Все еще запыхавшаяся после пробежки через бальный зал, Ксения выпрямилась и сказала:

И по какой же причине это стало возможным?

— Я вам скажу, по какой, — раздался голос из публики. — Это произошло потому, что британское правительство и народ Британии не видели нас, черные в счет не шли. Англичане заметили бы страдания собак или кошек, но что им чернокожие… Во время освободительной войны эти филантропы рыдали, когда убивали белого, но гибель полусотни черных, даже детей, проходила незамеченной. Если мы не шли в счет, то с чего же им было огорчаться из-за нарушенных обязательств?

– Ха-ха-ха, да!

Возможно, мне не следовало бы описывать это столь подробно. Ведь ты и сам интересовался Африкой, в молодости провел два года с силами сопротивления Мозамбика. Я останавливаюсь на этом, лишь чтобы подчеркнуть удивительную устойчивость некоторых тенденций и явлений в данной географической области. Надеюсь, что во имя нашей старой дружбы ты простишь мне некоторую расплывчатость мысли и фразеологии, возможно, даже некоторую неуместность моих рассуждений относительно целей борьбы за освобождение народов; но уже четыре утра, за окном штаб-квартиры я слышу шаги патруля — это наши солдаты, но кто может полагаться на постоянство чего-либо в эти ненадежные времена…

Принц повернулся к Волете прежде, чем леди Ксения успела сказать что-нибудь еще.

Нет конца обвинениям в адрес белого человека. Какую ни назови страну, и сейчас же всплывают в памяти многочисленные обличающие факты. И без процесса все ясно.

– Ну надо же, инспектор по горгульям крадется по земле. Я с трудом узнаю вас без ночной рубашки.

Волета присела в реверансе со всем изяществом курицы, клюющей зерно, и снова вскочила, чуть покачиваясь.

Но эта молодая женщина выделяла не то, что другие. Глупость, невежество, самодовольная заносчивость — эти слова встречались почти в каждом выступлении свидетелей обвинения. Она же сделала упор на другом. Как случилось, что громадная территория, равная по площади провинции Хэнань, оказалась захвачена горсткой авантюристов и забыта империей? Да, жестокость. Да, невежество. Да, да, да. Но подобных фактов в истории множество. А вот передать громадную территорию в нечистые руки горстки белых — их число никогда не поднималось выше полумиллиона — и забыть… О, конечно, высылались туда губернаторы, представители короны. Наверняка финансисты иногда толкались в правительство с напоминаниями о соответствующих интересах — и все. Наиболее важного же просто не замечали. Были слепы до такой степени, что, когда родезийский кризис вызрел и его принялись всерьез обсуждать, о самом важном никто и не вспомнил.

– Простите, что я прошлой ночью ворвалась к вам на вечеринку. Я была слишком погружена в свои мысли.

Теперь к моему замечанию об устойчивости тенденций.

– Я тоже умею думать, но мысли еще ни разу не завели меня на крышу.

Этот «процесс» с точки зрения участников имеет целью дать выход возмущению бывшими колониальными притеснителями, агрессорами и империалистами. Американская девушка четыре часа изливала свои жалобы, воспользовалась помощью юриста, ее слушали с большим вниманием. И все же она не достигла цели. Смысл сказанного ею, что большая империя может забыть такую территорию, не дошел до слушателей. Не удивительно ли? Но можно заметить, что именно это характерно именно для этой территории. А в нескольких сотнях миль к северу, в Северной Родезии, ставшей ныне Замбией, народ поднялся на борьбу по той же самой причине. Там успешно. Здесь — нет. Почему?

– Ну что я могу сказать? Видимо, мой мыслительный процесс требует движения. – Волета улыбнулась, но улыбка затронула лишь губы и щеки, не достигнув глаз.

– Какое совпадение! Так уж вышло, что я предпочитаю философствовать во время танца. – Принц вытащил руки из карманов, стукнул каблуками и отвесил быстрый официальный поклон. – Можно вас пригласить?

Что ж, хоть я на эту тему поразмышляю. Все-таки имеют географические ареалы какую-то свою ауру, определяющую их судьбу, их историю. Взять хотя бы прискорбно известный Советский Союз, многострадальную Россию. События там идут заведенным порядком, независимо от того, как эта страна называется, какая в ней господствует идеология, образ мыслей. Можно сослаться и на другие примеры. Думаю иногда, что с этой мысли следует начинать в школе курс географии. Или сделать ее вводной в курсе истории? Извини, если начинаю заговариваться. Уже заря занимается, хочу закончить это длинное письмо, вечером отбывает гонец.

Рядом с Волетой жалобно пискнула Ксения.

Возвращаюсь к событиям в амфитеатре. Африка заняла несколько дней. В лагере между тем росла напряженность, порядка становилось все меньше. Голод, грязь, жара, спать невозможно. На день почти все торопились к морю, путь не близкий, уставали.

Волета уже собиралась согласиться, когда вспомнила прощальный совет Байрона, обращенный к ней накануне утром: «Что бы ты ни делала, не танцуй».

С процессом как будто спешили. Полная луна упраздняла необходимость в факелах. Скорым шагом прошли Тихоокеанский бассейн, уничтожение старых родовых обществ, насильственное насаждение христианства, разрушение островов в интересах западной индустрии и сельского хозяйства, использование островов для ядерных испытаний, как будто океан принадлежал лишь белым. Затем обратились к Ближнему Востоку, к взаимоисключающим обещаниям и заверениям, адресованным арабам и евреям, и опять: презрение, глупость, заносчивость, невежество…

Хочу отметить мимоходом, что бывшие заклятые враги арабы и евреи во время «процесса» продемонстрировали полное единение, не упускали возможности подчеркнуть для всех интересующихся свои общие корни, схожесть религий, культур и единство целей на будущее.

Олень искренне пытался ее научить. За неделю, на протяжении которой они летали вокруг Башни, Байрон дал ей несколько уроков. Как военный корабль со всеми удобствами, «Авангард» был оснащен необходимым, включая зимний сад с миниатюрным клавесином и скромной площадкой для танцев. Там они с оленем часами репетировали основные па под воинственный аккомпанемент музыкальной шкатулки. Даже с двумя стальными ногами олень оказался в дюжину раз грациознее Волеты. Она натыкалась на него, наступала на пятки и снова и снова путалась под ногами. Прошло несколько дней, прежде чем его терпение лопнуло, но окончательно Байрон потерял самообладание после того, как она подставила ему подножку, заставив опуститься на колено. Он вскочил, фыркая и багровея:

Обсуждалось на «процессе» также и поведение белых в Австралии, Новой Зеландии, в Канаде, в Антарктике.

– Как же так? Ты можешь залезть на дерево и качаться на трапеции, но не можешь танцевать вальс! Вальс! Это же танец, созданный для пьяниц!

Ты заметил, конечно, что Россию я едва помянул. Основная причина — отсутствие русских, хотя колонии их — Польша, Болгария, Венгрия, Чехословакия, Румыния, Куба, Афганистан, ближневосточные — были представлены.

– Я даже не знаю! Он такой жесткий и неуклюжий! Сплошное трам-пам-пам, трам-пам-пам! – сказала она, ударяя ладонью о ладонь, подражая ритму вальса. – Все равно что ходить кругами!



– Нет! Нет, это совсем не… Ну ладно. Да, похоже на марш. Это уж точно не шимми. И не стомп. Это что-то вроде элегантного, скользящего, нежного как шелк марша.

Далее делегаты сменяли друг друга через каждые десять минут, стоя в проходах в очередях, выходя на арену, чтобы перечислить свои обиды, изложить свои мысли, провозгласить свои обвинения и вернуться на места.

