— Ну вот, ничего страшного. Я его поймал, — немного задыхаясь от непривычной физической нагрузки, успокоил меня Миша, предъявляя торчащего у него из-под мышки отбивающегося Темку.
— Ты зачем убежал? — возмутилась я.
— А чево ты так медленно?! — возмутился Темка. — Там тигл!
Глава седьмая. Заклятие крейсера
— Не ругай его, — усмехнулся Миша. — Тигл — дело серьезное.
В адмиральском кабинете было просторно. С электронных обоев сиял летний день где-то у подножия гор — полная суточная запись. Солнце катилось по небу как положено, не дергаясь и не пятясь украдкой за облаками. Рядом порхали бабочки, и светлые пики то ли Альп, то ли Карпат сияли вдали.
Трехмерная голографическая карта медленно вращалась над рабочим столом.
— Так ты мне его быстро испортишь, — фальшиво ворчала я.
«Mare nostrum».
«Наше море».
На самом деле картина отца с сыном, переходивших, держась за руку, от клетки к клетке, заставляла мое сердце замирать от счастья.
Человеческий космос. Невесть откуда взялись слова: «наше море» было еще до того, как анкайский термин «Лараат» перевели как «Ареал» и официально приняли «Ареал человечества» с анкайским же делением на «область сердца» и два «круга кровообращения».
— Думаю, что все-таки должен объясниться, — сказал Миша после того, как все павианы, крокодилы и жирафы были накормлены крекерами и попкорном, и мы сидели в кафе и пили горячий чай. Я изо всех сил старалась не уснуть от усталости, так что момент для объяснений был выбран самый что ни на есть верный. — Я давно думал о вас. О сыне, которого я даже не знаю. И о том, что ты меня, наверное, никогда не пустишь даже на порог. И это, собственно, меня и останавливало.
Пилоты часто вворачивают морские словечки — правда, безбожно их перевирая. Может, и «море» отсюда же…
— А что ж теперь не остановило?
Маунг думал об этом, глядя на карту. Со времен академии он ни разу не имел дела с такими крупными и четкими. Включен тактический режим: только ключевые точки. Планеты земного типа, базы, перевалочные пункты. Тонкие золотые иголки — это флотилии и боевые группы, сами они находятся в «ушках» игл, а лучи указывают направление движения. Едва ли не одна шестнадцатая Галактики уместилась здесь в пару сотен объектов. В режиме полного представления все зальет елочная мишура, серебряный песок «немых», бесполезных звездных систем.
— Однажды я тебя увидел. — Миша взял мою ладонь в свою и пристально посмотрел мне в глаза. Мои щеки стали пунцовыми. — Ты шла куда-то по улице и слушала плеер. Такая же, как и всегда, в каких-то грязных кроссовках…
Ракетоноску принял в объятия мобильный док. Его огромное внутреннее пространство не было смысла продувать кислородом, во время ремонта возрастал риск разгерметизации, и экипаж временно перевели в жилые каюты на флагмане.
— Ничего себе, как всегда, — возмутилась я.
Старшего офицера «Миннесоты» вызывали отчитываться к командующему. Капитан Карреру избегнул этой участи самым скорбным из способов. Расследование длилось недолго. Выяснили, что в рубке капитан был жив, а в медотсек его принесли уже бездыханным. Допросили Лэнгсона, который в упор не мог понять, при чем тут он.
— Не пойми меня неправильно, но тебе же всегда было наплевать на стиль, — растерялся Миша.
Отчеты с вырезанной колонии на KLJ, состояние единственного эвакуанта, запись сеанса связи с «Йиррма Ш’райрой», и обширный инфаркт в результате. Капитана убила война.
И погиб он достойно.
— Мне не наплевать на стиль! Просто он у меня спортивный. Я не хочу носить серьгу в носу, чтобы выглядеть сексуально.
Бортинженер и ремонтники разбирались с собственным начальством: главным инженером флота и наблюдателями от конструкторских бюро.
— Тебе для этого достаточно раздеться! — ни с того ни с сего ляпнул Миша.
…Что обсуждать с пилотами?
Маунг заподозрил неладное еще во время следственного эксперимента. Во-первых, необходимость такого эксперимента представлялась ему сомнительной. Он даже не знал, возбудили ли дело. Молодой следователь в ответ на этот естественный, с точки зрения Кхина, вопрос только буркнул что-то невнятное и уткнулся в планшет.
Я дернулась и запаниковала. Ох, ведь это то, о чем меня Ольга как раз предупреждала.
Патрику Маунг ничего не сказал. Патрик боялся следователя лично, хотя азиат был уверен, что за напарником не числится прегрешений. Ирландец был из людей, какие боятся отца, учителя, капеллана или полицейского просто так. Потому что они есть. Странно, но О’Доннелл не боялся христианского бога.
— Что ты себе позволяешь!
Впрочем, для этого он слишком твердо верил в «Миллениум Фалкон».
— Ой, ну прости. Не удержался. Ты же совсем не изменилась. Зачем ты такая молодая и такая… — со значением причмокнул Миша.
— Прекрати.
Оба пилота «Миннесоты» стояли перед рабочим столом адмирала Луговского в его кабинете, освещенном объемной картой космоса и динамической фотографией земных гор. Карпат. Татр. Аппалачей. Кхин, по чести сказать, не видел в своей жизни никаких. В деталях тактических карт он разбирался лучше, чем в земных пейзажах.
