И опять Сара слишком поспешно брякнула, снова все испортив:

— Мне тоже казалось, что я годами не покидала пустыню.

Стивен чувствовал себя дискомфортно, не желал контакта с эмоционально неустойчивой и, как ему казалось, предъявляющей какие-то претензии Сарой.

— Значит, вы и сейчас в пустыне? — спросил он, ожидая реального ответа.

Сара ускорила шаг. Чувствуя, что разговор пошел в неверном направлении, она попыталась внести в него нотку юмора.

— Многие не покидают пустыни. Во всяком случае, то, что в условных обозначениях на картах называется «иные пустыни». Не песчаные, типа Аравийской, а другие. Песчаные — как бы абсолютные, а остальные — там какие-то градации, какие-то послабления.

На это он ничего не ответил. Они еще ускорили шаг, но промаялись еще добрых двадцать минут, пока дошли до городской площади. Здесь Стивен оставил Сару. Едва кивнув и натянуто улыбнувшись, он чуть ли не бегом скрылся в дверях гостиницы, с явным облегчением, втянув зад и ссутулившись, как будто стараясь сделаться незаметнее. Нет в мире женщины, которая бы когда-нибудь не наблюдала явных признаков облегчения в поведении избавившегося от ее общества мужчины. Сара поняла, что внушила ему мысль о своей влюбленности в него. Что можно вообразить себе хуже этого? Конец самому драгоценному, дружбе со Стивеном! В тысячу раз более ценному, чем влюбленность или любовь, чем подтянутый лейтенантик. Как это перенести? Сама все испортила! До сего дня — открытость, честность, простота отношений. А теперь…

Среди расстройства застала ее врасплох еще одна мысль: лишь недавно — но теперь казалось, что с тех пор прошли месяцы, если не годы — она могла доверить Стивену все, что угодно. И доверяла. В те блаженные дни, перед первым визитом в его дом, она могла, беззаботно смеясь, заметить мимоходом: «Стивен, знаете, такая глупость — я как девчонка влюбилась в пацана, что вы на это скажете?» Или: «Да бросьте, Стивен, я ведь, в конце концов, вовсе в вас не влюблена…» А сейчас… Да, лучший период их отношений позади.

На тротуаре перед кафе полно народу, но Сара не желает ни с кем общаться. Билл, однако, не хочет ее упустить. Он сидит с пухлым темнокожим мужчиной, очевидно, американцем, улыбается и призывно машет Саре. Она собралась мило улыбнуться и, сделав ручкой, проследовать дальше, но Билл уже представляет незнакомца, как будто знакомя своего друга с матерью.

— Сара, куда вы исчезли? — И, повернувшись к приятелю: — Я с ней очень дружу. С нею не соскучишься.

Сара задержала на лице улыбку, опустилась на самый краешек стула, адресовала улыбку темнокожему толстяку, которого, как оказалось, звали Джеком и который ставил последнюю пьесу, в которой участвовал Билл. Билл подал эту информацию так, будто предложил Саре лакомый кусочек, однако, не без внутреннего беспокойства, ибо опасался, что выбрал неверный подход. Это беспокойство вызвало жалость в сердце Сары, смешную, жалкую. Джек ей, однако, не понравился с первого взгляда. Как будто это имело какое-то значение.

– Солью? – робко спросила Леночка.

— Я тут в поездке по югу Франции. Вчера встретил в Марселе Билла, он меня пригласил, и вот — вуаля! — Он охватил одним словечком всю Францию.

– Ххх… ха! – выдохнул митек и расплылся в улыбке. – Не. Не, не солью. – Он опять оглянулся. – Есть у ракетчиков такая хитрая штука…

Снова накатила душная волна ревности. После полуночи Билл был в Бель-Ривьере. Значит, если он ездил в Марсель — с кем? — это означало, что… Сара, Сара, хватит, довольно…

Академик кашлянул и ринулся на амбразуру.

Билл заметил ее реакцию, глаза его торжествующе блеснули. Снова она в его власти. Сара же думала: «Стивен, Стивен… Главное — не потерять Стивена».

– Есть такая хитрая штука, – непринужденно подхватил он, – компьютерная. Программа. Обрабатывает тысячу фотографий одного человека – и может прогнозировать его поведение с точностью до пяти процентов. Придумали в разведке, а теперь политики вовсю пользуются.

— Извините, у меня дела. — Она поднялась со стула. Улыбнувшись Джеку и не обращая внимания на Билла, быстрым шагом направилась в отель. Шла, как в тумане, глаза застилали слезы. В холле столкнулась с Генри, выходящим наружу. По счастью, источник света оказался сзади нее.

– Процентов – чего? – спросила Леночка.

— После ланча будете здесь? — напал на нее Генри.

– Военная тайна, – брякнул Адам.

— Ох, и странная у меня роль…

Академик торжественно пожал ему руку над полупустой салатницей и продолжил:

— Согласен. Что поделаешь. В контракте не оговорено, но, уверяю вас, необходимо. Очень прошу.

– Знаете, молодые люди, компьютеры – это больше, чем будущее. Это исправление настоящего. Это возможность решать самые сложные проблемы бескровно. Ведь если бы у этих кабинетных головорезов была возможность проверить свои теории на виртуальной модели, мы бы никогда не назывались Ленинградом. Хотя Романов, конечно, был профнепригоден…

Решившись не спать, а обдумать, как лучше поступить со Стивеном, она принялась расхаживать по комнате, то и дело натыкаясь на мебель, роняя что-либо или опрокидывая. Сара думала: «Нет, не могла я сказать ему: „Да, я влюбилась в этого молодого человека\"». Как же, предосудительная слабость! Между тем тысячи старух… да что там тысячи — миллионы! — маются влюбленностью, стыдясь ее и скрывая. Приходится скрывать. Представить себе, к примеру, дом престарелых, полный стариков и старух, половина которых облизывается на молодого водителя их микроавтобуса, а другая — на смазливую повариху. Тайный ад, полный призраков потерянных чувств… Над ними посмеиваются… а потом те, кто посмеивается, сами попадаются на эту же удочку.

– Первый секретарь? – уточнила завлитша.

Она свалилась на постель, заснула и проснулась в слезах.

– Последний царь.

В нормальную рабочую обстановку ее вернуло такси — не хотелось в такую жару идти пешком.

– Категорически!..

Она села под деревом. Подошел Генри. Поздняя музыка Жюли, холодная и возвышенная, хватала за душу.

– Ну, знаете!..

— Боже, как прекрасно, — пробормотал Генри сквозь слезы.

– Позвольте с вами не согласиться! – раздалось сразу несколько голосов. Самое громкое возражение принадлежало митьку: он встал, приосанился, вытер руки о волосы, одернул тельняшку и разразился:

— Странно, с какой легкостью мы поддаемся музыке, — отозвалась Сара, глаза которой тоже увлажнились.

