специально, чтобы дать мне возможность спросить о той девушке. Он отпустил детей, сел напротив и уставился мне в глаза.

— Рэчел, что ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу, чтобы ты сказал, что любишь ту цацу из Индии, что она самая расчудесная, самая распрекрасная, чуткая, умница-разумница, замечательная и так далее.

— Хорошо, считай, что я так и сделал. И что теперь?

Как водится, я не нашла, что ему сказать.

Я молчала, и тогда Джордж продолжил:

— Нетрудно полюбить, когда чувствуешь большие возможности. Потенциал, так сказать.

— Значит, и эта до тебя не доросла?

— Ты прекрасно понимаешь, Рэчел, что идеалы недостижимы.

— Понимаю.

— Очень хорошо.

— Ты о Сюзанне не упомянул.

— Рэчел, перестань. Меньше всего ты беспокоишься о Сюзанне.

Я промолчала.

— Рэчел, я хочу, чтобы ты внимательно выслушала то, что я тебе сейчас скажу.

— Я всегда все внимательно слушаю.

— Вот и прекрасно. Итак, слушай. Когда мы с Бенджамином уедем, ты останешься здесь, будешь присматривать за Касемом и Лейлой. Я не хочу, чтобы ты отсюда уезжала. Запомни это как следует.

От услышанного мне стало так нехорошо, что даже в глазах потемнело. Я чувствовала приближение чего-то ужасного, пыталась уловить неуловимое, понять непредставимое.

В голове звенело, перед глазами все расплывалось, но я четко услышала, как Джордж повторил:

— Рэчел, запомни это как следует.

Когда я пришла в себя, он уже ушел. В комнату вернулись дети, и мы продолжили урок.

Ищу возможность еще раз поговорить с Джорджем наедине, но он все время с кем-то и постоянно занят.

Из Судана пришло известие о смерти Симона. Он заразился каким-то новым вирусом. Джордж по специальному разрешению звонил туда из колледжа, но Симона уже похоронили. Мы с Джорджем и Бенджамином сидим в гостиной, ждем Ольгу. Она пришла поздно и уже все знала. И вот мы сидим вчетвером. Ольга настолько уставшая и изможденная, что, кажется, плохо понимает происходящее. Вйжу по лицу ее, что она не в состоянии усвоить эту весть, но в то же время давно ее получила и усвоила. Долго мы еще сидели, пока Ольга не сказала, что скоро утро и пора спать. Бенджамин и Джордж все еще сидят в гостиной.

Джордж и Бенджамин отбыли сегодня в Европу в составе группы из двадцати четырех делегатов от разных стран Африки. Ольга и я остались с двумя детьми. Ольга почти невидима, не ходит, а как будто плавает облачком тумана. Она работает в больнице, но возвращается рано и почти сразу ложится. По утрам несколько оживляется, сидит в кухне с Касемом и Лейлой, рассказывает им о Джордже. Что-то забывает, смотрит на меня, ожидая подсказки. Я тоже слушаю. То, что я слышу, часто отличается от того, что я знала или полагала, что знаю, раньше. Рассказ матери иногда становится безжизненным, как и она сама. Я задумываюсь, может быть, когда я пишу о Джордже, у меня тоже получается так безжизненно и сухо?

Лейла и Касем смотрят на Ольгу, слушают, не перебивая. Очень симпатичные дети, чрезмерно стройные из-за долгого недоедания, смуглые, с прямыми черными волосами, темноглазые, Выглядят гораздо лучше, чем дети, которых я видела в лагере, хотя любому ребенку необходим кто-то, кто любил бы его» Любому.

Каждый вечер приходит Сюзанна, тихая и скромная. Ведет себя, как собака, которая боится, что ее прогонят. Но у нас никто никого не прогоняет, Ольга особенно нежна с Сюзанной. Детям Сюзанна нравится. Я гляжу на ее невыразительное лицо и яркую блузку, на завитые волосы и не понимаю их.