— Ладно. Короче, ты шла с плеером в ушах, ни на что не реагируя. В этой своей оранжевой куртке а-ля стрелочник, помнишь? — Он говорил о моей норвежской всесезонной ветровке, в которой можно было жить, как в палатке. Ужасно удобная куртка, которой сносу нет, вот только ее цвет походил на униформу железнодорожных работников и всяких аварийных служб. Ну что я могла поделать, если лучше всего чувствую себя именно в таких вещах, пусть они хоть из секонд-хенда.
Вот самая яркая и толстая игла, летящая к Ррит Айар, Третьей Терре. Первый ударный флот. Вот Вторая Терра, пока принадлежащая врагу, пока — Ррит Иррьенкха. Вот редкие искры очерчивают полусферу — вторую линию обороны, эгиду «области сердца». Внутри полусферы, как в раковине, таится большая жемчужина, слишком большая и яркая для того, чтобы означать рядовой желтый карлик…
Это оно. Сердце.
— Постой, но оранжевая куртка… она на даче. Я порвала один рукав, и потом, ей все-таки слишком много лет. Ты не мог меня видеть. И где ты меня видел? Когда?
Земля.
— Садитесь.
— Две недели назад, на проспекте Мира. Я там покупал книжный чемодан, — сказал Миша, и на меня тут же накатили воспоминания. Когда наша с ним Большая Любовь была в самом разгаре, он иногда брал меня с собой по субботам, чтобы выбирать вместе книги для так называемого книжного чемодана. Миша был страстным библиофилом, и его дом просто забит книгами. Впрочем, я никогда и не была у него дома. Это вотчина Мишиной супруги. А, ладно, не об этом. Тогда мы вместе бродили по самым разным книжным ярмаркам, то держась за руки, то разбредаясь в разные стороны. Он возвращался, с благоговением держа в руках какую-нибудь «Правду о Цусиме» или «Историю Древней Японии», на худой конец, одно из произведений Бунича, читать которые я была не в силах. Я же тащила книги по психологии (в основном для Олечки) и любовные романы разной степени любовности. Там были нежные, пронзительные истории Франсуазы Саган, где слово «роман» возобладает над словом «любовный». Но, каюсь, периодически это были «Разбей мое сердце» или что-то вроде «Полюби меня дважды».
Не предложение — приказ. Главный ксенолог Первого флота, отдавший его, казался все так же захваченным созерцанием карты.
— Ну, две недели назад этого никак не могло быть, — с облегчением выдохнула я. — Во всяком случае, не в оранжевой куртке.
Пункт второй в списке подозрительного. Где адмирал? Почему советник ведет прием в его кабинете?
— Я шел за тобой до самого метро. Это точно была ты. И походка, эта забавная походка женщины, которая никогда не носила шпильки. Просто удивительно, но ты совершенно не стремишься завернуться в обертку. — Он хлопнул меня по коленке.
…Дома у Кхина подобную седину звали солью, перемешавшейся с перцем волос. Но кулинарные эпитеты как-то не прикладывались к этому человеку, возвышавшемуся, словно обелиск, среди иллюзорных гор.
Я подпрыгнула и задумалась — комплимент это был или оскорбление?
Сайрус Ривера совершенно не походил на латиноамериканца. Длинное, лошадиное лицо, точно присыпанное бетонной крошкой, серые пустоватые глаза. Выцветший. Покрывшийся инеем. Неизвестно из каких соображений он был одет в штатское. Это не добавляло ему обаяния. Маунг подумал, что, должно быть, местер Ривера ждет адмирала Луговского. Мало ли по какой надобности командующий мог отлучиться и задержаться. В командном пункте у него больше дел, чем в кабинете.
— Знаешь, я в курсе, что для нормального лова надо выглядеть чуть менее скромно, чем профессиональные проститутки с Тверской, но у меня давно пропало желание кого-то ловить.
Патрик шумно перевел дух. Следователь, посетивший недавно «Миннесоту», был с виду куда менее строг, чем главный ксенолог, а и то внушал ужас. От Риверы хотелось спрятаться под стол.
— Мне кажется, его у тебя никогда и не было, — оглядев меня с ног до головы, сделал вывод Миша.
— Я должен предупредить. — Ривера мазнул взглядом по лицам окаменевших от напряжения пилотов, вновь уставился на карту. — Моя манера поведения может показаться вам странной. Вызвать антипатию. Я ксенолог, и в данный момент работаю. Это значительно искажает психическую матрицу. Прошу меня простить, и, по возможности, не обращать внимания на странности.
— Да, местер Ривера, — за обоих ответил Маунг.
Я решила сменить тему:
Он поостерегся изобретать гипотезы и только велел себе быть еще внимательней и осторожней.
Кхин видывал ксенологов раньше. В том числе работающих ксенологов. Ривера — и здесь нет вариантов — специалист высочайшего класса. А стало быть, умеет быстро менять modus operandi. Кроме того, сейчас он может работать только «по ррит», а для ррит такое поведение, мягко говоря, не свойственно; вот если бы ксенолог проявлял агрессию открыто…
— И что было дальше, раз это была точно я?
— А дальше я тебя окликнул. Знаешь, в тот момент я подумал, что это знак. И что не зря я так часто думаю о тебе и о сыне.
— Адмирал сейчас в зале совещаний, — продолжил тот, по-прежнему не глядя на собеседников, — он любезно предоставил мне свой кабинет. Жилые помещения на «Древнем Солнце» не достроены до конца, и более подходящего места для беседы, к сожалению, не нашлось. У нас около трех часов.
— Как трогательно. И что я тебе ответила? Куда я тебя послала? — усмехнулась я. Все-таки в стремлении говорить правильные, красивые слова Миша, нет, Михаил Артурович порой заходит удивительно далеко.