– Перед лицом тех эпохальных кризисов, которые сотрясали наше Отечество, наверняка оказались бы бессильны все, кто слывет гениальными стратегами и управленцами все эти талейраны, наполеоны, Рузвельты – что тот, что другой, – Черчилли, дэн Сяопины, фидели кастры, Явлинские… Чего же валить всю эту… – он оглянулся и с сожалением вздохнул, – фигню на одного несчастного человека, который с достоинством доволок свой крест до самого конца и не плакался при этом, какой он гениальный и не понятый интеллигенцией. Которая в этом деле на самом деле показала себя полным и безоговорочным говном.

Генри принял позу бегуна перед стартом: согнулся, полуприсел, зарылся пальцами одной руки в кучу опавших листьев, чтобы придать себе устойчивость. Он остановил взгляд на ее лице.

Он вздохнул и сел. Завлитша, беззвучно аплодируя, встала и потянулась к бутылке.

— Вы общаетесь с парнем, который с двенадцати лет практически ничего, кроме попсы, не слушал, мадам.

— И вы хотите сказать, что это вам ничуть не повредило?

– И эта точка зрения, – несгибаемо продолжил академик, – тоже имеет право на существование и тоже поддается компьютерному моделированию. Скажу вам больше, друзья мои, моделированию и виртуальному анализу поддается вообще все! Ну… пока, во многом, теоретически, но! – Он поднял указательный палец и со значением оглядел аудиторию – не отвлекся ли кто. Все слушали. – Вот, к примеру. Возьмем вашу работу. – Он ткнул пальцем в Адама. – Зачем столько телодвижений, затрат, нервов, танков, пороха, бензина, человеческих жертв, наконец, – если все эти конфликты можно легко смоделировать. Можно учесть абсолютно все! Погоду, рельеф, международное положение – какое оно у нас, кстати? – поставки гуманитарной помощи, колебания цен на нефть, железо, мозги…

— Как знать, что нам вредит, а что нет…

– А ты микрухи на пне распаять можешь? – лениво, с оттяжкой спросил токарь.

Академик догадывался, что заданный вопрос каким-то боком имеет отношение к теме его речи. Но чем это крыть…

— Музыка может обострить эмоции.

– И вот представьте себе, – он слегка повысил голос, – вместо бесконечной кровавой мясорубки на каких-нибудь Балканах – авторитетная научная работа, снабженная доказательной базой, справочным аппаратом, методиками проверки…

— Вам виднее. — Он вскочил. — Спасибо, что пришли. Ценю. — И Генри унесся прочь.

Затем прошлись по более эмоциональной и куда менее отстраненной музыке первого периода, после чего под все тот же неумолчный аккомпанемент цикад вернулись к поздней. Прослушивание музыки Жюли в отрыве от эволюционной последовательности беспокоило, расстраивало, даже ранило, как будто певцы позволяли себе умышленный цинизм. В конце повторили песню:



Я сказала: не жить мне, коль покинешь меня —
Ты не слушал.
Но, покинув меня, заберешь ты с собой мою жизнь.



Слово «жизнь» сбивало, скручивало свою ноту на блюзовый манер. Интересно, что музыка полуострова Индостан, Аравийского полуострова — вообще восточная — изобилует «скрученными» нотами, там «прямую» с трудом сыщешь. В нашей же музыке одна «гнутая» нота задевает струны сердца.

Репетиция окончена. Четверо вокалистов сбились в кучку под деревом, музыканты прячут инструменты. Какое-то время они удерживают в себе музыку, как будто стоя в рассеянном свечами полумраке. Женщины в свободных платьях, мужчины в голубых джинсах, отдающих лазоревыми одеяниями святых со средневековых религиозных картин. Но они выходят из тени деревьев и превращаются в прохожих с городского тротуара или с автобусной остановки, обменивающихся репликами о жаре, прохладном душе и охлажденных напитках. Их поджидает лимузин. За рулем парень, с которым они запанибрата. Он вскинул руку на спинку шоферского сиденья и улыбается певицам.

— Мадмуазель… мадмуазель… мадмуазель… — каждой из трех певиц, вкрадчиво, как и положено французу, лаская их глазами.

Не привыкшие к такому обхождению англосаксонские дамы жмурятся, как кошки, которых погладили, хотя и напоминают себе о неискренности этой показной вежливости. Водитель добавляет галантное «мадам…» в адрес Сары и дружески кивает Генри и контртенору. Он осаживает машину, лихо разворачивается, не переставая приговаривать:

— Voila… allons-y… il fait chaud… tres tres chaud…[9] — напоминая им, что просидел на жаре, их поджидая, и, хотя не в претензии на пассажиров, поскольку выполняет свой служебный долг, тем не менее. — Faut boire… Immediatement… Vite, vite![10]

Дико выплясывая, машина рванула по извилистой дороге и через десять минут остановилась на площади.

Вечерний свет, процеженный сквозь приблудное облако, выявил всю гамму фасадов, бело-пепельных, молочно-кофейных, жжено-сливочных, цвета слоновой кости и оленьего рога. Иссиня-белая стена «Прекрасной Жюли» вспомнила свою историю, просвечивая модуляцией штукатурки и раствором швов… Однако облако уползло своей дорогой, и стена вновь вернулась к безразличной ослепительной белизне.

Генеральную репетицию назначили на полвосьмого, еще при естественном свете. С освещением с самого начала возникали проблемы. Первая картина игралась в гостиной на Мартинике при светильниках, но вечернее солнце вызывающе сверкало струнами арфы. В программке указано: Мартиника, 1882 год. Вечер.

Хуже получилось с местами для зрителей. Для них предусмотрели три сотни стульев, часть которых предназначалась для приглашенных, по большей части для родственников французских участников спектакля. Английские, по счастью, оставили своих родственников дома. Но за час до начала все места оказались уже занятыми, а народ все прибывал. Между деревьями стояли местные жители и туристы, по большей части англичане и американцы. Такой популярности не ожидал никто, кроме Мэри Форд, которая во всеуслышание молчала: «А я вам говорила!!!» Жан-Пьер поцеловал Мэри руку, затем щеку, затем другую, и еще раз, и еще… И они протанцевали несколько па под аплодисменты труппы и части присутствующих.