Принц положил руку ей на бедро, заиграла музыка, и Волета поняла, что совершает ошибку. Ее беспорядочные покачивания не обманут и не впечатлят мужчину, который танцевал бо́льшую часть жизни. Он сразу ее раскусит. Как и остальные. Она, бывалая путешественница, повидавшая весь мир, – не умеет танцевать? Это было за гранью абсурда; это было немыслимо.

– Впрочем, – сказала она, убирая руки с его плеч и снова отступая назад. – Честно говоря, я никогда особенно не любила танцевать. В этом занятии есть что-то такое… Ну, оно немного утомительно, вам не кажется?

Процесс дошел до половины: пятнадцатый день. В донесениях всех агентов сквозит досада, они дышат разочарованием. Наши агенты — сплошь члены тех или иных организаций, не какие-нибудь отщепенцы-одиночки. Они работают на нас, как правило, безвозмездно, движимые чувством благодарности за наше благотворное влияние. Они члены молодежных армий и не могут избежать влияния господствующих в этих организациях настроений.

Франциск издал насмешливый звук, который не совсем соответствовал его изумленному лицу. Волета подумала, что он не привык к тому, чтобы его предложения отклонялись, и внимательно наблюдала за ним, пытаясь понять, обидится ли он или сочтет ее вызов забавным.

Снова спрашиваю себя: чего ожидали эти молодые люди, чего им не дали? Ибо на первый взгляд они получили именно то, ради чего прибыли.

Принц Франциск поднял руку, подавая знак дирижеру, который тем же жестом заставил замолчать камерный оркестр. Внезапно Волета услышала все шепотки в комнате. Она огляделась в поисках Ирен, надеясь увидеть дружелюбное лицо, но ничего не обнаружила. Неужели она совершила ту же самую ошибку, что и накануне вечером? Она оскорбила очередное любимое развлечение в кольцевом уделе.

Цитирую Ци Куань:

Принц Франциск потянул за свои украшенные драгоценными камнями запонки.

«Неверный дух царит здесь. Организаторы мероприятия не в силах преодолеть сложности ситуации. Разброд, шатания, много ошибок. Не чувствуется достаточной готовности дать бой буржуазным искажениям, использовать ценный опыт искренней молодежи…» И несколько страниц в том же духе. Все наши агенты в те дни записывали примерно одно и то же.

– Знаете, я ни разу не слышал, чтобы о танцах высказывались иначе, нежели как о воплощении красоты и культуры.

А вот мнение Бенджамина Шербана:

Кто-то в толпе закричал: «Слушайте, слушайте!» Принц поднял палец, демонстрируя, что хочет продолжить.

«Центр не выдерживает, на мир спускается анархия». Мне сказали, что этим строкам тысячи лет. Хотел бы я услышать этот источник целиком, ибо высказывание представляется весьма поучительным в данной обстановке.

– Но про себя я часто думал, что танцы действительно довольно скучны.

Ясно, что делегаты достигли предела выносливости, что лишь гибкость и терпимость организаторов спасает процесс. Алкоголь поступает в лагерь во все больших количествах. Секс, поначалу стыдливо скрываемый и лишь «между своими» теперь нагло выпирает на передний план, причем активно участвуют и местные жители. В лагере беспокойное движение: все копошатся, снуют среди палаток, от места проведения одного семинара к другому, между лагерем и берегом.

По танцевальному залу прокатилась волна потрясения. Нанятые танцоры, в частности, пришли в ужас.

В качестве транспорта используются ослы и древние армейские грузовики, откуда-то добывается горючее. Полный разброд в настроениях, попадаются сломленные духом, рассуждающие о самоубийстве; цветет буйным цветом трагическая любовь обреченных расстаться навсегда.

Волета скрестила руки на груди, с облегчением увидев на лице принца прежнюю волчью ухмылку. Похоже, он любил шокировать людей. Ну если у нее что-то и получалось хорошо, так это заставлять толпу охать и ахать.

Все это, однако, не означает оттока участников заседаний. Амфитеатр полон внимательных слушателей, внимание присутствующих устремлено на арену, с четырех до восьми, затем с пяти вечера до полуночи. Сейчас все, однако, стали активнее, иной раз перебивают выступающих, дополняют их, исправляют. Можно сказать, что публика и… чуть не сказал «актеры»… полностью понимают друг друга.

– Давайте так, ваше высочество: на каждую причину, по которой вы считаете танцы ужасной рутиной, я предложу собственную. Посмотрим, кто сдастся первым.

Кажется, поток свидетелей никогда не иссякнет, однако кое-кто уже интересуется, когда наконец белый старик начнет «отбиваться». От частных вопросов в перерывах Брент — Оксфорд, однако, не увиливает, охотно беседует со всеми желающими, пользуется популярностью, и заметно, что эпитеты, которыми награждают его наши агенты, утратили язвительную остроту.

– Салонная игра! Великолепно. Мне нравятся игры. Ладно. Я начну. – Принц некоторое время расхаживал взад-вперед, хотя Волете это показалось скорее театральным представлением, чем подлинными раздумьями. – Это занудство, – сказал он, ударив кулаком по ладони. – Просто отсчет до трех, и так до бесконечности.

Открыто говорится, что на месяц процесс никак не растянуть.

Женщина в огненно-рыжем парике, казалось, подавилась рыданием, а ее партнер скрыл смешок.

А тем временем случилось нечто новое. Над амфитеатром появился летательный аппарат, очевидно, наблюдатель. В свете полной луны прямо над ареной на несколько минут завис вертолет без опознавательных знаков, став причиной вынужденного перерыва в заседании. Все агенты отмечали возмущение, даже ярость делегатов. Гадали, кто шпионит с воздуха. Русские? Китайцы? (Привожу без комментариев.) В следующую ночь повторилось то же самое. Снова возмущенная реакция делегатов. В дальнейшем самолеты и вертолеты без опознавательных знаков (в основном летящие низко, хотя иногда поднимающиеся так высоко, что превращались в крохотную точку; иной раз летательные аппараты каких-то неизвестных типов) стали появляться по нескольку раз в сутки, днем и ночью. Делегаты шутили насчет инопланетян, международной полиции, неизвестных террористов.

– От них ужасно болят ноги! Я вся в волдырях и мозолях, – сказала Волета, слегка приподнимая подол серебристого платья, чтобы показать серебряные туфельки. Ксения позеленела при упоминании о мозолях, но дама рядом с ней зааплодировала. – Вот видите, она знает, что это правда!

Эти полеты привлекли внимание к теме неизбежности войны. Не исключено, что именно это и было целью пославших воздушную разведку.

– На прошлой неделе я чуть не остался без пальца из-за леди с плохим чувством ритма и чрезмерной любовью к бандт-кексам, – сказал принц, поворачиваясь к толпе и ухмыляясь.

Луна пошла на убыль, стала появляться в небе позже, факелы снова заняли достойное место в ночных бдениях.

Реджи зааплодировал, как заводная кукла.

Неожиданно для всех на девятнадцатую ночь выступил вперед до этого упорно хранивший молчание Джордж Шербан и как-то мимоходом, к раздражению всех без исключения агентов, заметил, что, мол, пора бы и закругляться. Этого, конечно, никто не ожидал, но едва Шербан закрыл рот, как все поняли, что он прав. Что еще можно добавить к услышанному?

– Музыка плохая, – выпалила в ответ Волета.

От него ожидали какого-либо итогового, подводящего черту заявления, но он просто сказал:

– Эй, послушайте! – воскликнул молодой человек в толпе.

— На этом я завершаю обвинение и призываю Джона Брент-Оксфорда ответить.

Его гнев быстро заглушили смех и колкости.

Первая реакция — недоумение, но она тут же вылилась в гул одобрения. Молодые люди считали, что обвинитель верно выбрал момент, да и подход его считали правильным.

– Нет-нет, она права. Она права! Наши композиторы в творческом кризисе. Давай не будем притворяться. Давайте не будем щадить чувства пьяницы, – сказал принц. – Сойдемся на ничьей?