Патрик испуганно глянул на первого пилота.
— А ничего. Ты обернулась, и оказалось, что это не ты. Какая-то совершенно несимпатичная тетка лет сорока.
— Мы готовы ответить на ваши вопросы, — твердо сказал Маунг.
— Да, не повезло тебе! — с сочувствием закивала я.
— Хорошо.
— Поразительно, но я вдруг почувствовал, что снова тебя потерял! И теперь навсегда.
Пауза. Кхин, кожей чувствуя, как ирландец рядом сходит с ума, размышлял, что важного могут сообщить пилоты ракетоноски адмиральскому консультанту.
— Слушай, я же не брелок сигнализации. Потерял — нашел! Ты сам разрушил все.
Ривера ткнул пальцем в один из лежавших на столе планшетов. Окинул кабинет внимательным взглядом: горы, альпийские луга, небеса, рабочий стол, озаренный сиянием «Mare nostrum», ряд стульев, два иссера-бледных измученных человека в форме военных пилотов…
Тема за время нашего «содержательного» диалога доел все крекеры и плов, так что теперь норовил уснуть прямо за столом. За окном начинало темнеть, хотя часы показали всего только без пяти шесть. Октябрь очень похож на апрель, только за окном нет капели и листья еще только-только слетели. И то, что ночь наступает намного раньше, придает всему осенний окрас…
— Итак, — сказал он почти пафосно. — Я выключил камеры. А теперь расскажите мне, что на самом деле произошло.
— Я пришел домой и стал искать твой телефон.
— Ты ко мне сзади тихо не подходи, — задумчиво сказал Лакки. — Я человек тонкой душевной организации. Я от испуга случайно убить могу.
— За две недели, как я понимаю, нашел. — Меня развеселил его романтический пафос.
Звучало это внушительно.
Честно говоря, я подумала, что всю эту историю он придумал, чтобы произвести на меня впечатление. Ну нельзя же сказать, что ты заявился к брошенной женщине через три с половиной года (четыре, если с беременностью) потому, что это просто пришло тебе в голову между чашечкой капучино и лекцией у третьего курса. Миша всегда умел обставляться красиво.
Учитывая, что говорилось дракону Фафниру.
— Нашел я его на кафедре, в архиве, — обиженно поправил меня Михаил Артурович.
Фафнир смотрел на Джека с интересом и пускал слюни на барную стойку.
— А! То есть дома ты его не хранил? В это верю, — кивнула я и огляделась. Надо было собираться, Темка спал на Мишиных коленях, но мне почему-то это не показалось трогательным.
То, что формально называлось «комнатой отдыха», и на «Миннесоте» действительно было комнатой с диванами вдоль стен и цветочными кадками, на крейсере напоминало средней руки ночной клуб. Иногда. Когда на электронных обоях включалась соответствующая запись. Вильямс из интереса спрашивала, какие есть еще. Оказалось, штук двести, от лесов и пляжей до музейных залов, но популярностью тихие фоны не пользуются.
— Послушай, почему ты ко мне цепляешься?! — возмутился он. — Я стараюсь наладить с тобой отношения, но если ты будешь говорить со мной в таком тоне, мы не сможем…
— Понимаешь, — сказала барменша (официальная должность — психолог), поместив на стойку приятной полноты бюст, — отдохнуть и расслабиться — разные вещи.
— Я буду говорить и вести себя как захочу, но только, пожалуйста, не рассказывай мне баек о старухах в оранжевых куртках. Придумай что-нибудь поинтереснее.
И все поняли, что она имела в виду.
— Ты мне не веришь?!
Формально напитки крепче кефира тут не предполагались, но Морески, утонув в заменявшем кресло надувном мешке, уже похрапывал. «Он очень устал», — сочувственно говорила психологиня. Алек излил ей душу после беседы с Луговским, и она уврачевала офицера эликсиром из-под прилавка. Эликсиром подобревший Морески поделился с Лэнгсоном, отчего Лакки и разговаривал с Фафниром.
— Нет! Но что тебе до этого! — Я грубо рванула Темыча на себя, решив прекратить этот дурацкий семейный междусобойчик.
Дракон внимал.
— Для меня это очень, очень важно!
— Почему?
За столом резались в карты — Крайс и Эванс с местными парнями. В стороне часть стены выделялась под киноэкран, и там измученный жизнью бортинженер «Миннесоты» смотрел, загнав в уши наушники, что-то мирное и семейное. Пару часов назад Морески еле оттащил от него взбесившегося Счастливчика: Лакки нашел инженера повинным в отказе двигателей. Сейчас псих успокоился и, похоже, напрочь забыл о его существовании.
— Потому что… потому что я хочу быть с сыном.
В эту пору клуб был почти пуст, из экипажа «Древнего Солнца» здесь ошивалось человек пять, остальные — сплошь знакомые лица. Кто-то прилип к игровым автоматам, кто-то с головой ушел в виртуальную реальность и неизвестно чем там занимался. Барменша Лурдес, притулившись в дальнем углу, дуэтом с Венди журчала о своем, о женском; рыжей хватало такой терапии, и душевный разговор она запивала соком.
— Я тебе не мешаю. Можешь быть с сыном, для этого не нужны твои сказки. Оставь их для студенток, это придает живость твоим лекциям. — Я понимала, что выгляжу грубиянкой. Я понимала, что так нельзя, но ничего не могла с собой поделать. Если бы Миша рассказал, как в нем взыграли отцовские чувства, как ему захотелось увидеть, что за сын у нас получился, я бы поверила. А так — какая-то мыльная опера. Возвращение блудного попугая. Я увидел твою оранжевую куртку и понял, что всю жизнь мечтал о тебе одной. Бред!