Те, кому не хватило мест, ворчали, адресуясь, главным образом, к местному начальству: как можно было не предусмотреть наплыва интересующихся? Триста мест — смех, да и только! Affreux… stupide… une absurdity.. lamentable…[11] и все в таком духе. Тут же решили на следующее утро устроить в мэрии заседание по этому поводу. Между тем пришла пора «поднимать занавес». Сидя рядом с Генри, Сара ощущала, как волнение передается от него к ней и обратно. Предыдущей ночью он не смог заснуть от волнения, почему она и застала его у водопада. И сейчас он нервно потирал руки, ерзал», схватил ее руку, поцеловал горящими губами.

Музыканты, стоявшие с певцами на небольшой каменной платформе, начали интродукцию — камерную балладу, привезенную на Мартинику вместе с платьями и модными журналами по настоянию Сильвии Вэрон, которая с момента зачатия дочери решила, что, если ей и не суждено стать законным ребенком, то, по крайней мере, возможность достойного замужества следует обеспечить.

Из-за деревьев появилась Молли. Ее белое платье оставляло обнаженными плечи и шею, волосы заплетены и уложены, украшены белой плюмерией. Молли села к арфе и принялась играть — изображать игру; играла за нее скрипка. Пела она, однако, самостоятельно, и весьма неплохо. Вышла мадам Вэрон, внушительная негритянка в алом бархате, остановилась возле дочери. Затем пожаловали гости, группа молодых офицеров — Джордж Уайт и четверо французов от Жана-Пьера, которым реплик не полагалось. Сверкая униформой, они изящно согнулись над ручкой мадам Вэрон. Последним прибыл Поль, увидел Жюли — и пьеса началась.

Генри не вытерпел, вскочил, понесся за деревья, принялся там вышагивать. Затем вернулся, однако опоздал, место его занял Бенджамин, вернувшийся после объезда местности в сопровождении приятеля Билла Джека Грина.

Сентиментальная баллада закончилась, вступила музыка сопровождения любовных сцен, слов не содержавших. Поль, Жюли — и музыка. Призрачная, потусторонняя, завораживающая музыка. Любовники на сцене — что может быть банальнее? Ни в каком любовном эпизоде нет ни жеста, ни взгляда, ни фразы, не виданных, не пережитых многими из собравшихся под буками и пиниями — а их количество уже перевалило за тысячу, и они все еще продолжают прибывать. Но музыка хватает за сердце. Граждане Бель-Ривьера так же внимательно следят за Жюли, как их предки следили за нею сто лет назад. Нужда в наспех обученных Роем статистах отпала, их заменяет воображение публики. Свет постепенно убывает, и на экране за домиком возникает шестиметровое изображение Жюли, сначала несколько размытое, но вечер набирает силу, и изображение яснеет, становится более контрастным, четким. Жюли молодая, она же постарше, она же в то время, когда за нею ухаживал Филипп, затем крошка — ее дочь или она сама, она в образе своей дочери. Стивен пригнулся к уху Сары.

— Я на минутку. Прогуляюсь. Позвоню Элизабет, согласую насчет трех-четырех представлений у нас.

А народ все прибывал, застывал между деревьями, зачарованный музыкой.

Стивен удалился, его стул тут же занял Генри. Он тоже склонился к уху Сары.

— Сара, Сара, жизнь такая сука… Сука она, сука, Сара. Я люблю вас, Сара.

Он продекламировал это в такт музыке, прозвучала фраза в духе сценического абсурда, они оба рассмеялись. Но Саре показалось, что губы его дрожали. В ее голове вспыхнул букет мыслей. Явная чушь… придуривается… обкатывает варианты… сказано — забыто… Но в то же время: это волшебная территория Жюли, здесь все возможно, старухи выглядят подростками, а плотная ирландка с водянистыми глазами и конопатыми плечами стала гибкою лозою, острою осою. Скрывая охвативший ее знобящий зуд, Сара одарила Генри чарующей улыбкой. Экая лицемерка…

Сцены на Мартинике сыграны, ушло солнце, лишь последние его лучи бросают блики от пряжки поясного ремня Поля, подсвечивают платок, в который рыдает мадам Вэрон, золотят волосы одной из певиц. Следующий эпизод уже здешний, сцена в Бель-Ривьере. Актеры возле солидного размера оконной рамы, означающей, что действие развивается внутри, в домике, а не под открытым небом, как это, в соответствии с действительностью, кажется зрителям. Крохотная комнатушка, в которой поместились арфа, лютня, скрипка, а на этажерке еще и флейты с кларнетом. Четверо молодых людей, только что разжалованных из офицеров, внесли мольберт с пастельным автопортретом Жюли и стол, на котором она вела записи в своем дневнике. С Полем разделались быстро, как бы между прочим, под вокал, скомпонованный из дневников Жюли разных периодов, посвященных как Полю, так и Реми. Сара составила текст, ведомая собственной интуицией и своим ощущением музыки тысячелетней давности.



Зачем ты не сказал мне о любви,
Пока не взял мою? Я нищенка,
Потеряна последняя надежда
Быть просто девушкой.
А сестры? — Будут жить.
Не надо мне добра любви простой,
Сие моей противно крови,
Я вижу по глазам, да и твоей.
Я не скажу: «Скажи мне о любви»,
Не надо мне добра любви простой,
Не надо мне простой [12].



Во время продолжительного антракта Генри совещался с актерами, певцами и музыкантами. Действие и звуковое сопровождение рассчитывались на три сотни человек, а никак не на тысячу с гаком. Завтра утром на совещании следовало в срочном порядке решить вопрос с усилителями ввиду спонтанного изменения масштаба мероприятия. Завтра премьера, а так много еще предстоит сделать…

Во время первого антракта и после него, во время второго действия, Генри потолкался среди зрителей и вернулся удовлетворенный, сообщив, что у публики глаза на мокром месте, народ мурлычет мелодии Жюли. Сидевший с другой стороны от Сары Бенджамин иногда отваживался комментировать действие, опасаясь наивности своего восприятия. Опасался он напрасно, Генри даже сделал кое-какие пометки в своем режиссерском блокноте. Бенджамин сиял от счастья, довольный своим вкладом в таинство театрального творчества.

Второй антракт, краткий, оказался достаточно длительным, чтобы труппа начала беспокоиться по поводу того, как воспринимается публикой музыка «второго периода», отстраненная, столь отличная от хватающих за душу звуков периода начального. Но, если эта музыка отстраненная и безэмоциональная, то почему тогда на глазах выступают слезы? Как будто она действует на какую-то вырванную из физиологического контекста часть организма, удаленные сердце или печень. Третий акт предъявлял к зрителю повышенные требования: Жюли одна, скорбит по утраченной дочери, Жюли отвергнутая. В программке пояснялось, что на самом деле дочь Жюли умерла двух лет от роду от какой-то непонятной «мозговой горячки». Существенный момент — появление завидной партии, во всех отношениях пристойного жениха, перспективы семейного и бытового счастья. Отказ от этой перспективы заставляет здравомыслящего гражданина усомниться в адекватности внутреннего мира Жюли.