Ночью Ольга разбудила меня и сказала, что ей плохо и надо в больницу. Я позвонила Сюзанне, и она приехала на своем армейском автомобиле. Мы доставили Ольгу в больницу, и я попросила Сюзанну поехать к нам, проследить за детьми. Ольгу поместили в маленькую отдельную палату на одном из ее постов. Сразу набежали врачи и сестры. Ольга негромко сказала старшему:

— Пожалуйста, не надо… — Она имела в виду обезболивающие.

Он улыбнулся ей, погладил ее руку и кивнул всем остальным. Медики бесшумно удалились, оставив маму cq мной. Выглядела она еле живой. Лицо серое, губы побелели. Она пошевелила пальцами, и я осторожно приподняла ее невесомую ладонь. Ольга смотрела на меня откуда-то издалека.

— Рэчел, — произнесла она вдруг громко и четко.

Я насторожилась. Ярко горели медицинские лампы. Она улыбнулась полноценной улыбкой, бодро выдохнула:

— Ну, Рэчел… — и дыхание остановилось. Взгляд ее остался на мне.

Подождав немного, я закрыла ей глаза. Я сидела рядом, пока она не остыла. Горя я не ощущала, ибо нужды в нем не было, а в смерть я не верю. Хотелось быть с мамой. Позвала сестру, сказала, что если что-то надо подписать, то я могу это сделать как единственная оставшаяся в городе родственница покойной. Мне принесли чашку кофе и формуляры на подпись. Я отправилась домой. Уже рассвело. Сюзанна прикорнула на диване в гостиной. Ее скромность мне понравилась. Ведь в доме к ее услугам шесть пустых кроватей. Она не суетилась, обошлась без всяких ненужных глупостей, сварила мне кофе, подняла детей и накормила их. Мы собрались в кухне, я сказала детям, что Ольга умерла, я теперь буду смотреть за ними.

— А Сюзанна? — спросили они.

— Да, конечно, и Сюзанна тоже, — подтвердила я без всякого двоедушия.

Я понимала, что Джордж должен жениться на Сюзанне. Как я этого раньше не поняла? Она уже член семьи. И не первый день.

Джордж и Бенджамин уехали, отец и мать умерли, в квартире полно места. Касема я разместила в комнате Джорджа, Лейлу в комнате Бенджамина. Они восприняли это с должной серьезностью, весьма ответственно. До этого ребятишки ощущали себя принятыми на постой беженцами, теперь же стали членами семьи. Я поручила им несложные работы вроде поддержания комнат в чистоте, они умели кое-что готовить. Нерешенным оставался вопрос со школой. Хотела я даже разыскать Хасана. Может быть, эти дети тоже каким-то образом важны, вроде Джорджа. Но Хасан, кажется, уже умер. Так вот не видишь человека какое-то время, а потом оказывается, что его уже и в живых нет. Джордж не оставил указаний относительно школы. Всему я их, разумеется, не смогу научить в одиночку.

Вчера вечером Сюзанна появилась к ужину с обычным своим видом «а я что-то знаю, спросите меня». Если ее не спросить, она, впрочем, своего знания навязывать не станет, надо отдать ей должное. Разговор за ужином зашел о школе. Сюзанна похвасталась, что сильна в математике и может с детьми позаниматься. Затем вызвалась взять их к себе на работу. Она преподает физкультуру, диету и гигиену в молодежном лагере. Я не согласилась, ибо не хотела подвергать детей нежелательным влияниям. Касем и Лейла вежливо промолчали, но видно было, что их веселит моя чопорность. Сюзанна же упрекнула меня в излишнем протекционизме. Меня часто раздражает то, что она говорит, а еще больше то, как она это говорит, с вульгарной напористостью. В причины этого я не вникаю, потому что Сюзанна мне не нравится. Она особа не из слабых, умеет настоять на своем. Накоплен у нее и опыт — по большей части неприятных переживаний. Ей приходилось многое в жизни отвоевывать, и она привыкла драться. Сюзанна беженка, своего настоящего имени не знает. Шесть лет провела в лагере для девочек, многому научилась, выбилась наверх, наружу.