В наступившей тишине белый старик, не вставая — никто от него этого и не ожидал, все знали, насколько он слаб здоровьем, — но очень четко произнес:

— Я признаю белую расу виновной по всем пунктам обвинения. Что я могу еще сказать?

– Вы уже сдаетесь? – сказала Волета, небрежно скрестив руки на груди.

И снова тишина. Затем бормотание, смех, возмущенные возгласы. Раздался перекрывающий шум шутливый вопрос:

– Тогда еще одна последняя жалоба. – Он протянул ей руку. – В танце можно лишь гнаться за добычей, но нельзя ее поймать.

— Ну и что теперь? Линчевать его, что ли?

Смех. Хотя некоторые агенты записали, что лично они не видят в этом моменте ничего смешного. Ци Куань отметила «недостаток уважения к историческим решениям».

Принц склонил голову и стал ждать. Блики света пробегали по его густым волосам и открытой ладони. Волета на мгновение задумалась над тем, откуда исходит свет, прежде чем поняла: это она была его источником. Серебряные нити в ткани платья отражали сияние люстр, и от этого вокруг нее мерцали маленькие белые звездочки.

Через несколько минут белый старик поднял руку и заговорил снова:

Волета перевела дыхание.

Толпа подалась вперед.

— Хочу спросить всех присутствующих: почему вы, обвинители, столь рьяно перенимаете повадки обвиняемых? Конечно, у некоторых из вас нет выбора. Например, у индейцев Северной и Южной Америки. Но остальные могли выбирать. Почему столь многие из вас, вовсе к этому не понуждаемые, скопировали материализм, алчность, потребительское отношение к жизни, хищность — словом, все недостатки технократического общества белого человека?

Она вложила свою руку в его, и он ее поцеловал.

Он замолчал, вслушиваясь в возмущенную реакцию амфитеатра.



И тут снова заговорил Джордж Шербан:

Ирен наблюдала за Волетой через украшенную маргаритками ширму, которая тянулась вдоль всего вестибюля для слуг. Помещение было переполнено, но другие лакеи и гувернантки очень подозрительно относились к великанше в парике, похожем на стог сена, и изо всех сил старались держаться от нее подальше. Когда на площадке для приемов Волета начала проталкиваться сквозь толпу, Ирен помчалась вслед за ней вдоль всей ширмы, вынуждая носильщиков и нянек лихорадочно отпрыгивать в сторону. Она была слишком рассеянна, слишком взволнована, чтобы заметить причиняемый хаос. Энн, которая бежала следом, первой поняла, к кому направляется Волета.

— Поскольку уже почти полночь, предлагаю прерваться и продолжить завтра в четыре часа, как обычно.

– Ох, боже мой. Это же принц Франциск.

Ярусы амфитеатра быстро опустели. В эту ночь мало кто покинул лагерь. Повсюду жужжали голоса; преобладающее настроение, на основании тщательного анализа агентских донесений, я бы назвал несколько несерьезным.

Ирен остановилась и вцепилась в ширму, как в прутья клетки. Она сердито смотрела на принца, который стоял, засунув руки в карманы, и наблюдала, как шевелятся его губы. Она возненавидела его с первого взгляда. Она не могла отделаться от ощущения, что Волету используют как отважную приманку в трусливой ловушке. Весь план смердел опасностью. Она обязательно скажет об этом Сфинксу, когда увидит его в следующий раз.

Четыре часа прошли в энергичных дискуссиях. Повсеместно гадали, что же кроется за тем, что они услышали от белого старика. Никто не мог припомнить, чтобы хоть раз выяснилось, что он ошибся. Полагали, что Брент-Оксфорд обвинит их, особенно те из небелых наций, которые усвоили технологические достижения белых — включая и китайцев — во многих преступлениях, которые приписывались белым. Составлялись варианты таких обвинительных речей, и кое-кто даже предлагал их для использования белому старику.

– Ирен, не хочу показаться назойливой, но разве ты не предупредила ее о принце Франциске?

Наши агенты единогласно осудили такой поворот событий, называя его несерьезным и оскорбительным.

Ближе к рассвету прошел сильный дождь, затем, перед самым зажжением факелов, еще один. Утро ожидалось влажное и даже прохладное. Прошел слух, что заседание откладывается, чтобы дать время амфитеатру просохнуть. Многие улеглись спать, пользуясь наступившей прохладой и общим спадом напряжения.

– Я так и сделала. Я пыталась, – сказала Ирен, чувствуя непреодолимое желание оправдаться.

Энн не понимала, что собой представляет Волета. Предупреждение было равносильно приглашению.

– Я знаю, что поначалу он кажется очаровательным, но…

– Он нам нужен, – сказала Ирен.

Музыка смолкла, вокруг Волеты и принца собралась толпа. Ирен едва могла разглядеть темный ежик волос Волеты, мелькающий в море искусных причесок.

– Не может быть! Ни одна леди не нуждается в лорде так сильно, как в собственной безопасности и счастье. Есть вещи и похуже, чем быть незамужней и не иметь титула, поверь мне. Это не обязательно должно быть так…

– Не с этой целью. Он нам не для этого нужен.

– Я не понимаю, – сказала Энн.

– Нам нужно, чтобы он помог нашему другу.

Танцпол взорвался смехом и аплодисментами. Толпа немного расступилась, открывая окошко, сквозь которое Ирен смогла взглянуть на происходящее.

Утром и днем дебаты продолжались, но без задора и напряжения, однако более серьезно, без шуточек. Выдерживался общий спокойный и дружелюбный тон. Стало ясно, что фактически процесс подошел к концу, однако всех терзало любопытство, что же случится дальше.

– Это все, что я могу сказать, – закончила она, наблюдая, как принц кланяется Волете. Казалось, он просит ее руки. Волета протянула ему руку, и он поцеловал ее.

В пять делегаты снова заняли места в просохшем амфитеатре. Все ждали выступления белого старика, но в центр арены вышел Джордж Шербан, поднял руки, призывая к тишине, и начал:

Что-то в мозгу Ирен щелкнуло. Энн, почувствовав внезапную перемену, выдохнула:

— Вчера обвиняемый привел контрдоводы. Понимаю, что вы живо обсуждали его заявление. Сегодня я хочу выступить с самообвинением, не выходящим за рамки тематики нашей встречи.

– Подожди, Ирен, дорогая, не надо!

Этого никто не ожидал. К Джорджу подошла и остановилась рядом с ним Шарма Пател. А он продолжил:

— Вот уже много дней мы слышали обвинения в адрес белой расы — ее обвиняли в преступлениях против небелых рас, к коим, как вам известно, специально для целей нашего процесса, имею честь принадлежать и я.

Но Ирен уже устремилась вперед, оттесняя лакеев и гувернанток к стене. Она обогнула край ширмы, проскользнула мимо швейцаров, которые даже не успели возразить, и с грохотом спустилась в главный зал. Ирен на самом деле двигалась не думая. Она лишь представляла себе, что сделает с принцем. Схватит его за ногу и будет мотать из стороны в сторону, пока он не превратится в окровавленный мешок с желеобразными костями. Оторвет ему голову, выльет мозги и потопчется в луже. И если кто-то встанет у нее на пути, она убьет и его тоже. Она убьет их всех.

Это высказывание встретили громким смехом — причем смех этот был разного оттенка, от простодушно веселого до сардонического. С разных сторон послышалось: «Мой бабуля хиндустани…. Мой дедуля иудей…»

Ирен раздвинула толпу, как трещина в земле. Толкнула белокурого лорда, и он, качнувшись на каблуках, плеснул себе в лицо из собственного бокала. Когда путь ей преградила чья-то осиная талия, она проскочила мимо, от чего дама закрутилась, как волчок. Ирен отдавливала пальцы, наступала на юбки и разбивала танцевальные пары, ничего не замечая и не извиняясь.

Джордж Шербан чуть выждал, поднял руку.