Последние лучи солнца угасли в ветвях и на склонах пологих холмов, жаркие сумерки и холодные октавы возвестили кончину Жюли, печально вздохнули и замерли флейта и шом — и цикады взорвались аплодисментами, к которым тут же присоединились зрители. Сидевшие вскочили с мест, стоявшие подались вперед, раздались воодушевленные возгласы.

Некая предприимчивая транспортная фирма подогнала к концу дороги три автобуса для доставки зрителей в город. Труппу ожидали вместительные легковые автомобили. Сара оказалась в середине на заднем сиденье, между Бенджамином и Биллом.

— Чудесно, потрясающий успех, — радовался Бенджамин.

— Вам, конечно же, понравилось, Сара. — Билл игриво приложился губами к ее щеке.

Она резко развернулась к нему и смачно поцеловала юношу в губы. Билл несколько опешил, полусмущенно, полувозмущенно, затем с некоторым удовольствием покосился на Бенджамина, который сосредоточенно глядел перед собой, якобы вслушиваясь в заверения молодого водителя, что tout le monde[13] влюблен в Жюли, что ее стикер скоро украсит интерьер его автомобиля, что ему не терпится посмотреть спектакль. Водитель явно наслаждался своими комплиментами Жюли, как будто хвалил сам себя.

В отель прибыли еще до одиннадцати. Стивен оставил для Сары записку, в которой сообщал, что беседовал с Элизабет и договорился о минимум двух неделях выступлений в Квинзгифте.

Актеры расположились за столиками и тут же подверглись нападению местных и приезжих собирателей автографов, требующих этой дани с уверенным видом сборщиков податей. Актеры волновались. Успешная генеральная репетиция все же не премьера, нервное напряжение еще не достигло апогея.

Молли вышла из отеля, направилась к компании, села на свободный стул рядом с Биллом. Он тут же нагнулся к ней, поцеловал — но его поцелуй остался без ответа. Билл поднял свой стул и пересел к Саре, бормоча:

— Прекрасно, просто прекрасно выглядите сегодня.

Подошла Салли, оглядываясь в поисках места. Билл мгновенно отыскал для нее стул. Салли села, оглядываясь в поисках Ричарда Сервиса. Она все еще не остыла после выступления, и платье на ней осталось все то же. Билл поцеловал и ее, но она, добродушно смеясь, слегка отвернула голову, чтобы поцелуй не пришелся на губы. Она встретилась взглядом с Сарой, и Саре показалось, что Салли ей едва заметно подмигнула. Выражение лица ее сменилось на слегка сатирическое, она острым взглядом скользнула по Молли, но из деликатности сразу перевела взгляд далее по кругу. Салли завладела стоящим перед Сарой стаканом лимонного сока, залпом выпила его, извинилась и заявила:

— А теперь позвонить деткам и баиньки. — Жизнерадостность с нее схлынула, она превратилась из сценической матери в реальную со всеми вытекающими из этого статуса заботами.

Ее уход совпал с появлением Ричарда Сервиса, взгляды их успели пересечься во взаимном согласии, и Салли величественно удалилась, как трехпалубный старинный парусник.

Возбужденное состояние Роя Стрезера, Мэри Форд и Жана-Пьера не позволяло им сидеть у столика; они разгуливали возле сидящих, время от времени задерживаясь возле одного или другого, а когда подошел Бенджамин, предложили отправиться в Марсель, насладиться его ночной жизнью. Бенджамин вопросительно взглянул на Сару, но Сара решительно заявила, что ей необходимо отдохнуть. Она напомнила всем, что в восемь… ну, ладно, в девять — следует собраться снова, и твердым шагом направилась в отель, успев заметить, что Билл переметнулся к Молли.

«Будь я на ее месте, — подумала Сара, — я бы просто вперлась к нему в комнату и прыгнула бы в постель. Он, конечно, сразу ныть, лепетать, что вот-вот его мифическая подруга прибудет, что ему очень жаль и прочее. И я бы потихоньку ретировалась? Черта с два!»

Она подсела к окну. Подняться к Стивену, потолковать, раскручивая нить размеренной беседы… По-дружески…. Еще вчера она так бы и сделала.

Подошла к зеркалу. Бесы, вселившиеся в ее тело, преобразили лицо, омолодили его, наклеили на него улыбку. Тело болезненно вибрировало, грудь горела, низ живота разрывался от мучительного напряжения. Губы кривились, рот дергался, искал, во что бы впиться. Так рот грудного младенца ищет сосок материнской груди.

— Больна, — простонала она вслух.

Больна любовью. Как это могло случиться? Какого дьявола надо старухе Природе? Око за око, старики часто клянут мать Природу, обвиняют ее в своих старческих дрянях и дрязгах. Скорей бы это минуло, скорей бы вернуться к покою, к норме. Ведь это же не пожизненное проклятие? Она, во всяком случае, очень надеется, что не пожизненное… иначе жизнь не только осложнится, но и сократится. И Сара воззрилась на отражение — отражение женщины без возраста, пораженной любовью, а не сухого старого сморчка.

— Хватит, — велела она себе, быстро разделась, влезла в постель и вскоре пробормотала, как случалось довольно часто: — Любовь моя в руках моих…

Заснула. Спала неспокойно, просыпалась от призрачных поцелуев, рожденных музыкой Жюли, но музыкой не «трубадурского» периода, схожей с блюзами и фаду, а поздней, прохладной и прозрачной, прелюдией к чему-то иному. Может быть, рай, о котором мы мечтаем, когда влюблены, это тот рай, из которого мы изгнаны, в котором все объятия невинны.

Снова проснулась рано, до света. Оделась, радуясь, что предстоит сбор труппы, работа, что есть чем заняться. И с Биллом не надо общаться, только с Генри.

Стивен уже сидел перед закрытым кафе. Он рассеянно взглянул на Сару, занятый своими заботами, погруженный в свои проблемы, затем всмотрелся.

— Вы плакали?

— Да.

— Что ж… Сожалею. Сочувствую. Прошу прощения.

Следует вырвать его из этого заблуждения.

— Стивен, вы ошибаетесь. Все не так.

Он, конечно, хотел бы ей верить, но кислое выражение с его физиономии не исчезло.

— Стивен, это нелепая, смехотворная ситуация. Клянусь вам…

Он отвернулся, покраснев. И ее лицо тоже пылало. Оба чувствовали себя не в своей тарелке.