Испанка годилась Вильямс в матери. Пожизненную цветокоррекцию она сделала даже для ресниц, но блондинкой все равно смотрелась ненатуральной. Впрочем, и это не убивало южного обаяния. Венди сидела, сутулясь, подперев щеку кулаком, глаза размыто блестели. В мире и покое отчаянную тянуло поплакать. Лурдес слушала сочувственно; она действительно была психологом, «барменша» первого крейсера, и психологом по призванию.
— Почему ты убегаешь? Что произошло? — недоумевал Миша, суетясь и пытаясь удержать меня на месте.
— Потому что это все смешно. Ты никогда меня не любил. У тебя всегда был свет в окошке — твоя жена. А я — так, романтическое приключение после работы. И не мог ты ничего вспомнить, ничего почувствовать.
— Я обещала его ждать, — говорила Венди. — И два месяца ждала. А потом пришёл мэйл, он писал, что встретил какую-то медсестру и понял, что это и есть настоящая любовь, которая на войне и под огнем, а то, что у нас было — это детство и несерьезно. Я плакала, плакала, а потом пошла и записалась в армию. Ну да, сдуру, идиотка. Только оказалось, что я правильно сделала. Потому что еще через два месяца объявили тотальную мобилизацию, и меня бы все равно забрали. У меня еще выбор был, а так услали бы, как всех моих подруг, на Луну корабли строить. Говённая работенка. И, говорят, не платят ни хрена, потому что считают как военнослужащих…
— Почему? — изобразил боль на лице Миша.
— Да потому, что ты никогда меня не любил! Нечего было вспоминать!
Счастливчик как раз покосился поверх фафнирова спинного гребня, оценивая груди — круглые и тяжелые у Лурдес, нахально торчащие у Венди — и уловил смутное эхо беседы.
— Ты не права. — Он сел и опустил голову. — Нет, ты права. Хотя я и не вру, девушка в оранжевой куртке была.
— Луна, блин, — сказал он Фафниру. — Раньше, говорят, было: выйдешь ночью на балкон, а в вышине романтика плавает, небесное тело. А теперь сраная промзона над головой висит…
— Уже девушка? Еще пять минут назад она была теткой! — подколола его я.
Дракон зачирикал и зачем-то показал в потолок кончиком хвоста. Выглядело это чрезвычайно глубокомысленно.
— Не придирайся. Она проходила, я принял ее за тебя. Вспомнил о сыне. Я уже не так молод, чтобы разбрасываться такими вещами.
— Ах ты мой маленький пушистик… — умилился Джек и протянул руку похлопать Фафнира по черепу. Тот упреждающе зашипел и открыл пасть, демонстрируя страшные зубы.
— Вещами! — фыркнула я.
— Понял, понял, — сурово буркнул Лэнгсон. — Ну чё ты, мужик? Свои…
— И потом, ты же ничего не знаешь о моей жизни!
Лурдес покосилась в их сторону и бросила дракону шоколадный батончик. Тот поймал лакомство в воздухе, не размениваясь на движение лапы или хвоста, сразу пастью — за долю секунды повернувшись на сто восемьдесят градусов. Лакки чуть со стула не упал.
— И что в ней такого? Стало меньше острых ощущений?
— Я люблю тебя. Я знаю, это звучит глупо, но я на самом деле тебя люблю.
— Эпическая сила…
— О господи! — воскликнула я и понеслась к выходу. Темка проснулся и захныкал.
— Поверь, это правда, — семенил за мной растерянный донжуан.
Углы губ Венди поползли в стороны.
— Допустим, — обернулась я. — И как на это смотрит твоя жена?
Искусственные сумерки прорезала неместная же иллюминация, записанная неведомо где и когда. Приглушенная до предела, почти неслышная, неслась из динамиков музыка. Мэдиза Роу Кэрри, «Девочки на Земле», полугодовой давности хит. Лакки подумал, что дерьмо песня. Впрочем, саму Мэдизу он знал, в некотором роде, близко. Отпрыск мексиканки и афроамериканца, она была славна тем, что делала операцию по уменьшению груди, а не наоборот. Звезда охотно снималась голой, и поклонники имели возможность оценить как исходный вариант, так и результат. Исходными сиськами можно было два раза обмотаться для тепла.
— Я ушел от жены, — тихо, но четко сказал Михаил Артурович.
Блестели, рассыпали блики фигурные бутылки и зеркальца, украшавшие стену за стойкой.
Я замерла.
— Что?!
— Я расстался с женой. Совсем.
— И? — спросила Лурдес. Она, точно дракон, не делала лишних движений.
–..!
Экстрим-операторша вздохнула тоскливо.
— Это правда, — кивнул он (по-моему, это была поза, но я уже не была ни в чем уверена).
— Так! Только не говори, что из-за меня.
— Меня сначала пытались на пилота учить, только это… ну, в общем… ну, типа… не способная я, — Венди кривовато усмехнулась. — Вот. А потом пришла объява, операторов живого оружия набор. Там было сказано, что добровольное дело, неволить не станут, если не сможешь… Мне интересно стало, я и записалась. Ну не хотела я на Луну… Я их с самого начала не испугалась. Не знаю, почему. Я сразу мастеру поверила, что они очень умные и все понимают. Говорю: «Привет!» А он меня кругом обошел и мурчать стал. Я и не поняла, к чему это, а все обрадовались так. Что? А, Фафнир… да это я теперь знаю, что дракон европейский, из сказки. А я имя в комиксе видела, не помню, в каком. Понравилось.