— Дед мой польский еврей. Одна из бабушек родом из Индии. Стало быть, два неевропейских предка из четырех. А еще во мне по двадцать пять процентов ирландской и шотландской крови, то есть двух порабощенных Британией наций.

Она так напугала Волету и принца, что оба подпрыгнули. Ирен сердито посмотрела на них сверху вниз, тяжело и сердито дыша.

Снова взрыв смеха. Запеть, однако, не успели, ибо он продолжил:

– Я думаю, ваша лошадь готова, миледи, – сказал принц, пытаясь за шуткой скрыть испуг.

Придя в себя, Волета хлопнула в ладоши:

— Я хочу привести одно наблюдение. В течение трех тысячелетий Индия жестоко преследовала и преследует часть собственного населения. Я имею в виду касту неприкасаемых. Варварски, жестоко, бессмысленно — знакомые эпитеты, не правда ли? И сейчас многие миллионы индийцев терпят такое, чего не выпадало на долю черного южноафриканского населения. И это не временное порабощение, не результат британской колонизации, не десятилетний взрыв дикости гитлеровского режима, не пятьдесят лет злодеяний русского коммунизма, а нечто настолько неразрывно связанное с религией, культурой, образом жизни, что люди, живущие по канонам кастового общества, просто не замечают его дикости и жестокости.

– О, ты как раз вовремя, Ирен! Как раз вовремя! Мне нужен мой календарь. Принц Франциск только что пригласил меня присоединиться к нему в его ложе в «Виванте» завтра вечером. – Волета сделала паузу, чтобы изобразить перед принцем неглубокий реверанс. – Сирена дебютирует в новой пьесе. Я сказала, что очень хочу ее послушать. И его высочество также пригласил меня на вечеринку после представления. Разве это не замечательно с его стороны?

Шарма Пател продолжила без паузы:

Волета умолкла, но продолжила общаться с Ирен движением бровей, говоря: «Успокойся. Все в порядке. Это работает в нашу пользу».

— Я родилась и выросла в Индии, во мне течет индийская кровь. Я не принадлежу к неприкасаемым, иначе я не могла бы стоять здесь перед вами. Но я заверяю вас, что все жестокости, о которых мы здесь слышали, применяются индийцами против индийцев на протяжении тысяч лет. До сих пор мы не можем избавиться от этого зла. Что не мешает нам осуждать других.

Она отошла назад, в группу обвинителей, за ней последовал Джордж Шербан.

Ирен немного смягчилась, осознав сообщение Волеты. Она не могла заставить себя извиниться, но все же склонила голову.

Наступившую тишину через минуту нарушили признаки зарождающейся активности слушателей, но тут раздался голос Джона Брент-Оксфорда:

— Мы знаем, что сейчас на планете есть небелые нации, подавляющие силой другие, среди которых как белые, так и небелые.

Молчание.

– Мы не можем допустить, чтобы вы сказали Сфинксу, что мы – немузыкальный клан, – сказал принц Франциск, изучая внушительную гувернантку, словно пытаясь определить ее вес на глазок. – Если Сирена не сможет оправдаться за всю нашу музыку перед вами, леди, то и никто другой не сможет.

— Могу привести множество примеров из истории, когда черные, коричневые, желтые с варварской жестокостью обходились с покоренными народами вне зависимости от цвета их кожи.

– И я с нетерпением жду ее оправданий, ваше высочество! – весело сказала Волета.

Молчание.



Волета закрыла дверь спальни за все еще бормочущей Ксенией, посмотрела на Ирен и раздраженно спросила:

— К примеру, кто не знает, что работорговля в Африке, сосредоточенная главным образом в руках арабов, не могла бы приобрести такого размаха без активного содействия черного населения?

– О чем ты думала? Вот так напасть на принца, на глазах у половины кольцевого удела?

С места раздался чей-то выкрик:

— Самое время для семинара «Человек человеку друг»!

– Не знаю! – Ирен сорвала с головы парик и швырнула его в зеркало туалетного столика. Она действительно не знала, что на нее нашло. Она вообще ни о чем не думала. Она действовала, повинуясь внезапному и настойчивому инстинкту. – Он нападал на женщин!

— Хватит уже твердить о жестокости человека к человеку! — выкрикнул женский голос. Кричала девушка из Германии.

– В каком смысле? – Волета плюхнулась на пол и начала расстегивать ремешки туфель.

— Понятно, почему тебе хватит! — через весь амфитеатр закричала ей в ответ полька. — Расскажи лучше о зверствах немцев во время Второй мировой!

Ирен пересказала услышанную от Энн историю о трагической кончине горничной на борту корабля принца. Слушая, Волета повесила платье на плечики и спрятала туфли в кофр.

— Ой, хватит!.. Ради бога!.. Давайте кончать!.. — раздались выкрики с разных сторон.

– Ну и откуда мне было все это знать?

– Я не знаю! – прогремела Ирен.

Забурлила неразбериха голосов, народ зашевелился, частично двинулся к выходам. Кто-то призывал воздержаться от перехода к личным сварам. Немка с торчащими в стороны косичками бросилась на арену, где уже возвышалась ее крупная польская оппонентка, одетая в костюм, который все агенты определили как «безнравственный»: грязные белые шорты и бюстгальтер. Столь непристойным костюмом, однако, могла похвастаться не она одна.

– Тогда почему ты кричишь на меня?

Джордж Шербан поспешно объявил заседание закрытым. И сразу же низко над амфитеатром, мигая странным набором огней, навис тяжелый вертолет. Все возмущенно заорали, грозя кулаками, покидая места, отступая к палаткам. Всю эту ночь над голодными, немытыми делегатами, уже обсуждающими как результаты процесса, так и способы возвращения домой, кружили и проносились самолеты и вертолеты. Спать под их грохот оказалось невозможным. С рассветом почти все направились к морю.

Ирен вскинула руки и уронила, как будто признавая себя побежденной. Затем она заговорила снова, тихо и сдержанно:

Почти, но не все.

Около семи утра над лагерем появился одинокий летательный аппарат и с большой высоты сбросил точно нацеленную бомбу, полностью разрушившую амфитеатр. Осколки посыпались на палатки. Белый старик, одиноко сидевший неподалеку, получил камень в висок и упал замертво. Больше никто не пострадал.

– Потому что завтра тебе не следует туда идти.

Вернувшиеся с моря делегаты тут же начали покидать лагерь. Палатки снимали, сворачивали; засыпали вонючие ямы сортиров. За китайской делегацией прибыли автобусы, в них доставили питание. Многие тут же принялись утолять голод.

На следующее утро по опустевшей территории бродили лишь тощие собаки.

– Конечно следует! – Волета натянула ночную рубашку. – Ведь мы ради этого и страдаем. Ради этого ты носишь парик тряпичной куклы, а я хлопаю ресницами перед ядовитой жабой. Если завтра я смогу хоть на минуту остаться наедине с Марией, все закончится. К утру мы снова будем на корабле, а к обеду – в воздухе, и Сенлин с женой наконец-то воссоединятся. И вот что я тебе скажу: после такого мы все заслужим медовый месяц! Я выйду замуж за Писклю, и мы не будем заниматься никакими домашними делами в течение недели. Мы будем лежать в постели весь день и бегать по кораблю всю ночь.

Так закончился «процесс».

Еще в течение «процесса» я получал сообщения о слухах, распространяемых, по большей части, в Индии и Африке, что существуют планы массового переселения населения во все части Европы. Подразумевалось, что эта миграция должна сопровождаться погромами, экспроприациями и тому подобным. Красной нитью проходила тема виновности белого человека, показавшего себя «недостойным занимать почетное место в братстве народов».

Ирен ощутила в горле жгучий ком, такой незнакомый, что ей потребовалось мгновение, чтобы понять: это – подступающие слезы.

Предполагалось, что мы должны занять позицию благожелательного невмешательства.