На выручку пришла общественная деятельность. Актеры еще не проснулись, а аппарат управления уже приступил к исполнению обязанностей, несмотря на ночные развлечения на побережье. Сошла вниз свежая Мэри Форд, вся в белом. За нею появился Генри, сразу усевшийся рядом с Сарой. Судя по виду, он приковылял с поля боя. Вышел Бенджамин в безукоризненном белом полотне, сел напротив Сары, изучая ее из-под серьезно насупленных бровей. Звучный зевок возвестил о появлении Роя Стрезера, вместе с ним, но без зевка, в двери возник и Сэнди Грирс. Хозяин «Колин Руж» открывал заведение, ноздри защекотал запах кофе.

В дальнем конце площади появился пацан в полосатом сине-белом переднике. Изящно подбоченившись одной рукой, в другой он высоко поднял, ловко балансируя, сооружение из нескольких установленных друг на друга подносов со свежей выпечкой, пирожными и круассанами. От подносов исходили волны соблазнительного запаха, на физиономии пацана играла исполненная собственного достоинства ухмылка. Он понимал, что сидящие возле кафе ждут не дождутся момента, когда его ноша распределится по прилавкам кафе.

— Un moment, — заверил хозяин, хотя никто не проронил ни слова. — Un petit moment, mesdames, messieurs![14]

Не размениваясь на улыбки, он исчез внутри. Благодаря Сартру они знали, что он играет роль Monsieur le Patron\'а [15], так же как пацан-разносчик — свою роль. Сара с отчаянием глянула на Стивена. Тот разглядывал ее. Кошмар! Как выживет их дружба в этой трясине недоразумений…

Им пришло в голову, что все, необходимые для решения судьбы «Жюли Вэрон», налицо. Кроме Жана-Пьера.

Главная проблема для проката пьесы в Англии — кто окажется в наличии? Элизабет в качестве подходящего периода назвала последнюю неделю августа и первую сентября. К этому времени в Квинзгифте введут в строй новый корпус. Она обратила внимание на то, что такого успеха, как во Франции, «Жюли Вэрон» дома, конечно, не добьется, но люди все еще не забыли музыку Жюли, и это добрый знак. Стивен оправдывал Элизабет, не желая, чтобы ее считали паникершей.

— Она поневоле должна быть осторожной, она полагает, что меня заносит. — Он улыбнулся, глядя на Сару. Настроение у нее улучшилось.

— Генри, вы ключевая фигура. Если вы не можете, придется отменить. Чтобы играть в Квинзгифте, нужны три недели репетиций с начала августа.

— В июле у меня «Саломея» в Питсбурге. Это значит, с десяти утра через три дня. Так что к августу успею. — Он вскочил, прогулялся меж столиками, снайперским броском бухнул пустой пачкой о дно пустой мусорной урны, вернулся.

— Перпетуум-мобиле, — высказался Рой. — Как у него это получается? Как это у вас выходит, Генри? В три часа ночи он пел и выплясывал в Марселе в лужах под дождем. Все, Генри, записываем вас на август.

— С исполнителями неувязка, — нахмурилась Мэри. — Билл отбудет в Нью-Йорк на «Кармен». И Молли весь август в Портленде. «Покахонтас». В заглавной роли.

Мэри избегала глядеть на увядшего Стивена. Тот посмотрел на Сару, приободрился, улыбнулся с долей здоровой иронии.

— Новую Жюли и нового Поля, — потребовал Рой и отчаянно зевнул.

Этот смачный зевок вызвал безудержный смех Мэри Форд. Пытаясь сдержаться, она поднесла ко рту руку, Рой сжал ее ладонь в своей и слегка потряс, грозя пальцем другой руки.

— Прошу прощения, — успокоилась наконец Мэри. — Я всех опросила. Кроме этих двоих, все свободны.

— Все, кроме исполнителей главных ролей. Ну и ладно. Среди просмотренных много подходящих. — Генри закрыл глаза.

Глаза Бенджамина закрылись еще раньше. Мэри клюнула носом. Рой спел очередной зевок. Подошел официант, Сара шепотом, как будто в комнате, полной спящих детей, заказала на всю компанию кофе и круассаны.

С деловым видом появился Жан-Пьер. Ему было не по себе от того, что остальные собрались до его подхода.

— Все нормально, — лениво успокоил его Генри.

— Я тоже поздно лег, — покосился на него Жан-Пьер.

— Ничего, ничего, — по-матерински ласково улыбнулась ему Мэри. — Мы уже все уладили.

— Но ведь на девять назначено! — не успокаивался Жан — Пьер.

Прибыл кофе, разбудил утренний букет: солнце, кофе, нагретая пыль, круассаны, бензин, ваниль.

— Да тут и решать-то нечего, — лениво протянул Рой.

— Можно поинтересоваться, что вы решили?

Мэри оценила его обиженную интонацию, глянула на Сару, на Роя и заметила:

— Восхитительный кофе. — Потом улыбнулась Жану — Пьеру, и он как будто смягчился, хотя и не без внутреннего сопротивления. Мэри обрисовала ему ситуацию и развела руками: — Вот и все.

Жан-Пьер на это варварское островное пренебрежение приличествующей формой реагировал по-французски.

— Итак, все решено. Но без меня. Без Бель-Ривьера.

Кризис.

— Мы ничего не решали за Бель-Ривьер. И не собирались. Но Генри убывает за океан, двое исполнителей главных ролей тоже, значит, продлить здесь гастроли не удастся.

Жан-Пьер разразился воодушевленной речью по-французски. Судя по лицам Стивена и Сары, в этом языке разбиравшихся значительно лучше остальных, выступление чиновника мэрии заслуживало овации.

— Жан-Пьер, дорогой… — вместо восхищения в голосе Стивена слышался упрек. — Я чего доброго начну подозревать, что вы большой любитель долгих заседаний.

Поддержку Жан-Пьер нашел у Бенджамина, немало позаседавшего на своем веку. Он обвел Сару, Стивена и Мэри сдерживающим, обуздывающим взглядом и заметил:

— По некоторым структурным вопросам и вправду не мешало бы позаседать. К примеру, по финансовым.

— Совершенно верно, — закивал обрадованный пониманием Жан-Пьер. — Кроме того, если мне позволено будет высказаться, мы бы с удовольствием повторили выступления в следующем году. И, возможно, следует сделать их ежегодными. Месяц, а то и два. Вопрос рекламы. — Он слегка поклонился Мэри.

Молчание. Все обдумывают возможность ежегодных встреч с Жюли.

Стивен закинул голову, стоически воззрился в высокое средиземноморское небо.

«Через мой труп, — подумала Сара. — Вот еще глупости… Впрочем, все к тому времени забудется, быльем порастет… Еще смеяться будешь… Хотя и неискренне…А если искренне, то дура…»

Генри, глядя на Сару, пожал плечами.

— Ну, я-то смогу освободиться, это точно. Так что, если понадоблюсь, располагайте мной.