— Из-за тебя. И из-за него. Я должен быть рядом с сыном.
— Это хрен знает что такое, — доверительно сообщил дракону Лэнгсон. — Пьяный я, а слюней напустил ты…
— А рядом с дочерью ты не должен быть? — удивилась я.
— Фафнир! — проснулась Венди. — Ах ты сволочь! нагадил?!
Но Михаил Артурович уже снова вернул инициативу в свои руки и под локоть вывел меня на улицу.
— Дочь выросла и осталась с матерью. У нас прекрасные отношения, но я всю жизнь мечтал о сыне. Пойдем, я отвезу вас домой.
— Не волнуйся, — успокоила Лурдес. — У меня растворителя залейся. Тут же ваших целая рота, и за всеми звери ходят. Бывает.
— Хорошо, — кивнула я, радуясь хоть какой-то передышке в этом потоке прекрасных новостей.
— Да? — неопределенно уронила Венди.
— А потом?
Я просто не знала, как мне на все это реагировать. С одной стороны, происходило именно то, о чем я столько раз мечтала, грезила перед сном. Не хватало только рыцарской шпаги и бархатной шапочки. И еще, он должен был стоять на коленях, а не сидеть, потягивая чай с крекерами. Но в остальном все было именно так, как я хотела. Он любит меня, он обожает сына, и… он ушел от жены. Впрочем, это еще надо проверить, хотя то, как он это сказал, наводит на определенные раздумья. И что, если это правда? Падать в его объятия? Или немного поломаться? И вообще, неужели возможно, что я все-таки буду растить сына вместе с его отцом? А что? Красивая картина! Во всяком случае, хотела бы я посмотреть на выражение лица моей разлюбезной сестрицы, когда она будет кричать мне «горько».
— Что — потом?
— Приехали. — Миша остановил машину у моего дома. Я пожалела, что в выходные на дорогах совсем нет пробок. За те пятнадцать минут, что мы ехали от зоопарка, я и не успела собраться с мыслями. — Так что ты на все это скажешь?
— После Академии. Давно служишь?
— Я должна подумать, — выдавила я из себя только потому, что Ольге на святой книге «Психология настоящей женщины» поклялась, что обязательно пересилю себя и скажу именно это. Хотя картина Галки, посыпающей свою голову пеплом и кричащей «на ее месте должна была быть я!», меня очень, просто очень воодушевила.
— Я тебя не тороплю, — нахмурился Миша. Видимо, он все-таки ожидал другого. Я же на негнущихся ногах пошла домой, переосмысливая каждое слово, передумывая все детали. Я пыталась определить, действительно ли Миша сделал мне предложение, после которого кричат «горько», или пока что я только выслушала сказки неожиданно прорезавшейся любви.
— Год — это давно?
Поскольку измотанный Тема так и не проснулся, я не стала тянуть кота за хвост, а, уложив сыночка в постель, отправилась к Ольге на боевую перекличку.
— Все это несколько странно, не находишь? — спросила я у нее, когда подробно и обстоятельно доложила обстановку.
— Как посмотреть.
— Расскажи мне весь ваш день по часам. Буквально по минутам, — задумчиво сказала она, потягивая чай с медом. Суббота — день отдыха и перемирия с фигурой, так что в данный момент Соловейка не практиковала никаких диет.
— Верно, — экстрим-оператор поиграла толстодонным стаканом. Лурдес долила ей персикового сока. — Я сначала по наземным специализировалась. О DRF-77/7 слышала?
— Буквально я не понимаю, чего он хочет. А конкретно — какая муха его укусила?
— Господи Иисусе… — прошептала Лурдес, прикрыв глаза. Дотронулась до деревянной ацтекской маски, маленькой и черной, неподвижно, как приклеенная, лежавшей на ее груди.
— То есть ты хочешь сказать, что любить тебя и помнить о тебе все эти годы — это нереально? — Оля посмотрела на меня, как хирург смотрит на пациента, которого собирается немедленно распахать на куски. Для его же блага.
— Да не так все страшно было, — Венди сверкнула зубами, окинув шипастую громаду Фафнира горделивым взглядом. Тот почуял хозяйскую ласку и засвиристел в ответ. — Это потом раздули… Вот. Потом еще. Потом… к этим. Прикомандировали.
— Может, я помолчу? — испугалась я.
— Ну и как? — с интересом спросила Лурдес.
— Нет, говори. Значит, ты не считаешь, что тебя можно любить. Дожили!
— Ничего, — Вильямс усмехнулась снова. — Воюем.
— Ну почему, — заюлила я. — Очень даже можно. Меня бабушка любит.
— Бабушка? Это та, которая в маразме? Показательно! — нависла надо мной Ольга. — Шубина, ты издеваешься? Ты живешь уже четыре года одна. Без секса, без мужчин, без мало-мальского флирта. Конечно, ты уже и забыла, что такое бывает.
Маунг размышлял.
— Ну, ведь на меня и в самом деле не обращают внимания, — разозлилась я. Разве я виновата, что меня мужчины замечают, только чтобы пробить билетик в компостере?
О’Доннелл тупо пялился в пол. Он всецело доверялся первому пилоту, который, очевидно, хоть что-то понимал в происходящем. Патрик не понимал ни шиша. Вдобавок он боялся Риверы, и еще больше — неизвестности. Рассказать? О чем? В чем их подозревают? При чем здесь главный ксенолог, если речь о каком-то преступлении? И при чем здесь, язви его в душу, пилоты?