Сюзанне утром на работу, логично было бы предложить ей переночевать у нас, но я не предложила. Я хотела, но не смогла себя пересилить, и она быстро отправилась домой, чтобы успеть до наступления комендантского часа. А я оста лась с чувством вины. Укладываясь спать, Касем спросил, почему я стараюсь защитить их от того, что они уже и так знают. Мало я знаю детей. Надо бы расспросить их, выслушать, но я все откладываю это на потом.

Приходят какие-то люди, спрашивают о Джордже, однако гораздо меньше, чем когда он был здесь. И это меня почему-то удивляет. Бенджамин предупреждал, что следует быть осторожной, остерегаться шпионов. Но как их отличить?

Вчера приходил Раймонд Уотте. Его я, разумеется, остерегаюсь. Но почему он все еще здесь? Джордж постоянно рассылает людей туда-сюда, однако он никому не велел оставаться. Вечером прибыли ребята из Голландии. Сюзанна, не таясь, отозвала меня в сторонку и, не слишком скрываясь, прошептала, что их надо остерегаться. Они сразу же ретировались. Я спросила Сюзанну, с чего она это взяла, и она с уверенным видом сослалась на свой богатый жизненный опыт. Поэтому я спросила ее и о Уоттсе.

— О, его теперь можно не бояться, — заверила она меня.

Снова пришел Уотте. Видно, что он в меня влюблен. Что ж, если ему хочется тратить впустую свое драгоценное время… Он рассказывал о своей жизни, сообщил, что в Англии работал учителем в школе. Я спросила, как долго он здесь собирается пробыть. Полгода, но если судьба будет к нему благосклонна… Он явно намекал на меня. Я попросила его позаниматься с Лейлой и Касемом.

Вчера вечером Сюзанна вернулась с детьми, которых все же взяла с собой в лагерь. После ужина я заставила себя предложить ей остаться на ночь. Предоставила в ее распоряжение комнату родителей. Разумеется, она страшно обрадовалась. Ее комнатушка — жалкая глиняная конура, у порога которой волнуются пески, на самом краю города, жаркая и душная. Чем-то она похожа на мою бывшую комнатку, но в доме нет ни двора с бассейном, ни крыши, на которой можно было бы спать под звездами. Утром я сказала Сюзанне, что имеет смысл ей сюда перебраться. Боюсь, я это предложила не слишком любезно, но форма сути не меняет. Понимаю, конечно, что она попытается тут командовать, установить свои порядки, но это в ее натуре, этого не изменишь, так что не стоит обращать внимания.

Поместив Касема в комнату Джорджа, я пообещала ему очистить место в шкафу, и сегодня занялась этим. Я перенесла вещи Джорджа к себе. Джордж никогда одеждой не увлекался, так что много места его имущество не заняло. Конечно, не удержалась от слез. Мне его так не хватает. Как ни странно, скучаю и по Бенджамину. Без Ольги и Симона не так трудно, наверное, потому что они ушли задолго до смерти. Труднее с тем, что помню о детстве и о них, когда была еще ребенком. Глупо, но когда вспомню, как родители уставали, хочется плакать от жалости. Они осудили бы меня за это. И, между прочим, правильно бы сделали. Хватит детства.

Бумаги Джорджа рассовала по картонным коробкам. Нашла письма. Долго колебалась, читать или не читать, но все — таки прочла. Одно было от его индийской пассии. Могу сказать, что Джорджа она не слишком понимает. Неотправленное письмо Джорджа, адресованное ей. Она его и не видела, а я прочла! Мне кажется, что это письмо написано скорее для меня, чем для нее. Признаю, что поступила нечестно.

Письмо Джорджу Шербану от Шармы Пател

Дорогой товарищ!

Лишь вчера вечером узнала, что отправляется гонец, и это последнее письмо (я тебе пишу каждую свободную минуту) поневоле будет кратким.

Когда ты приедешь? Ты обещал. Луис сказал, что ты прибудешь к нам в ходе путешествия по многим странам, Индия лишь одна из целей — ожидаю с нетерпением.