— Разумеется, понадобитесь, — с жаром заверил режиссера Жан-Пьер.

— Здешнюю премьеру пропущу. Но на оксфордширскую ждите. И в следующем году непременно прилечу сюда.

Жан-Пьер оценил это заявление как гарантию финансового участия. Он встал и протянул Бенджамину руку. Тот принял руку сидя, тут же поднялся, и оба официальных лица изобразили официальное рукопожатие при публике.

— Детали можно обсудить в конторе Жана-Пьера, — предложил Бенджамин. — Получаса хватит. Мне на самолет надо успеть.

— Время терпит, — сказала Сара.

— Но оно же не ждет, — напомнил Генри.

Тут, словно по вызову, появился и самолет; с ним второй и третий. Бешеная тройка ревущих реактивных чудовищ пронеслась над городком — фантастические летающие киноящеры, мрачные, темные, стремительные настолько, что через мгновение возникли сомнения в реальности этого мимолетного супертехнологического искажения мирного быта сонного городка.

К столикам потянулись зевающие актеры, появились и первые горожане. Билл подошел со своим стулом, подсел к Саре.

— Правда, что намечается игра в Англии?

— Две недели.

— И без меня. Если б я только знал!

— Что поделаешь, никто не знал.

— Но мы с вами не теряем контакт. Здесь еще две недели, — снисходительно-повелительно промурлыкал Билл тоном избалованного любовника.

В самом деле, они могли провести эту ночь вместе. Молли озадаченно переводила взгляд с Билла на Сару и обратно. «И она так же точно могла бы, — подумала Сара. — Или со Стивеном». Видение Билли искажала его привязанность к матери, но Сара чувствовала пропасть, разделявшую ее и Молли, пропасть, помочь преодолеть которую могла лишь опытность. Молли еще не ощущала пепла времени, медленно опускающегося на всех живущих, заметного на стареющих: на ней, на Стивене. Сара видела, как она тускнеет рядом с юной самкой, как будто высасывающей из нее яркость и силу. Она проследила за открытым, любопытным, честным взглядом Молли, которым она оценила Стивена, сравнила его с молодыми. Да, что и говорить…

— Мне домой пора, — услышала она свой сварливый голос, обращенный к Биллу.

— Ой, ну как же! — искренне всполошился Билл. — Не можете же вы нас бросить!

— Все уезжают, — подхватила Молли. — Генри, Сара… — Она снова глянула на Стивена. Тот все еще любовался небом.

— Я остаюсь, Рой остается, — успокоила Мэри.

— У меня ведь еще месяц отпуска, имейте в виду, — напомнила Сара.

Мэри удивленно подняла брови. Она не могла вспомнить, чтобы Сара когда-либо раньше вспоминала о неиспользованном отпуске.

— Нет-нет, Сара, — вскинулся Генри, — не забудьте, я вернусь во второй неделе июля. Вы должны быть на месте.

— Значит, в июле не исчезнем?

Генри улыбнулся ей, и сердце ее споткнулось.

— Успех действует развращающе, — лениво заметила Мэри.

Тон ее противоречил строгости подтянутого полотняного костюма. Столь же тягучим жестом она подняла руки и, откинувшись на спинку стула, соединила пальцы на затылке, обнаружив на ткани пятна свежей влаги. Она вела себя как животное, подставляющее наиболее уязвимые места превосходящему по силе противнику. Жан-Пьер вздохнул, покраснел и вслед за Стивеном возвел взор к небесам. Остальные последовали их примеру. Невысоко над ними кружил одинокий ястреб, снижаясь с каждым кругом. Порыв ветра рванул его, свалил на крыло. Ястреб затрепыхался, выровнялся, взмыл на восходящем потоке и спланировал на верхушку платана. С обиженным видом он принялся рыться в перьях. Все дружно рассмеялись.

Кафе между тем заполонили люди, так или иначе связанные с «Жюли Вэрон».

— Мы полностью оккупировали заведение бедного мсье Денивра, — сказала Молли.

— II est d6sol6. Guillaume! — позвал Жан-Пьер хозяина, склонившегося над столиком, за которым сидели Эндрю, Салли, Ричард и Джордж Уайт. — Les Anglais ont peur que vous les trouviez trop encombrants[16].

Гильом улыбнулся и небрежно повел рукой с оттенком уместного мирского скептицизма.

— Ca y est! [17]

– И подписанная хакером Васей Пупкиным, – гыгыкнул токарь.

— Почему Anglais? — взыграл американский патриотизм Молли. — Кто тут Anglais?.. Кроме, конечно, Anglais…

— Я Anglais до последней кровинки, — пророкотал Билл с махровым теннессийским акцентом. — Каждой молекулой Anglais.

– Каким Пупкиным? – растерялся видавший виды академик.

Общий смех не смог скрыть крупицы сомнения относительно путаницы в истории и на глобусе, разделявшей и соединявшей Англию и Америку.

– Очень авторитетная личность в компьютерных кругах. Пользуется всесоюзной известностью, – любезно пояснил оппонент.

Американцы: Молли — Бостон (по крайней мере, сейчас); Бенджамин — Западное побережье (но с гарвардским акцентом); Генри — Нью-Йорк по рождению и детству, хотя сейчас его дом (где он реже всего бывает) в Лос-Анджелесе; Эндрю родился, вырос и жил в Техасе.

– Это вы про сто тридцать три тринадцать? – робко спросили от двери.

Европейцы: Молли — Ирландия, никуда не денешься; Бенджамин — Россия, Польша, штетль; Генри — Меццоджорно. Эндрю? Конечно же, Шотландия.

Наполовину спрятавшись за косяк, там стояло худенькое создание пока ещё неопределенного пола, лохматое, глазастое, слегка скуластое, в блестящем шлеме с гребнем, тунике с широченным поясом и высоких шнурованных ботинках. В опущенной руке создание держало короткий тяжелый – действительно тяжелый – меч римского легионера.

— Наши заокеанские кузены и кузины, — сказала Мэри, обращаясь к Саре.

– А ты откуда знаешь? – приподнялся с места токарь.

— Наши кузены и кузины, — сказала Сара, обращаясь к Мэри.

– Ну… все-таки на одной ноде сидим, – ответило создание, немедленно обретая самоуверенность.

Смеялись «les Anglais», смеялись американцы, смеялись французы. Смех порхал между столиками, орошал присутствующих, как брызги прибоя, предвестника предстоящей премьеры. Они сидели за столиками, орошаемые этими брызгами оживления; заказали еще кофе. Площадь заполнялась автомобилями. Из соседних поселений подкатывали автобусы. Бель-Ривьер подвергся нашествию желающих подышать одним воздухом с Жюли.