— Да кого ты лечишь! Я уж тебя прекрасно знаю. После этого вселенского облома ты сама никого к себе не подпустишь. Пусть он будет хоть принц датский!
Кхин незаметно закусил губу. Пауза затягивалась. Чем дольше они молчат, тем тверже Ривера убеждается в том, что им что-то известно. Маунг дорого дал бы за самый малый намек. Не знать, что именно ты не знаешь — есть ли положение хуже…
— Неправда! — я была возмущена. — Я не отвергла еще ни одного принца датского. И потом, ты сама говорила, чтобы я не упала ненароком в Мишины объятия. А теперь еще и ругаешься. Тоже мне гуру.
— Я прошу прощения, местер Ривера, — наконец, тяжело проговорил он. — Пожалуйста, уточните, что от нас требуется.
— У меня абсолютный доступ, — не чинясь, сообщил советник. Его интонации непостижимым образом напоминали о бетонных стенах и глухих решетках на окнах. — Иными словами, я располагаю информацией, к которой не допущен даже командующий. Я детально изучил все материалы. Меня интересует то, что можете рассказать вы. Пилоты. Возможно, имеет смысл расспросить артиллеристов и техников, но мне кажется, вы способны пролить больше света на случившееся.
— Я? Я ругаюсь из-за того, что ты не веришь, что тебя можно любить. — От расстройства Оля пошла к холодильнику, открыла его и долго разочарованно изучала его содержимое. — Все сожрали. Саранча.
Кхин поправил обшлага. Посмотрел в пол. Патрик почувствовал раньше, теперь и он чувствовал… Смотреть на Риверу тяжело. Это изматывает, как физический труд.
Итак, артиллеристы и техники? Стало быть, речь не о смерти капитана. Они-то не имеют к ней ни малейшего отношения.
— А что там было? — всхлипнула я. От избытка чувств я бы тоже не отказалась от какого-нибудь тортика.
— Все время рейса капитан находился в постоянном стрессе, — сказал он, гадая, чего же на самом деле нужно Ривере. — Но он не считал это причиной для обращения в медпункт. Думаю, что его сердце…
— А пойдем, что ли, прогуляемся? — подмигнула мне Соловейка.
— Меня интересует другое.
— Подробности разговора капитана Карреру с ррит? — предположил Маунг. — Но все записано, мы вряд ли…
— До кафе?
— Нет.
Кхин смотрел выжидающе. Сохраняя спокойствие. Он видел, что Ривере это не нравится. Ксенолог побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в искусственную даль, предложенную щитовыми экранами.
— До кафе, — приложив палец к губам, кивнула она. Женька, измотанный целой неделей программирования, не воспринимал адекватно и радостно наши с Олькой побеги, так что уходили мы очень тихо и по одному…
— «Миллениум Фалкон», — сказал он.
— Простите? — изумился Маунг.
— Это прописано в вашем досье, — ксенолог обошел стол и сел, наконец, в адмиральское кресло. Теперь от собеседников его отделяла карта. Овеянный ее лиловатым светом, в золотящихся искрах и иглах тактических объектов, Ривера казался каменным големом. Цивилизованным горным троллем.
Маунг Маунг целиком посвятил несколько секунд сосредоточению.
Глава 4, в которой у меня появляется надежда
— Талисман? — догадался Патрик и заторопился, нервно выламывая пальцы, — но… разве… они запрещены? Это же мелочь, просто для души…
— Пусть это вас не смущает, — смилостивился Ривера. — Это не предосудительно, местер О’Доннелл. Просто досье содержит полную информацию о вас. А вы, местер Кхин?
Матримониальные планы! Пусть отсохнет язык у той, кто скажет, что ей это все безразлично! Конечно, если в твоем паспорте стоит штамп во всю страницу, а на правой половине кровати еженощно храпит усталый, немного полноватый и начисто утративший охотничий азарт представитель мужской половины человечества, можно уже расслабиться и сказать, что замужество — совсем не панацея от всего на свете. Я также верю, что женщины, пережившие несколько браков и несколько разводов, уже относятся к маршу Мендельсона гораздо спокойнее. Он не занимает первое место в хит-параде женской души. Эти все повидавшие дамы знают, что мужчина, приносящий вам на блюдечке золотое кольцо, совершенно не стремится уменьшить количество ваших жизненных проблем. Даже скорее наоборот. У мужчины имеется совершенно четкий план, как усложнить, омрачить вашу жизнь, до краев наполнив ее скучными, рутинными обязанностями.
Тот поднял глаза. Профессиональный, изучающий взгляд ксенолога пронизал насквозь.
— Вы воспротивились, когда капитан потребовал снять амулет. Скажите мне, пожалуйста, что вы по этому поводу думаете?
— Где моя чистая накрахмаленная рубашка?
Первый пилот «Миннесоты» опустил веки.
— Верить, — проговорил он, — это своеобразная психотехника. В зависимости от склада характера порой очень эффективная. Но я по-прежнему не понимаю, какую информацию мы должны вам предоставить.
— Почему кончились носки?
Ривера впервые улыбнулся. Так мог бы улыбнуться лёд.
— Мы вместе с вами неторопливо идем к ответу.
— Куда делась моя записная книжка, я вчера вечером держал ее в руках!
Мысль Маунга лихорадочно работала, отсекая лишнее. Итак, талисманы, ксенология, техники, пилоты и артиллеристы…
— Мне нравится ваша теория, местер Кхин, — продолжал Ривера почти дружелюбно. — Психотехника. Фотографии детей, жен, девушек — тоже по сути амулеты. Своего рода. От них нет никакого вреда. Так спокойнее, легче на душе. И сказочный кораблик, который выпутывался из любых передряг, — чем не талисман? Объект для медитации, верно, местер Кхин?