Вскоре после того, как делегаты покинули Грецию и рассеялись по планете, слухи эти угасли.

– Тебе стоит поумерить надежды.

Следует ли на основании вышеизложенного считать, что все это громогласное сотрясание воздуха, все эти несколько примитивные и прямолинейные, но верные по сути «обвинения», высказанные на «процессе», исчерпали потребность в проявлении эмоций, утолили жажду мщения? Или же эти молодые люди, вернувшись домой и отчитавшись перед пославшими их, перечтя аргументы и контраргументы сторон, отрезвили тех, кто вынашивал страшные планы?

У меня нет рационального объяснения, но факт остается фактом: уж по случайному совпадению или нет, но истребление населения Европы планировалось на официальном уровне, хотя сейчас об этом ничего не слышно.

– На что?

Этот курьез, событие по сути незначительное и подозрительное, этот «процесс» широко обсуждается и комментируется, несмотря на отсутствие там представителей СМИ. Конечно, отчеты об этом мероприятии появились в разных газетах мира, включая и официальные органы Воли Народа, но всегда публиковались где-то на втором плане, как бы между прочим. Телевидение обошло «процесс» своим вниманием, по радио тоже упоминаний почти не встречалось.

Теперь что касается Джорджа Шербана.

– На то, что Мария вернется с нами.

Этот «процесс» способствовал укреплению его позиции как бесспорного лидера, несмотря на то что в ходе данного мероприятия он произнес всего десятка два фраз. Чего Шербан добивался, выдвигаясь таким образом на передний план? Оставляя этот вопрос открытым, напоминаю, что он исчез сразу после процесса. Исчезли и многие делегаты, а также лица, тесно с ним общавшиеся. Не могу сделать определенных выводов и из докладов о его контактах в лагере. Джордж Шербан ловкий оратор, остроумный собеседник, умелый спорщик, но при этом не похоже, что он стабильно придерживается какой-то определенной точки зрения. Более того, этот человек сторонится классовой точки зрения, политической позиции. И тем не менее ему доверяют в высшей степени политизированные молодые кадры.

Волета затрясла головой – сперва чуть-чуть, но по мере того, как она говорила, все сильней и сильней.

Агент Ци Куань, на которую он произвел сильное впечатление, отмечает: «Делегат Джордж Шербан не соответствует возвышенным устремлениям боевого духа Народа. Ему не присущ революционных размах. Он не способен действовать в интересах широких трудящихся масс. Шербан страдает идеалистической расплывчатостью взглядов и оторванностью от конкретных требований момента. Его следует разоблачить и подвергнуть перевоспитанию».

– Всего через два дня я уже не могу терпеть это дурацкое место. Представьте себе, что она должна чувствовать после года! Она наверняка захочет уйти. Она ухватится за эту возможность. И я это знаю. Я знаю!

Я вновь отдал распоряжение устранить Джорджа Шербана по обнаружении.

Посылаю тебе свой братский привет. Воспоминания о старой дружбе скрашивают мне досуг в здешней ссылке.

Ирен присела на край кровати. Она вдруг почувствовала себя опустошенной и очень старой. Она ненавидела это ощущение.

(Вскоре после отправления данного письма этого Надзирающего отозвали. Его друг Ку Юань был смещен еще раньше. Обоих арестовали и направили на «перевоспитание», в процессе которого они и скончались. — Примечание архивариусов.)

«История Шикасты», том 3014. «Период между Второй и Третьей мировыми войнами».

– Я провела последние два дня, беспокоясь о том, сможешь ли ты это сделать. Сможешь ли справиться со своим темпераментом и вписаться в компанию на вечеринках? – Она усмехнулась. – Мне следовало бы побеспокоиться о себе.

Это был период бешеной активности. Нельзя сказать, что поглощенные процедурами самоуничтожения обитатели Шикасты не ощущали приближения конца. Зловещими предчувствиями, казалось, был напитан сам воздух, однако они не ассоциировались с конкретной обстановкой. Внимание уделялось частным проблемам, то и дело возникавшим кризисам локального значения, и лишь немногие были способны представить себе общую картину грядущего.

Волета села рядом с подругой. Этим вечером она накрасилась сама, и у нее получилось гораздо лучше. И все равно Ирен не понравилось. Она не понимала, почему женский макияж по цвету напоминает синяки и кровь и почему напудренные лица бледны, как у трупов.

Жители какой-либо страны или местности, подобно обитателям муравейника или пчелиного улья, бросались заделывать ту или иную брешь, в отличие от насекомых сопровождая свои действия всяческими конференциями, советами, консилиумами, дискуссиями. Участники этих в высшей степени осмысленных действий пытались подняться над узкоместными устремлениями, но чаще всего не обладали необходимыми для этого данными.

О существах из космоса никто ничего толком не знал. Подозревали, что правительствам было известно больше о посещениях инопланетян, но власти утаивали информацию от населения, среди которого постоянно ходили толки о всяческих «видениях», «посещениях», «летающих тарелках» и «неопознанных объектах» в атмосфере и звездном небе. Между тем прямо под носом у непосвященных разыгрывались драматические события.

Прежде всего, наш бывший враг, а ныне беспокойный союзник Сириус. За долгую историю Шикасты Сириус, по большей части с нашего ведома и согласия, проводил всевозможные эксперименты в южном полушарии планеты, выводил новые виды животных, которых, в случае успеха, расселял на других планетах в пределах своей сферы влияния.

Она вытерла румяна Волеты краешком своего передника.

Благодаря все большей доступности перемещения по поверхности Шикасты усилились контакты между расами, усилилось смешение рас, результатом чего стало сворачивание Сириусом многих экспериментов. Об этом своевременно сообщалось нам. Обмен информацией происходил постоянно, и при планировании своей деятельности мы учитывали полученные данные. Сириус постоянно высылал на Шикасту самые современные суда своего космофлота, как для наблюдения, так и для того, чтобы держать в узде зловредную планету Шаммат.

Хотя Шаммат стала тем временем наиболее могущественной планетой в системе Путтиоры, однако она ради собственного удобства сохраняла видимость подчиненного положения. На Шаммат было известно, что неблагоприятное стечение обстоятельств, приведшее к истощению потока ВС на Шикасту, должно когда-то претерпеть изменения к лучшему, и тогда влиянию их агентов придет конец. Но на Шаммат не знали, когда это произойдет. Не знали там и наших планов. Они вообще не могли понять наших устремлений. Будучи по натуре паразитами, неспособными усвоить никаких устремлений, кроме «хватать» и «разрушать», обитатели сей зловредной планеты и других считали подобными себе.

– Не нравится мне этот принц. Он опасен.

Всё усилившаяся и вышедшая на первое место в системе Путтиоры Шаммат, населенная расово однородными жителями, представляла собой как бы широко распахнутую пасть в центре Путтиоры, опасность для развития всей галактики. Планета Шаммат, самая большая из известных, суха и бесплодна, не обладает никакими ресурсами, туда все нужно завозить извне. Без поддержки извне невозможно также поддержание баланса энергетических потоков. Захваченная горсткой преступников, Шаммат развилась в злобную силу, паразитирующую на чем только можно. Какое-то время она процветала за счет энергетического пиратства, в основном, за счет Шикасты. Шаммат тянула все что можно и как только возможно. Но они, эти злодеи с Шаммат, не были способны понять, что происходит, вредили, как могли, в надежде, «авось что-нибудь да получится». Они знали, что мы, обитатели Канопуса, их враги, что мы мощны, наше присутствие постоянно ощущается, но не знали, чего ожидать. Они не могли распознать нас в многообразии нашей маскировки.