У меня интересная новость. На следующей Всеевропейской конференции, как подсказывают карты, Индия войдет в оргкомитет, а твоя Шарма на год станет хозяйкой Европы (ты ведь понимаешь, что я шучу). С нетерпением ожидаю этого события, не говоря уж о радости путешествия. Обсуждала свою идею с Луисом. Попросила его как следует всё обдумать. Сказала ему, что если ты выдвинешь свою кандидатуру, то почти наверняка будешь представлять Северную Африку. Готов ли ты к этому? Я имею в виду выдвижение. Когда мы обсуждали эту идею, я не заметила у тебя прилива энтузиазма. Позволь заметить, что ты неправ. Яне эгоистка и не карьеристка, в этих грехах меня и заклятые враги не обвинят. Но отказываться от того, что тебе подобает, неразумно. Ты ведь это заслужил. Твой стиль работы и твои достижения общеизвестны, я от многих слышала о тебе самые лестные отзывы. И надеюсь вскоре услышать о выдвижении твоей кандидатуры. И я осуществлю свой план и свою мечту Я попросила Луиса о следующем. Это явится шагом к объединению Европы и Африки: ведь сейчас связи опосредованные и слабые, это следует исправить. Так вот, я предлагаю, чтобы тебя как представителя Северной Африки (ты непременно должен согласиться!) и меня избрали на год сопредседателями Объединенных Армий. И этот год может растянуться на два, а то и больше, все к тому идет. Я увижу твою милую улыбку! Так и слышу твои возражения, что мой план зависит от трех неизвестных. Но у меня есть предчувствие и расчет. А я не часто ошибаюсь, согласись. Мы сможем путешествовать по Европе и Северной Африке. Сам понимаешь, что это для меня будет означать. Я знаю, и для тебя тоже. Наша совместная жизнь, наша любовь сплавятся в победном марше всего человечества, в авангарде которого уверенной поступью шагает молодежь!

Не могу дождаться нашего свидания! Очень занята, целый день и половину ночи впридачу, так что времени на печаль не остается.

Но я позволяю себе вспоминать… Помнишь? Сокровище ночи в Симле… Однажды подобные ночи станут достоянием всего человечества, и я не чувствую себя эгоисткой… О, Джордж, ну когда же я снова увижу тебя! Податель сего письма вернется сюда по пути в Пекин и доставит мне твой ответ. Очень надеюсь, что ты согласишься на мое предложение.

Твоя Шарма

Джордж Шербан — Шарме Пател

Очень внимательно прочитал твое письмо. Когда я приеду в Индию и увижу тебя, то объясню, почему не желаю выдвигаться согласно твоему плану. Хотя, Шарма, я ведь уже тебе это объяснял.

Я вижу сны. Рассказать тебе, что мне снится?

Когда-то существовала цивилизация, где — неважно. Скажем, на Среднем Востоке, в Китае, в Индии… Долгое время, тысячи лет. Мы не способны теперь представить себе такое. Непрерывность бытия, без быстрых изменений, поколение за поколением. С богатыми и бедными, но без таких контрастов, как сейчас. Уравновешенная экономика: сельское хозяйство, торговля, использование минералов, все сбалансировано, все в гармонии. Население отличалось долголетием, индивиды жили по тысяче лет, ну, может быть, по пятьсот. Конечно, сейчас мы презираем прошлое и воображаем, что раньше дети рождались, чтобы в большинстве своем умереть жертвами невежества. Но те люди отнюдь не были невеждами. Они знали, как не рожать лишних детей и жить в мире с землей и с соседями.

Представь себе, Шарма, каким был тогда брак. Никакого неистовства, никакого отчаяния, полное отсутствие страха смерти, заставляющего нас сломя голову спариваться, хватать, держать в ожидании близкой потери.

А перед тобой простирается жизнь… Родители молодого человека могут быть и двухсотлетними, мудрыми и опытными, и он видит это, сознает и уважает их мудрость и опыт.