— Почему я должна знать, где твоя записная книжка?! — возмущенно орет Ольга на своего благоверного, природная рассеянность которого с годами только усугубляется. Также Женька считает, что имеет право на горячий ужин. И страшно обижается, когда ему дают вместо рябчиков в сметане остатки детской кашки. Это происходит почти каждый день, поскольку Ольга не собирается тратить свою жизнь на ежедневное приготовление рябчика в сметане.
Маунг смотрел на Риверу. Почти ел глазами, как пристало смотреть на начальство. На чеканном темном лице было деловое внимание и ничего более.
Патрик уже улыбался в ответ на каменную гримасу Риверы. Поза его стала чуть менее напряженной. Ксенолог прекратил наводить ужас, и О’Доннелл смог перевести дух.
— Мне что, делать больше нечего? — удивляется она.
— Есть легенда, — доверительно поведал советник. — Над дверью лаборатории одного великого ученого была прибита подкова. Однажды журналист спросил его: как он, образованный человек, физик, может верить в то, что подкова приносит счастье? Ученый — это был Нильс Бор — ответил, что он, конечно, не верит. Но подкова приносит счастье независимо от того, веришь ты в нее или нет. Итак, любезнейшие местеры, давайте на минуту примем точку зрения местера Бора и представим, что вера — не только психотехника. Что она имеет под собой реальные основания…
Он все говорил, все возражал сам себе, представлял сказанное шуткой, мало уместной в сложившихся обстоятельствах, Патрик все улыбался, кивая в ответ, тяжесть уходила, накал снижался…
Да, конечно, есть определенная вероятность того, что в один прекрасный день Женька хлопнет дверью и уйдет к той, у которой этих рябчиков (рубашек, носков и т. д.) полный холодильник — согласно теории Эйнштейна, вероятность есть на все и всегда — однако я очень хорошо знаю Олю Соловейка. Она — солнце, которое светит и днем, и ночью. Думаю, Женьке оно светит особенно по ночам. И потом, ее преданная любовь, ее способность встать рядом с Женькой в трудную минуту. Нет, думается мне, он не уйдет, даже если его будут заманивать омарами в кляре. Однако даже такой счастливый брак, как у моей Оли, — это гигантский труд (в основном Женин), огромное терпение (в основном Олино) и множество скандалов (примерно раз в три дня), когда происходит уточнение деталей.
Кхин чувствовал себя вбитым в пол.
Ривера знал.
— Ты ничего не делаешь, почему бы тебе не сходить на рынок самой? — интересуется Женя.
Знал.
Главный ксенолог Первого флота, — по сути, главный ксенолог человечества. Он сугубый практик, в отличие от тех, кто работает на Земле в институтах. Специалист высочайшего класса. Он ничего не упускает из виду. И как ксенологу, ничто не кажется ему невероятным…
— Это не женское дело, и потом, чтобы ничего не делать дома с двумя маленькими детьми, надо иметь море сил! — ответствует Оля и в красках, с яркими деталями расписывает свой обычный день. Дальше они немного кричат друг на друга, потом немного кричат на детей, после чего Женька идет на рынок за овощами. И это, между прочим, один из лучших вариантов семейной жизни.
«Он не знает, — через силу напомнил себе Кхин, — он только подозревает».
Сжал зубы.
Я очень хорошо понимаю, что моя семейная жизнь с Михаилом, если бы всевышнему было бы угодно ее организовать, выглядела бы совершенно по-другому. Во-первых, я бы безропотно крахмалила рубашки и научилась наглаживать на брюках стрелки. Сам факт наличия его брюк в моем ведении заставил бы меня это делать. Само собой, я подавала бы ужины. Может, не рябчиков. Может, простую картошку с котлетами, но обязательно каждый вечер. И конечно, я бы старалась создавать нормальные условия для его отдыха от тяжелой институтской работы, старательно игнорируя тот факт, что он зарабатывает там меньше меня.
Теперь ясно, что означает фраза «я в данный момент работаю». Ривера не покривил душой.
Он работает «по людям».
— Вы оказались в тяжелейшей ситуации, ваша гибель казалась неизбежной, но вы сидите передо мной целые и невредимые… — мягко говорил Ривера, — редкое везение, не так ли? Видите ли, я в данный момент проверяю одну теорию, до войны я занимался сравнительной ксенологией, далекие расы, цаосц, анкайи…
— Весь этот бред ты озвучиваешь только потому, что он еще на тебе не женился, — заверила меня Соловейка. — Шубина, даже любимому сыну ты готовишь всего три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу. И пожалуйста, не думай, что какой-то там штамп в паспорте может как-то изменить тебя до неузнаваемости.
Маунг Маунг подумал, что магическое слово «анкайи» способно любую теорию перевести из разряда бреда в разряд гипотез. Непостижимая анкайская психика, необъяснимая анкайская техника. Маркер, сигнал органайзера: «Помни, мир сложнее, чем кажется».
— Не знаю, — задумчиво отвечала я, ковыряясь в тарелке с пирожным. — Если он и правда решит на мне жениться, это будет просто чудо.
Пресловутые анкайи не имеют никакого отношения к происходящему. Речь о людях, и только о них.
Но помнить стоит.
— Это может быть очень важно для нас, — проникновенно вещал ксенолог, обращаясь уже к одному не в меру впечатлительному Патрику. — Для всех нас. Для человечества. Поэтому я прошу вас рассказать мне, что произошло — в этом аспекте, может быть, какая-то мелочь, неважное происшествие…
О’Доннелл призадумался. Он мог бы рассказать своему брату-пилоту, кому-то, посвященному во все тонкости дела. Тому, кто считает естественным и «Тысячелетний Сокол» перед экраном, и розового пупса, сидящего на нижней палубе у гравигенераторов жизнеобеспечения. Банку пива, которую ставят «пакостнику» артиллеристы. Аксельбант, который цепляют на шею дракону экстрим-операторы. Но отчитываться о всякого рода талисманах, приметах и удачах перед главным ксенологом флота по меньшей мере неловко.
— Вот! Это именно то, о чем я и говорю. Почему ты считаешь чудом замужество с престарелым учителем истории из университета, который ездит на «Жигулях» и считает себя пупом земли?
Первый пилот молчал. Ривера просительно улыбался.
И Патрик решился.
— Оля, очнись! Мне двадцать пять лет, и единственный мужчина, которому я не безразлична, — он. У меня есть образование, прекрасный сын, чудесная подруга, с которой можно пойти хоть на край света…
— Лакки удачу залапал, — сказал он. — А ее тратит от этого.
— Подробно, пожалуйста, — велел Ривера с заметным облегчением. — Лакки? Счастливчик? Кто это?
— Спасибо, — ухмыльнулась Ольга.
— А жалко, что Т’нерхма драпанул, — кровожадно заметил Счастливчик.
— На здоровье. У меня есть шесть соток земли, на которых я могу выращивать цветную капусту и сельдерей. Единственное, чего мне не хватает, — это собственной семейной жизни. Да, я хочу, очень хочу иметь штамп в паспорте. Я хочу отвозить на дачу рассаду на Мишиных «Жигулях». Я буду счастлива что-то там стирать. И мне все равно, что он старше меня на семнадцать лет.
Венди засмеялась, подозвала Фафнира и стала чесать ему шею. Тот блаженно застыл, устроив морду ей на колени. Операторша машинально погладила его по черепу. Эту броню и пуля не пробивала, но вид дракона свидетельствовал, что женская ласка пробивает ее с легкостью.
Лакки подумал, что рыжая смотрит на свое живое оружие тем же взглядом, что Ифе — на гитару.
— Ты его любишь? — уточнила Соловейка.
— А то бы ты его пополам порвал, Лакки? — съерничала Венди. — Половину съел, половину на потом оставил?
— Я ожерелье хотел, — лирически признался Лэнгсон, подняв затуманенный взор.
— Ожерелье? — поинтересовалась Лурдес.
— Да какая разница! — возмутилась я. — У нас общий сын, он — моя Большая Любовь. Пусть женится, я уверена, что я снова его полюблю. В этом проблем не будет. Я боюсь только, что он снова будет ходить, приносить вафельные тортики, рассказывать сказки, что увидел меня в толпе и полюбил, а потом развернется на сто восемьдесят градусов и скажет, что я его не так поняла.
— Форменное ожерелье командующего, — привычно повторил Лакки. — В нем килограмм десять, наверное…
— Дорого бы дали?
— То есть ты не уверена в серьезности его намерений? — подытожила Ольга.
— Дорого… это дело второе. Я его хочу на себе подержать. Мечта у меня такая. Сфоткаться — в ожерелье и с ножами рритскими. Вот он я.
— Есть к чему стремиться, — резюмировала Лурдес и от щедрот плеснула Лакки еще хмельного. Джек, поняв, что женщины хотят его видеть, перебрался ближе к ним и нацепил на иссеченное лицо улыбку покуртуазней. Выпил, провозгласив: «За дам!», после чего сообщил Лурдес, что она не умеет разводить спирт. Лурдес хмыкнула: «Не нравится — не пей».
— Именно. Не уверена просто ни на секунду!
Динамическая фотография на стенах пошла на новый цикл. Сцена клуба озарилась цветными огнями, по краям вскинулись голограммы цунами, упали на игрушечный зал в глубине стены. По колено в плещущейся лазурной воде начали танцевать русалки в купальниках из одних стразов. Цикл был короткий, от силы пара часов, и даже Венди наблюдала его третий раз. Лурдес поколебалась и поменяла запись.
— То был Берлин, — объяснила она. — А это Токио.
— Ну, это не такая большая проблема. Раз ты все-таки хочешь, чтобы этот старый козел на тебе женился, то уж как это организовать, мы придумаем.
Лэнгсон поглядел на японок в кукольных костюмах с пушистыми ушками, заскучал и повернулся к Венди.
— Интересно, — мечтательно сказал он, намереваясь продолжать беседу, — а что Т’нерхме будет за быстрый драп от х’манков?
— Знаешь, если он женится — я отказываюсь считать его старым козлом, — обиделась я.
— Вот когда женится, тогда я пожму его честную мужскую руку, — усмехнулась Оля. — Слушай, чего ты насилуешь пирожное! Отдай его мне, если оно тебе ни к чему.
— Разнос от начальства, — злорадно предположила экстрим-оператор. — На ковре.
— И будет он на ковре в неудобной позе… — философски протянул Лакки.
— Да бери, конечно. — Я кивнула и подвинула к ней размазанный по тарелке чизкейк.
— Какое у тебя пристрастие к неудобным позам.
Мы принялись разрабатывать стратегический план и решили, что я ни за какие коврижки не должна снова отдавать свое девичье тело в лапы моего сердцееда. По крайней мере, до того момента, пока в ЗАГС хотя бы не ляжет наше с ним заявление.
— Это математика.
— Чего?!
— И ты должна уточнить, действительно ли он развелся с женой, или же это сказки, — напомнила мне Ольга.