До самого конца они там на Шаммат надеялись, что «как-нибудь» удастся удержать связь с Шикастой, что «все образуется». Не такой была Шаммат в дни, когда ее агенты просчитывали последствия ослабления нашей связи с Шикастой и выгоды, проистекающие из этого ослабления. Но Шаммат опустилась, дегенерировала. Бесстыдная эксплуатация чужих ресурсов, разнузданное поведение на своей планете и во Вселенной привели к плачевным результатам. К тому же эманация Шикасты в последней фазе оказалась ядовитой. И Шаммат охватили раздоры, на планете разгорелась дикая, бессмысленная, разрушительная гражданская война.

– Так и есть, – согласилась девушка, терпя, пока амазонка вытирала ей щеки. – Но не забывай, Ирен, – мы тоже опасны.

События развивались не только в дальнем небе над Шикастой. Вокруг планеты носилось множество различных объектов, как мирного, так и военного назначения. Метеорологические, астрономические, навигационные станции связи, и, конечно, военные станции кружили над головами жителей Шикасты, ослабляя космические потоки, о существовании которых «ученые умы» планеты лишь гадали по той же методике, что и досужие домохозяйки или завсегдатаи питейных заведений. Ученые умы Шикасты за тысячелетия существования на ней науки обзавелись надежными шорами, позволяющими видеть результаты их изысканий лишь на фоне кормушки. Они не замечали даже таких очевидных фактов, как неизбежность безумия или дисбаланса психики для проживающих на Шикасте в определенных типах зданий. Естественно, они не заметили и сражений инопланетных сил над Шикастой, не заметили, как звездолеты Канопуса и Сириуса уничтожали мелкие автоматические станции Шаммат, усиливающие давление на обитателей Шикасты.

Навещали Шикасту и корабли Трех Планет. Их благоприятный, в высшей степени удачный баланс нарушался возмущениями, сотрясавшими Шикасту. Война XX века, столь полезная для Шаммат, причиняла вред Трем Планетам. Они навещали Шикасту для наблюдения и прогнозирования. Мы всегда оказывали им всемерную поддержку, а они, как и мы, с нетерпением ожидали окончания долгой шикастинской ночи, возврата этой многострадальной планеты к свету.

Но где было шикастянам заметить корабли посетителей, когда небо над ними усеяло множество собственных агрегатов, аппаратов, конструкций, принадлежащих разным правительствам и зачастую окутанных ореолом секретности.

На Шаммат тоже чаще всего не имели представления, что за корабли и с какой целью посещают Шикасту. Многого они не понимали и потому немало причинили вреда. В результате собственного невежества агенты Шаммат уничтожали множество народу, чей срок на Шикаете не подошел к концу, больше всего вредя этим себе самим. Нам приходилось возвращать их через Зону 6. Примеров такой топорной работы Шаммат во вред себе не счесть.

По всей Шикаете в те последние дни передвигалось множество наших агентов, наших слуг, наших друзей, осененных Сигнатурой, которая запечатлелась на них, в них, в их сути, и все, заметившие отблеск Сигнатуры, следовали за ней, следовали за нами. Или пытались. Не хочу приукрашивать обстановку. Борьба велась в отчаянных условиях, с большими потерями, с допущенными впопыхах ошибками. Но свет Сигнатуры внушал надежду, обещал лучшее в тот период истории, именуемый Последними Днями.

Замечания, добавленные Джохором, Тофиком, Усселом и другими эмиссарами

Глава десятая

Перед лицом столь всеобъемлющего опустошения мы прилагали неимоверные усилия к сохранению репрезентативного генетического фонда планеты. Частично это достигалось путем оказания давления на индивидов и группы индивидов, способных пренебречь собственными интересами во имя будущего. Перемещение их в места более безопасные производилось в первую очередь не в целях личного их выживания. Некоторые сразу же реагировали весьма адекватно. Но положительные черты в этих существах всегда тесно переплетены с отрицательными. Сириус и колонии, Канопус и колонии, Шаммат, другие планеты… словом, все интересовались Шикастой и ее перспективами. Население подвергалось воздействию местной и космической радиации, его окружала отравленная атмосфера, поверхность планеты покрывали ядовитые химикаты. По-разному реагировали на эту изменившуюся среду обитания жители планеты.

Вот лишь один из примеров, как благодаря точному прогнозу и тщательному планированию удалось преодолеть одну из многочисленных трудностей. Пример приводится, потому что он отражен в данных записях, а не по причине его большей — или меньшей — важности.

Мы предвидели, что последует мощная вспышка возмущения белой расой, технология которой уничтожила столь значительную часть мира. Возникли опасения, что вспышка эта приведет к потере генетического материала. Эта так называемая «белая раса» представляла собой комбинацию всевозможных сочетаний. В некоторых частях планеты население еще сохранялось относительно однородным, но центральная и западная части Основного Материка, особенно его Северо-Западные Окраины, вобрали в себя невообразимое количество различных наций. Такой материал, разумеется, жалко было терять. Как и повсюду в северном полушарии, да и по всей планете, здесь предпринимались попытки, иной раз своеобразные и причудливого свойства, обеспечить выживание этого генетического материала.

Фигура леди – это ее гроссбух. Стареть простительно. Толстеть – нет. Столик леди Грейверли: редкие добродетели и общий позор
К сожалению, состояние морали белой расы не способствовало успеху наших попыток. Наплыв «желтых», вымирание «белых» из-за притеснения их «цветными» (что представляло с их стороны своего рода месть за прошлые унижения и притеснения), а также то, что сами «белые» смирились со своим положением, забыв о былом чувстве превосходства над остальными расами, — все это сказывалось не только на их воле к жизни, но и на эманациях из населенных ими областей. «Белые» сами считали себя разрушителями планеты, и в этом мнении их утверждала пропаганда, столь же узколобая и однонаправленная, как и в те дни, когда она провозглашала этих же «белых» благодетелями планеты. Обе точки зрения отказывались учитывать взаимозависимости, сложные связи реального мира. Оскорбленные, обездоленные, голодные «белые», используемые «цветными» в качестве источника дешевой рабочей силы, чувствовали себя изгоями, чужими на планете. Этой точке зрения противостояли лишь наши агенты, неустанно работавшие над восстановлением баланса.

На следующее утро Волете не принесли завтрак в постель. Вместо этого ровно в восемь появилась горничная и сообщила, что маркиз попросил леди присоединиться к нему за завтраком в столовой через час.

ТАФТА, ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ ШИКАСТЫ ВЕРХОВНОМУ НАДЗИРАЮЩЕМУ ПРАВИТЕЛЮ ЗАРЛЕМУ, ШАММАТ

Волета сама получила это сообщение, потому что Ирен все еще сидела на кровати и пыталась застегнуть пуговицы на платье-униформе.

Приветствую!

– Плохо спалось? – просила Волета.

Слава Правлению Шаммат!

Повиновение!

– Нет. Все время просыпалась, чтобы посмотреть, не улизнула ли ты снова.

Повиновение Путтиоре!

– Ну нет. Я спала всю ночь, как мурлычущий котенок.

Все склоняется перед Путтиорой, о всевеликолепнейшей!

Шикаста распростерта под пятою Твоей, Шикаста покорна Твоей воле!

– Верю. Видела, – сказала Ирен, зажмурив покрасневшие глаза.

Волета предложила Ирен поспать еще несколько часов. Когда амазонка воспротивилась, Волета напомнила, что она не нужна для завтрака с маркизом и Ксенией, но понадобится для вечера с принцем. Приняв эту логику, Ирен откинулась на кровать, все еще одетая в наполовину застегнутую униформу, и мгновенно захрапела.

От Зоны до Зоны, от полюса до полюса.

Всецело повинуется нам Шикаста. Жалкая мелочь, ее населяющая, корчится в муках под нашим всевидящим взором.

Волета не знала, чего она страшилась больше этим утром: застрять за столом с маркизом или получить раннюю почту. Она знала, что их дело выигрывает от шумихи, которую подняла из-за нее «Ежедневная греза», но не могла вникнуть в суть. Она не была новостью; она была в лучшем случае начинающей звездой в городе, полном знаменитостей-любителей. Наверняка существовали преступления и несправедливости, больше заслуживающие внимания общественности.