– Так ты у сто тридцать третьего?!

Генри вскоре отправился решать технические вопросы со звуковиками, а Сара, Стивен, Бенджамин, Рой и Мэри вместе с Жаном-Пьером прошли в мэрию, в его кабинет, обсуждать финансовые вопросы, в особенности участие Бенджамина, точнее — представляемого им банковского объединения Северной Калифорнии и Южного Орегона. Затронули также интересы Стивена, но, как он выразился, поскольку он представлял лишь самого себя, то его участь — покорно кивать головой. Как и повсюду в жизни, деньги играли в спектакле более важную роль, чем персонажи и исполнители.

– Второй год.

– Точка?..

Бенджамин отбыл утрясать роль денег в Эдинбургском фестивале. Жан-Пьер поднял вопрос расширения комитета и активизации его работы с целью подготовки праздника Жюли Вэрон в следующем году. Он настаивал на участии Сары, а также мистера Эллингтон-Смита на проведении регулярных встреч в течение года. Словопрения затянулись, окончившись лишь в третьем часу пополудни. Они вернулись в кафе перекусить и увидели, что актеры и музыканты кучкуются, жужжат, живут и дышат наступающим вечером. Генри подсел к Саре. Она вдруг подумала, что это, возможно, их последняя встреча в Бель-Ривьере, и ее охватило такое чувство потери, что, не будь она влюблена в Билла, можно было бы истолковать это чувство как влюбленность в Генри. Ведь обществом Генри она наслаждалась, тогда как Билл вызывал лишь раздражение, злость, стыд. Что за напасть, влюбляться не по правилам!

– Сорок один.

Ближе к вечеру Генри вернулся из разведки, сообщил, что к дому Жюли уже движутся толпы интересующихся, что сидячие места распроданы, разошлись почти сразу после открытия кассы, что к деревьям прикреплены таблички на английском и французском: «Здесь можно стоять», «Уважайте природу», «Берегите лес Жюли Вэрон».

– Так я ж тебя знаю! – радостно завопил токарь. – Я двадцать третий!

– «Спортстер», летящий на крыльях ночи?!

К семи лес вокруг хижины Жюли принял не одну тысячу человек, большинство из которых могли надеяться разве что услышать музыку. За отсутствием кулис актеры жались за деревьями, куда и направились авторы — Сара и Стивен — и режиссер Генри, чтобы благословить исполнителей, пожелать им успеха.

– Дороти не такая девушка?!

Втроем они уселись вплотную к сценической площадке, позади нее, и на этот раз Генри просидел, не вскакивая, все представление, Реакция публики превзошла все ожидания. Чудесно! Потрясающе! Блестяще! — подобные возгласы то и дело доносились из толпы в антрактах. Овациям, казалось, не будет конца. Затем, когда все закончилось, труппа вернулась к столикам кафе. Все возбужденные, восторженные, вместе с тем ощущающие облегчение. Тьму небесную смягчила одинокая латунная стружка, оставшаяся от луны. Хозяин «Колин Руж» объявил, что кафе открыто до последнего посетителя. Улицы городка то и дело сотрясал рев автомобильных двигателей. С лица Жана-Пьера не сходила улыбка. Он то и дело принимал поздравления от разных маститых земляков, для которых представлял воплощение успеха. Наступила полночь. Жан-Пьер сказал, что пора ему домой, к жене и детям. Генри отправился звонить жене, прошептав Саре напоследок, что в Лондоне они непременно увидятся. Взгляд, которым он сопроводил свои слова, вызвал у Сары слезы. Ричард сослался на усталость, удалился, глядя на Салли, но не прощаясь с нею. Салли почти сразу сообщила, что старушке пора на бочок, и тоже ушла. Сара услышала смех Эндрю, почувствовала на себе его взгляд. Она встала, и Эндрю, улыбаясь, спросил:

– Дороти – не такая девушка, – подтвердило создание.

— Ну, так как, Сара?

Общество онемело.

Ей показалось; что она ослышалась. Она почти слово в слово повторила реплику Салли насчет старушки и ночного отдыха. Присутствующие застонали. Застолье разваливалось. Билл вскочил, проводил ее до двери, где обнял и прошептал на ухо, что она для него все равно, что вторая мать. Она затопала по лестнице, чуть не лопаясь от любви и злости.

– Здесь посылают на… гкхм, – митек проглотил слово, – а Штирлиц живет этажом выше.

Подойдя к окну, Сара опустила взгляд к столикам, ощущая себя исключенной, изгнанной, отстраненной от общего счастья. Представился ребенок, которого не принимают в игру, стоящий у края площадки и с завистью глядящий на заносчивых товарищей. Ее забыли. К счастью.

Он единственный врубился в этот обмен явками и паролями. К нему и обратились вопрошающие взгляды гостей.

– Ну, дык… фидошники, епрст, – развел он руками. – Им даже скидки всякие дают.

Скоро все это уйдет в прошлое. Жюли Вэрон более не воплотится в этом составе, с этими людьми. Что ж, для нее это не первый раз. Скорее в сотый. Она врастает в постановку, а потом приходит пора расставания, снова и снова. В театре все происходит как в жизни, хотя и в концентрированном виде, в ярком свете софитов. Бурное движение, люди сталкиваются, объединяются и вдруг — хлоп! Конец всему. Баста! Но все же Жюли и вызванные ею события выделялись из общей череды. В первую очередь не было раньше этой «любви». Только почему в кавычках? Не надо пытаться замаскировать и принизить значение этого чувства кавычками. Нет, этот состав чем-то отличался от всех предыдущих. И, конечно, музыка. Обо всем этом Сара беседовала сама с собою вслух, расхаживая по комнате, возвращаясь к окну, выглядывая вниз, где Стивен сидел рядом с Молли, а Билл… Хватит Билла! Разгуливая по комнате, она несколько раз остановилась перед зеркалом, разглядывая себя методично, анализирующим взглядом ученого-исследователя. Конечно, взаимодействие женщины с зеркалом подвержено возрастным изменениям, это общеизвестно. Знание с полки. Расфасованное и закупоренное. Как и ее эмоции. Ничего в них нового, сплошной ширпотреб, в пузырьках, кувшинчиках, флакончиках, бутылочках… В аптеках и парфюмерных лавках. С яркими этикетками, с надписями. К примеру, крупная красная нашлепка с черепом и костями: «ЯД!». Нет, нет, она не просто чувствует себя на двадцать лет моложе, она и выглядит…

– Это что, такое тайное общество? – громким шепотом спросила жена директора водочного завода. Митек подумал и уверенно кивнул.

Из-под пера ее вышли следующие строки:

– Ви-та! – прищурилась на создание жена академика, прежде в общий разговор не вступавшая.