И невеста его подобна ему. Возможно, они знакомы с детства, или слышали друг о друге, времени для знакомства достаточно, спешить некуда. За ними — долгий путь развития их цивилизации, мудрецы, историки, сказители, а впереди у них весь мир и долгая, долгая жизнь…

Но браки все же чаще заключаются в молодом возрасте, ибо молодость — самое время для брака. Семьи без спешки знакомятся, сближаются, обсуждают, взвешивают, имея в виду будущее народа и культуры. Они чувствуют себя носителями этой культуры. Рассматривают членов семьи, наследственность — и это без всякой обиды, без язвительности, свойственной нам, когда мы обсуждаем друзей, родных, соседей, когда мы рассматриваем все, что не является нашим драгоценнейшим «я». Они встречаются, укрепляют контакты, притираются друг к другу без спешки. И знают, что если даже они придут к решению не объединять свои судьбы, то все равно останутся добрыми друзьями на долгие времена. Они живут, работают, жизнь их не претерпевает резких, шокирующих изменений. Она, он, их семьи… В них сильно здоровое направляющее начало крепкой цивилизации.

Может ли хотя бы забрезжить в нашем сознании, одержимом спешкой, лихорадочным перебором вариантов, медленное, уверенное, наполненное смыслом течение тех дней и лет?

Они заключают браки, когда приходит на то время. Кто они такие? Может быть, он купец, и она будет путешествовать с ним по странам и континентам? Или фермер, выращивающий злаки и овощи для стола соплеменников? Или ремесленник, формующий сосуды для хранения жидкостей? Может быть, семья поселится в доме возле своей пекарни, кожевенной мастерской? Возможно, он плотник или обрабатывает металлы? То, что они делают руками, приносит им удовлетворение, радость, наслаждение. Ни страха, ни спешки не знают они. Конечно, люди умирают, но после долгой жизни. Конечно, случаются катастрофы, несчастные случаи, иногда даже войны, но очень редко, лишь на окраинах их цивилизации, на границах с другой, столь же древней и совершенной, как и их собственная. Эти две культуры уважают одна другую, между ними процветает торговля, допуская браки между представителями.

У пары рождаются дети, получают воспитание и образование; дети поглощаются спокойным, уверенным течением наследственности. Я живо представляю себе этих двух, таких же, как мы с тобою, Шарма. Они любят друг друга. Но не могу представить их как служителей какого-то «дела». Они не прикрываются своей любовью, как щитом, от всевозможных ужасов. А мы. Шарма? Они добры, они веселы, игривы. Я вижу, как они гуляют по берегу реки, как, скинув одежды, купаются вместе с друзьями в прекрасной свежей воде. Ходят в гости друг к другу. Можешь себе представить дружбу в те дни? Анаши друзья на другом континенте. Или скоро туда уезжают. Мне нравится представлять себе, что такое дружба там, в те дни.

Я вижу их обоих, молодых родителей с малышами, с детьми, и каждая минута приносит радость, потому что они свободны от давления, под которым живем все мы. Дети растут, в них проявляются новые черты, выпестованные прошлым, всем культурным фоном, всей цивилизацией и направленные в будущее.

Я вижу их обоих, молодых родителей с выросшими детьми. Они еще очень молоды, им сто, двести лет, они полны жизни и здоровья, семья их увеличивается, семья их самостоятельна, дети выросли, но их не сдуло судьбой в дальние края. Представь себе отношения между детьми и родителями, которые знают друг друга на протяжении сотен лет! Трудно вообразить. Представь, что индивид созревает три сотни лет, а то и больше. Трудно, очень трудно такое представить, невозможно понять. Настоящие браки. Настоящая жизнь. Когда-то это было, уверен.

Нравится тебе этот сон, Шарма?

Ну, а если не нравится, вот тебе другой.

Давным-давно, люди тогда сильно отличались от только что описанных мною, и конечно же, еще сильнее от нас с нашими болячками, выродившимися органами и скукожившимися остатками того, что мы называем жизнью.

В то время Земля входила в тесно взаимосвязанную космическую систему, на нее сильнее действовали звезды… Тебе не надоела моя болтовня, Шарма? Ты, возможно, находишь мои разглагольствования бесполезными. Ты девушка практичная, и я восхищаюсь этим твоим качеством. Ты в мгновение ока просчитываешь ситуации, видишь возможности их развития и итоги. Эта способность у тебя в крови. Ты ценишь эту способность, но не видишь всего, что в ней таится. Извини, я не устаю тебя нахваливать. Ты, конечно, думаешь, что я ценю в тебе то же, что и ты сама: твой ум, твою способность управляться с обстоятельствами, твои зажигательные речи, твою находчивость и быстроту реакции на заседаниях. Твой гуманизм, наконец.

Может быть, ты даже рассердишься, если я скажу, чем я в тебе восхищаюсь. Твоим чудесным ощущением момента, реальности, твоим предвосхищающим инстинктом. Вот ты подходишь к миске с пловом, и руки твои говорят на языке понимания. Пальцы твои поправляют сари — этот жест запечатлелся у меня в памяти на всю жизнь. В нем столько уверенности, такая четкость! Вот к тебе подбежал ребенок, и дело даже не в том, что ты сказала, а в том, как ты держишь себя, как двигаешься. Ты просто чудо! Я с восторгом смотрю, как нога твоя в уверенном шаге опускается на землю, любуюсь каждым жестом, движением головы, рук, губ. Все выверено, ничего лишнего. Неподражаемо!

Так вот, что касается моего второго сна. В те дни мало народу населяло Землю. Жившие здесь знали, для чего они живут. Тогда как мы не знаем, не имеем представления. Они жили, чтобы поддерживать жизнь на планете. Они управляли разными космическими силами, множеством потоков, их ритмами, направлением, напряженностью. Каждая минута жизни тех людей управлялась их знанием. Но это управление не было чисто механическим, заводным, а согласовывалось с движением управляемых потоков.

Браки заключались не для того, «чтобы иметь детей» или «чтобы создать семью», хотя, конечно, и дети рождались, ц рождались не абы как. а согласно определенным точным критериям. Сочетающиеся мужчина и женщина чувствовали себя и были избранными, дополняли друг друга, и сами они рождались на свет по тем же принципам, в оптимальном взаимоотношении со звездами и планетами, занимали свое место в движении космических тел и сил, в пляске планет, в сиянии звезд. Брак их представлял собой священнодействие, как и совокупление, осмысленным было и то, что они ели, что носили. Ни в какой мелочи нельзя было найти и следа дисгармонии. в том числе и в мыслях, и в движениях их. Они были уместны на планете, под небом звезд, через них текла субстанция земли и неба.

Таким был тогда брак, Шарма. Очень ясно представляю себе, с каким лицом ты читаешь эти строки.

Завершаю письмо. Жизнь моя сейчас печальна. Умерли отец и мать. Чудесные были люди. Возникли определенные проблемы.

Скоро увидимся.

Из дневника Рэчел Шербан

Новая война вызвала поток беженцев. Мы приняли в квартире два десятка, как-то разместились. Сейчас они уже отбыли в лагерь. Выживание. Выжившие. Не могу понять, почему люди изо всех сил стремятся выжить. Вот и из наших беженцев кого ни возьми — просто потрясающая история чудесного спасения.

За прошлую неделю умерло около миллиона человек. Какое значение в свете этого имеет факт выживания некоей Рэчел Шербан? Есть ли ответ на этот вопрос? Будь здесь Джордж, его действия сами по себе стали бы ответом. Он всегда занят спасением людей. Интересно, как бы понравилось некоторым из спасаемых то, что они «представляют собой генетическую ценность». «Генетически полезен», — ответил Джордж на мой вопрос об одном из таких спасенных.

Миллион трупов! Пытаюсь представить себе это, переварить. В нашей квартире были лишь живые. Выжившие. Те, кому не повезло, умерли. Почему один жив, а другой мертв? Я не понимаю. Вот на улице беспорядки, пальба, кто-то падает на мостовую. Труп. Шальная пуля могла попасть и в меня. Вчера вечером, например. Я шла по городу. Ночь, комендантский час. Солдаты, грузовик, пальба. Я даже лица не прикрыла. Никто меня не заметил. Однако я вернулась домой под утро, живая и невредимая. Почему? Кто ответит? Сюзанна вне себя. Открыв мне дверь, закричала, завопила: «Тебе что, жить надоело?»

Кое-что я поняла. Удивительно, почему раньше не сообразила. Кому нужны эти убийства, эти мучения, страдания, смерть, смерть, смерть, смерть… Кровь за кровь… Чьи-то ноздри должен же щекотать этот кровавый запашок, поднимающийся с планеты. Кому-то или чему-то это зачем-то надо. Все чему-то служит, все имеет какую-то цель.

Полагаю, Дьяволу это нужно, вот кому.

И все сразу становится на свои места.

Где-то я прочла, что самая хитрая уловка Дьявола в том, чтобы внушить всем, что его нет. Его или Ее. А мы, кретины, и верим.

Странное ощущение. Как будто нет меня. Не существую. Сквозь меня дует ветер. Сквозь дыры и трещины в несуществующем корпусе. Хожу по квартире — как будто летаю в какой-то нереальности. Нереальности? Нет, не то слово. Вечно я не могу подобрать подходящее слово для определения чего-то. Вчера я настолько не чувствовала себя, что оглянулась с улицы, ожидая увидеть себя сидящей у окна.

Когда нахлынули беженцы, я суетилась, доставая для них вещи и продовольствие, чем-то занималась, ощущение было совсем другое, но все равно оставалась какая-то полуматериальность, пористость, что ли, губчатость.

Сюзанна беспокоится. Озабоченно смотрит на меня, охает.

Сюзанна сильная личность. От нее пышет энергией, как будто жаром. Обжигает. Но когда я нарочно подхожу к ней поближе, чтобы согреться, меня сдувает прочь, как сухую траву. Она обнимает меня, укачивает, успокаивает как ребенка. Как кошка-мать котенка.

Я же даже не котенок. Сухой щепкой, серой холодной тенью угадываюсь я в могучих руках Сюзанны. Опускаю голову ей на плечо — частично, чтобы ей польстить. Меня нет здесь. Я даже отключаюсь, засыпаю.

Позавчера ночью я проснулась и увидела сидящую на краю моей кровати улыбающуюся Ольгу. Полностью открыв глаза, я поняла, что это не Ольга, что лунный свет и сквозняк играют шторой. Но за это мгновение, до осознания реальности, я успела ощутить сладостную тоску, тягу к ней. Я испугалась, ибо никогда не испытывала к Ольге ничего такого, пока она была жива.

Сюзанна присматривает за мной. Она любит меня, потому что я сестра Джорджа.

Я смотрю на нее, на сильную… и некрасивую. Она мыла голову. «Сейчас Сюзанна снова устроит из волос это дурацкое гнездо», — подумала я. Я подошла к ней сразу после мытья, взяла гребень, разделила волосы на пробор, уложила в прическу. Она вытерпела все это. Закончив, я полюбовалась результатом. Сюзанна превратилась в неуклюжую женщину средних лет, какую-то невзрачную служанку. Она понимала, что я вижу, в глазах ее появились слезы. Она понимала, что я в сравнении с ней красавица, но не завидовала. В отличие от меня Сюзанна не завистлива, нет в ней также и моей язвительности.

Я отдала ей гребень, и она уселась перед зеркалом, принялась вить свое воронье гнездо. Затем в ход пошли уголь, помада для губ, румяна… И вот передо мною прежняя Сюзанна, не уступившая позиций. Мы поужинали вчетвером: Сюзанна, я и дети. Я смотрела на нее и дивилась ее силе, источникам этой силы. Откуда? Моя рука потянулась к Сюзанне, она погладила, затем помассировала мне ладонь. Она знает, что нужно делать. Приласкала меня, как ребенка. «Бедная маленькая Рэчел, Рашель, Рахиль…»