Повсюду эти жалкие твари бьются, убивают, страдают. Ароматы боли и крови сладким дымом вздымаются над всей планетой, щекочут ноздри достойной Шаммат.

И все мощнее с каждым днем поток, питающий Шаммат, все прочнее связь, удерживающая Шикасту в повиновении, ибо в нашу сторону склоняется чаша галактических весов.

Но девушка была полна решимости беречь свое самообладание и репутацию достаточно долго, чтобы сопроводить принца Франциска на вечеринку после представления с Сиреной в главной роли.

Достойно положение сие, да пребудет Шикаста источником силы и благоденствия Шаммат, да способствует она сохранению нашего могущества.

Все, что ей нужно сделать, – это пережить еще один день.

День и ночь да снабжает нас Шикаста энергией умирания своего, воплями воинов, скрежетом машин убийства, звоном мечей. Нижайшая планета сия да послужит возвышению возвышенной Шаммат, славе славной Путтиоры.

Червь в пыли придорожной, Шикаста, снабжай нас силой своей ненависти.

Всё видим мы, ничто не ускользнет от нашего взора, везде наши глаза и уши.

Остерегайся неповиновения, Шикаста, ибо страшен будет гнев наш!

Видим мы происки врагов наших, и страшны кары, постигающие их.

Она не знала, что надеть на завтрак, но также знала, что обдумывание не даст лучшего результата. Она выбрала платье наугад – длинное, белое, с высокой талией – и провела остаток часа, играя с Писклей, которая проснулась в веселом настроении. Она ни разу не посмотрелась в зеркало, не накрасилась и старалась не думать о тех вещах, которыми занялась бы охотнее, чем идти завтракать. Список был очень длинным.

Поток вечен, Поток неиссякаем, Поток растет и крепнет…

К официальному донесению прилагается также записка частного характера.

Эй, Зарл!

Когда настал назначенный час, она оставила Ирен крепко спать в постели и пошла по коридорам с высокими потолками, путешествуя по дому маркиза одна. На каждой стене висело либо богато украшенное и безукоризненно отполированное зеркало, либо произведение искусства, изображающее Ксению, ее отца или же их вместе. Там была картина маслом – портрет Ксении в образе девочки с огромным бантом в кудрявых волосах; гобелен, на котором маркиз стоял перед величественным жеребцом; и фреска – они вдвоем, лежащие на красном бархатном диване. На всех семейных портретах не было ни следа жены или матери. Опыт жизни Волеты в Башне научил не расспрашивать об отсутствующих членах семьи, потому что ответ никогда не был радостным, а воспоминания редко приветствовались.

Требую отпуск по болезни. Здесь какой-то трюханый вирус, в душу его мать. Надо бы его подвести под какое-нибудь Предательство подходящего ранга. И сколько мне еще ждать ввода в Правительство? Где благодарность? Вы там все офонарели, что ли? Смотри, как бы вам там собственной кровушкой не упиться. Я помогу, не сомневайся…

Ей пришлось немного побродить в поисках обеденного зала, но, увидев, она узнала его безошибочно. Огромный стол полностью заполнял комнату. Там было не меньше двадцати стульев, и она с удивлением обнаружила, что только одно место пустует. Остальные заняли официально одетые мужчины и женщины. И, судя по скрипу столового серебра о фарфор, трапеза уже началась.

Линда Колдридж (см. (№ 17 «Персоналии») Бенджамину Шербану

Маркиз, сидевший во главе стола, увидел неуверенно притаившуюся в дверях Волету и жестом указал на единственный свободный стул справа от него. Маркиз пребывал в приподнятом настроении. Он говорил с Волетой таким теплым, дружеским тоном, что она на мгновение задумалась, не перепутали ли ее с кем-то другим – с кем-то, кто маркизу нравился. Он настоял на том, чтобы она позволила самому налить ей чаю, что и сделал, но такой слабой струей, что чай остыл еще до того, как попал в чашку. Он говорил, наливая, – рассказывал, какое это было облегчение, что она не поранилась на крыше, и какое чудесное влияние оказала на его дочь. Ксения после одного или двух бальных сезонов все еще не сумела вызвать интерес герцога, не говоря уже о сыне казначея. Принц Франциск! Какой неожиданный поворот для них всех!

Ваш брат велел мне Вам написать. Сказал, что Вас предупредит. Надеюсь, предупредил, иначе Вы мне не станете доверять. Трудное дело в эти дни — просить. Вы должны поверить мне ради людей, которые к Вам идут. Иначе они погибнут. Умрут. Если вы полагаете, что хуже уже некуда, уверяю Вас, Вы заблуждаетесь. Я давно уже знала, что такое случится. Но все равно, даже ожидаемое, подобное вызывает потрясение. Джордж сказал, что эти люди должны обратиться к Вам. Он сказал, что Вы в Марселе. Нелегко, должно быть, сейчас там, где Вы. Люди эти заслуживают доверия. Они все из лечебниц, в которых я побывала. По большей части пациенты, но есть также сестры и врачи. Настолько больных, что могут оказаться проблемными, среди них нет. Подобрать их помог доктор Герберт. Он хорошо в этих вещах разбирается. Мы с ним долгое время сотрудничали. Уж и не помню, сколько. Я хочу его отправить вместе с остальными, но он упирается. Говорит, что, мол, уже слишком стар, помирать пора. Я с ним не согласна. Он знает много полезного, но не страдает безумием, как я. Я спросила насчет доктора Герберта Вашего брата, но он сказал, что доктор Герберт должен поступить так, как считает нужным. Как ему велит совесть. Это его право. Я тоже уже немолода. Ваш брат попросил меня остаться. Он сказал, так будет больше пользы. Все равно кто-то выживет, несмотря на ужасы. Мало того, есть укрытия под землей. Бункеры для шишек и толстопузов. Наши друзья соорудили где-то такой бункер человек на двадцать. Попыталась установить с Вами контакт, но не смогла. Может быть, у нас разная длина волны. Шутка. Двадцать человек разного возраста, есть и дети. У них Способности. Они ко всему готовы. И еще есть гнев. Иногда думаю, что, знай они, к чему их готовят, то не были бы, пожалуй, готовы. Поскорей бы уж все закончилось. Мы собираемся взять в бункер больше народу, чем положено. Я долго не проживу. Доктор Герберт тоже. И еще там два старика. Доктор Герберт — единственный врач с нами, если не считать еще одного студента. Он способный. Доктор Герберт умрет, я умру, остальные чему — то научатся. Доживут, дотянут до тех пор, пока появятся спасатели. Англию снова откроют. Не знаю, что Вам сказал Джордж. Он много не говорит, только что нужно. Очень занят. Я вышла на него случайно. Думала, мой внутренний голос со мной беседует, не знаю, поймете ли вы меня. Твой собственный ум может к тебе обратиться. Ты думаешь, что это кто-то другой, ан нет… Я чрезмерно многословна. Это потому что я долгие годы пыталась спасти людей, не зная, смогу ли. Иногда очень трудно. Сначала нам с доктором Гербертом никто не верил. А потом вдруг — в Марсель! Ужасно. Мы все бумаги собрали… подделали. Форменная одежда… Все, что нужно. Но я все равно беспокоюсь. Но то, что хотели, сделали. Сказали, что спасем, и спасли. Вот они. И все, больше никаких связей, никаких контактов. Если не преуспеете в Способностях. Итак, всего Вам доброго. Хорошо бы это письмо добралось раньше людей. Такое доверие — смех, да и только. Я имею в виду сообщение «по воздуху». До свидания.