Дорогой Стивен!

– М?

– Ви-та! Здесь взрослое общество…

– Ну что мне там делать, в том лягушатнике?.. – простонал «легионер».

Я просто не могу не написать это письмо, хотя письма — штука обоюдоострая, их очень легко неправильно понять, неверно интерпретировать. Хочу сообщить Вам о своих страхах. Прежде всего, не думайте, что я в Вас влюблена. Любить — одно, а быть влюбленным — совсем другое. Мне сейчас пришло в голову, что под любовью можно вообще понимать слишком многое. Но я Вас, разумеется, люблю. Ужасно опасаюсь употребления этого слова. Если нам обоим от этого станет легче,

– И правда, пошли перекурим, – обрадовался токарь и стал выбираться из-за стола.

с любовью, Сара.

– Пап, а про микрухи я тебе дома все объясню! – выпалило создание и исчезло в направлении кухни. Токарь устремился следом.

P. S. Невыносимо думать, что наша дружба может пострадать от подобных недоразумений.

Академик почему-то посмотрел на Адама и растерянно пожал плечами. Нужно было выручать человека, и Адам с серьезной миной сказал:

Но не это письмо протиснулось под дверь Стивена этажом выше, ибо она подумала: «Нет, сказать англичанину „Я люблю вас\" — невозможно. Стивен дунет прочь — аж пятки засверкают». Листок превратился в клочки, и на бумагу легли новые строчки:

– В принципе вы правы. Вся военная наука сейчас заточена на то, чтобы одерживать победу до того, как начнутся военные действия. Так что логичный следующий шаг – одерживать победу вместо военных действий. Но детали всего этого мы сейчас угадываем примерно с той же точностью, с какой сто лет назад мистер Уэллс угадывал детали лунной экспедиции.

Дорогой Стивен!

– Это несомненно!..

И общий застольный разговор с облегчением возобновился и потек в обычном русле, а ещё двое нашедших друг друга вскоре отбыли на кухню покурить и продолжить обмен мнениями.

Я просто не могу не написать это письмо, хотя письма — штука обоюдоострая, их очень легко неправильно понять, неверно интерпретировать. Я ужасно переживаю. Видите ли, я вовсе в Вас не влюблена, хотя Вы и уверены в обратном. Вы мне очень нравитесь — и это Вы тоже знаете. Ужасно, что я вынуждена писать все это. Если нам обоим от этого станет легче,

Минут через двадцать к ним присоединились митек с Леночкой и Коля с завлитшей.

с любовью, Сара.

– Нет, Зин-Санна, – устало говорил Коля, – не знаю, как там у вас на театре, особенно если с точки зрения Станиславского и вот так вот искоса и с прищуром, а издавать можно любую фигню легко и непринужденно – ничего в предмете не понимая, не веря, не думая – никак, в общем. Взять ту же «Лампаду-пресс» – ну, знаете: «С Иисусом по жизни», «Бог, Любовь и мы с тобой», «Сто самых знаменитых исповедей»…

Это письмо она отнесла наверх, надеясь, что не наткнется на адресата.

– И что?

Проснувшись утром, Сара заметила, как под дверь просунулось и замерло на полу письмо.

– Я с их главным вот так знаком. – Коля сделал жест, словно небрежно слепил снежок. – Представьте себе, он уверен, что Христа осудил царь Соломон.

Дражайшая Сара!

– То есть вы ставите себя на одну доску с этим невежественным типом?

Я улетел утренним рейсом, сегодня не увидимся, но непременно встретимся в Лондоне.

Коля терпеливо выдохнул.

С любовью, Генри.

– Мы стебемся над современной мифологией. Которая нелепа и смешна сама по себе. Вот и все.

Она читала эту записку, когда из-под двери вылетело еще одно письмо и, пролетев через комнату, остановилось у ее ног. Она осторожно открыла дверь, но никого не увидела. Лишь услышала почти неразличимый гул спускающегося лифта.

– Но для миллионов людей то, что вы считаете мифологией, – основа жизни… символ веры, если хотите. Они-то читают ваши книги с надеждой!.. А вы глумитесь над этой надеж… надеж… ой!

Милая Сара!

Она икнула и стала лиловой вся.

Я в отчаянии! Вы уезжаете, и, может быть, мы более не увидимся. Вы стали для меня дорогим другом, я как будто знал Вас всю жизнь. Никогда не забуду наше общение в Бель — Ривьере, всегда буду вспоминать о Вас с теплым чувством. А если в следующем году? Я умею ждать!!!

– Зиночка, Зиночка! – Возникшая ниоткуда бабка Калерия подхватила завлитшу под локоть и быстро увлекла за собой.

С благодарностью, Билл.

– Значит, Коля, ты уверен, что вся эта летающая посуда – всего лишь современная мифология? – немедленно развернулся академик к издателю.

P. S. Пожалуйста, не стесняйтесь обеспокоить меня, если Жюли вздумают ставить еще где-то в Европе. Или в Штатах!!!!! Почему бы ей не завоевать Нью-Йорк? Подумайте об этом.

– Натюрлих. – Тот сложил руки перед грудью и коротко поклонился.

Сидя у окна, она наслаждалась утренним кофе, и тут коридорный принес еще два письма.

– И что, никакие факты?..

Дорогая Сара!

– Ты меня удивляешь, Максим, – сокрушенно вздохнул Коля. – Ты мне ещё про спектральный анализ Туринской Плащаницы расскажи. Или про железную колонну в Дели. Хочешь, я тебе сейчас на месте двадцать доказательных версий её инопланетного происхождения выдам? Потерянный ключ от стартера летающей тарелки, любимое животное кремнийорганического шеф-повара альдебаранского посла, аленький цветочек для зеленого человечка с голубыми глазками… Еще надо?

Прежде чем с сожалением расстаться с нашей очаровательной Жюли Вэрон — к счастью, не навсегда, — хочу сообщить Вам, как много для меня значило общение со всеми вами, в особенности же с Вами лично. В финансовом отношении наше предприятие, уверен, окажется более прибыльным, чем мы ожидали, но не это главное, не поэтому я пишу Вам. Не поверите, но я даже не предполагал, что театр может доставить такое наслаждение — хотя, как сейчас помню, с увлечением исполнял когда-то эпизодическую роль в «Смерти коммивояжера» в школьном спектакле. Вспоминая, сколько лет подобного удовольствия я упустил, не могу себя простить. Надеюсь снова испытать подобное наслаждение от премьеры в Оксфордшире, где мы вновь с Вами встретимся, дорогая Сара — надеюсь, Вы позволите так к Вам обращаться.

– Знаешь, Николай, – обиженно сказал академик, – я не приемлю такой стиль в научной полемике.