Волета изо всех сил старалась слушать, как маркиз приписывает себе ее достижения, но все ее внимание было приковано к Ксении, сидевшей напротив за центральным украшением из веточек остролиста и фазаньих перьев. Дочь маркиза поразительным образом переменилась. Она молча смотрела на нетронутое яйцо в подставке и теребила волосы – то, что от них осталось. Ее длинные ниспадающие локоны были коротко обрезаны. Она стала похожа на одуванчик. Ксения, судя по виду, сожалела о предпринятом шаге.

Линда Колдридж

Доктор Герберт Бенджамину Шербану

Маркиза на мгновение прервал дворецкий, который принес ему образцы нескольких вин для завтрака, чтобы он попробовал их и отобрал к столу. Волета наклонилась вперед и спросила Ксению:

Настоящим препровождаю список лиц, отправляющихся в опасный путь, к Вам. Миссис Колдридж полагает, что краткое описание каждого не повредит, ияс ней согласен. Описываю профессиональные характеристики, даю выписки из историй болезни пациентов. В разных лечебницах мы обнаруживали людей, одаренных в зародыше или в потенциале. Способностями, вследствие непонимания воспринятыми как аномалии. К счастью, назначенные процедуры им не повредили. Нелегко было убедить этих людей в наличии у них таких способностей, ибо весь образ нашего мышления приспособлен к восприятию подобного рода информации как антинаучного бреда. Но помогли терпение, кропотливая долголетняя работа за спиной начальства. Психлечебницы на этой планете никоим образом не лучшие места. Все эти люди привыкли встречать непонимание со стороны окружающих, испытывать трудности — это лишь повышает их ценность. Сужу по собственному опыту. Когда я обнаружил в себе Способности, первой моей реакцией было: враг у ворот! До встречи с миссис Колдридж, до того, как понял ее, я остерегался блуждать в совершенно новой и незнакомой мне области, воспринимал ее как вражескую территорию.

– Кто все эти люди? – Она кивнула в сторону вереницы болтающих и жующих мужчин и женщин в вечерних нарядах.

Пишу и дивлюсь несовершенству нашего языка. Наша теперешняя жизнь хуже, чем предупреждали нас худшие из кошмаров. Но мы все же выжили, некоторые продолжат жизнь. И это все, что нам, людям, надо. В данном случае меня вдохновляет пример миссис Колдрилж. А ведь что пришлось испытать этой женщине! Если день за днем существовать в нескончаемом аду и пережить все это, то что потом окажется недостижимым? Когда я впервые встретил ее в больнице Ломаке, в безобразном пригороде безобразнейшего из городов мира, она представляла собой настоящий скелет с испуганными голубыми глазами, в котором никак нельзя было заподозрить какие-либо способности, кроме способности умереть. Но она научила меня стойкости, смелости, и не меня одного. А без смелости у нас сейчас ничего не выйдет. Примите мои наилучшие пожелания и надежды на счастливый исход Вашей попьипки. Доверяю Вам этих людей. Расстаюсь с ними с тем чувством, с каким малыш запускает в ручей бумажный кораблик. Буду молиться за Вас и за них. Замечу в скобках, что миссис Колдридж к религии относится без почтения. Учитывая, что этой женщине пришлось пережить, я ее не осуждаю.

Только тогда Волета поняла, что на Ксении сверкающее серебристое платье, напоминающее то, в котором она была накануне вечером, хотя и с гораздо более глубоким вырезом.

Бенджамин Шербан Джорджу Шербану

– Кучка сплетников, которых отец нанял, чтобы заполнить стол.

Привет, братишка!

– Кто?!

Мы в сборе, в полном порядке, нас пять сотен. Побережье Тихого океана — кошмар неописуемый. Но пресная вода здесь удовлетворительная, пищи хватает, местных жителей нет, двадцать лет назад их выгнали перед испытаниями водородных бомб. Пока все в порядке, не считая мелких заболеваний, для борьбы с которыми у нас достаточно и лекарств и медиков. Уже обустроились, и даже с удобствами, хотя и не вполне люкс. Мелкий раишко — надолго ли? Все еще дивлюсь, что мы живы. Борюсь с соблазном сунуть это письмо в бутылку и бросить в океан, отсылаю свое послание с каноэ, затем его ждет калоша побольше, ну а потом — авиапочта. Остатки цивилизации, которой мы были столь недовольны. Прими заверения в совершеннейшем… Остаюсь твоим покорным слугой,

– Ну кто-то же должен быть здесь и смотреть, – сказала Ксения.

Бенджамин.

P. S. Полагаю, что Сюзанна в лагере 7 в Андах, ты, наверное, уже знаешь. С ней Касем и Лейла.

– На что смотреть?

Джордж Шербан Шарме Пател

Ксения взяла тост-солдатик и помахала им, как волшебной палочкой:

Дражайшая Шарма, прежде всего, приветствую!

– На нас, конечно. Ну, в основном на тебя. После вчерашней ночи и всего, что было с тобой и принцем, папа не хотел допустить, чтобы что-то случилось, когда никто этого не увидит. Все произошло так быстро, что он не мог заставить своих обычных гостей прийти, поэтому нанял сплетников. Не беспокойся. Все они – идеальные профессионалы.

В любом стиле, на любой манер, как прикажешь. Уверяю, что вовсе не смеюсь над тобой. Пишу в спешке, впопыхах, ибо у меня создалось впечатление, что планы твои изменились. Помню, что обычно на мои заявления подобного рода ты отвечаешь смехом. Печалюсь, ибо хочу тебе кое-что сказать, но чувствую, что ты и слушать не захочешь. Но вдруг… Поэтому я настаиваю: прошу тебя не меняй намерений, отбудь в намеченное ранее время. Заклинаю тебя не посещать Восьмой лагерь. И возьми с собой столько народу, сколько сумеешь, как можно больше. Не оставайся там, где ты сейчас, и избегай Восьмого лагеря! Как мне тебя уговорить? Знаю, что ты не послушаешься, но не могу не пытаться.

Волета посмотрела на джентльмена в золотых очках, сидевшего справа от нее. Она поняла, что сплетник резал и перекладывал еду на фарфоровой тарелке и яростно двигал челюстями, но на самом деле он ничего не ел. Он наблюдал за ней краем глаза.

– Почему ты всегда наливаешь такие маленькие образцы, Биллиум? – крикнул маркиз дворецкому. – Как я могу что-то пробовать, если даже не могу покрыть вином язык?

Поверь мне, Шарма. Если я скажу тебе: брось пост лидера своей армии, оставь свои привилегии и откажись от ответственности, ты в ответ прочитаешь мне лекцию о моей неспособности оценить равноправие, о роли женщин. Но в то же время ты вдруг сама все бросаешь, неожиданно для себя самой и сама себе удивляясь, и слепо следуешь за мной. И вот ты улыбаешься мне — и с этого мгновения ни в чем со мной не соглашаешься, ни в чем мне не доверяешь. Вся твоя жизнь превращается в спектакль под названием «Он меня не понимает!» Тебе это по душе? Прошу тебя, Шарма, прошу… Послушай меня, любовь моя, послушай…

– Ты ничего не сказала о моих волосах, – театральным шепотом произнесла Ксения, снова привлекая внимание Волеты.

(См. «Историю Шикасты», том 3015 «Век Разрушения; Война XX века: третья (последняя) фаза».)

Ксения погладила себя по остриженной голове и закатила глаза, как кукла.

Сюзанна из Седьмого лагеря в Андах Джорджу Шербану

Волета подумала: может, она еще не проснулась? Она посмотрела на даму рядом с Ксенией, которая прихлебывала из пустой ложки, потом на безупречную сервировку и дымящиеся блюда, полные еды: копченая сельдь и оливки, свиная грудинка и вишни, маисовая каша и мед, к которым никто не притрагивался. Она почувствовала внезапное сонливое головокружение, как будто провалилась в кошмарную дрему. Потягивая холодный чай, чтобы прийти в себя, она сказала: