– Замолчите немедленно, – не выдержала я. – Нам здесь придется очень долго жить, так что первое, что мы сделаем, это проведем генеральную уборку этого сарая.

– Тогда нам нужно купить много «Комбата» от тараканов, «Фейри!» и чего-нибудь дезинфицирующего, – разумно перечислила Шурка.

– Нет! Экономия во всем – вот наш девиз. Мне к тем пятистам баксам, что получаются с квартиры, надо прибавить еще триста десять неведомо откуда берущихся других. И еще на что-то жить. Так что единственное, на что я согласна – хлорка отечественного производства, там более, она ОЧЕНЬ эффективна. И хозяйственное мыло.

– Ну да. От отечественной хлорки дохнет все. Включая нас.

– Мы – нормальные российские мутанты, выдержим все. Шурик, я тут видела недалеко хозяйственный магазин. Марш в него.

В общем, через неделю житья выяснилось, что бачок в туалете не работает, на кухне течет кран, а душевой шланг – чистой воды бутафория. Да, и на стенах ванной комнаты какая-то то ли плесень, то ли грибок. Из паркета выпадают части и, видимо, уже давно, так как в прихожей из-за этого сформировалась целая яма. Такой небольшой провал до самой стяжки. Апофеозом этого грязевого потока новостей стало сообщение соседей о том, что эта квартира в прошлом году горела.

– Да… Не так, чтоб сильно горела…До нас не достала, слава Богу, хотя мы и примыкаем. Но вот балкон сгорел весь. Да…

– Какой кошмар! – ужаснулась я.

– В горелых квартирах навсегда остается плохая аура. Я не могу здесь жить, – откуда маман откопала паранормальное слова «аура» – мне неизвестно.

– Будешь. Второго переезда в ближайший год я не переживу. И больше ни слова! – я была непреклонна. Мама посмотрела на меня внимательно и передумала падать с сердечным приступом.

– Да… А еще, помню, выгорела вся проводка и окна. Проводку-то заменили, а вот на нормальные окна денег то у Кондратьевны не было. Она-то с пятиэтажки подрала, какие были и сюды поставила. Да… – продолжал откровенничать сосед.

– Как это – подрала. А жильцы что, так прям и отдали?

– А жильцов у нас тогда уже выселили. Вона видишь, дом новенький. Его на месте тех пятиэтжек недавно построили. В общем, с них Кондратьевна окна-то и содрала. И ничего, стоять до сих пор. Уже почитай два года! – поразился он. А я наконец поняла, почему это окна со стороны балкона так странно досками оббиты по периметру. И почему в квартире такие жуткие сквозняки. Ах блин, ну и Кондратьевна. Ведь ни слова не сказала, гадюка, когда годовой контракт подписывала. В общем, попали мы конкретно. Пришлось вызывать подмогу и переконопачивать окна заново. Хоть и конец зимы, а до весенней оттепели мы могли и не дотянуть.

И, наконец, после умопомрачительного месяца проживания в нашей хатке настал день, когда я снова отправилась к Джонсу за деньгами. Джонс был мил и любезен, пустил в квартиру, вернее, только в прихожую, сунул конверт и готовую расписку. Я пересчитала зеленые купюры, чиркнула подпись и оказалась на лестнице. Обалдело я смотрела на захлопнувшуюся дверь собственной квартиры. Вдруг мне стало тяжело дышать. Я села на ступеньки и заревела, утираясь шарфом.

– Ну неужели я должна буду жить в той халупе целых пять лет! Я не смогу. – Господи, как хотелось, чтобы сейчас как в детстве из лифта вышел папа, подошел ко мне, взволнованно погладил бы меня по голове и сказал:

– Ну что же ты, детка, расстраиваешься? Я все решу, тебя завтра же поселят обратно. Пойди, купи себе пирожное.

Эх, мечты, мечты. Папа уже много лет как покоится в колумбарии Ваганьковского кладбища, престижном месте последнего упокоения. И мне пришлось утереться и отправиться восвояси, то есть на Студеный проезд, где меня уже ожидала Кондратьевна. Мы с нею немного полаялись из-за всех деталей жилищного суррогата, который мы превратили в дом за свой многострадальный счет. Она степень своей вины осознавать отказалась, но согласилась на компромисс. Пятьдесят долларов из пятисот остались в моем кармане в качестве разовой компенсации за потрясение, остальные четыреста пятьдесят перекочевали в ее карман навсегда и мы мирно распрощались до следующего месяца. Приближалось первое мая – конец моей вожделенной банковской отсрочки. И я решила не ждать и поехать оплатить задолженность прямо на следующий день, пока у меня не украли деньги или пока я их не пропила. Чего ждать-то когда на дворе пятнадцатое апреля. Все равно ведь не отвертишься.



Я выковыряла из заветной шкатулки еще триста зеленых, из числа тех самых эквивалентов дружбы, что надавали мне самые мягкие из моих знакомых. Те, что не смогли набраться смелости и послать меня подальше. Господи, как же мне жалко денег. Такая куча, я ради этой кучи уже месяц сплю на детской кушетке в кухне, чтобы и у деток и у маменьки было по привычной комнате. Как же я их отдам в чужие равнодушные руки кассиров. Я и правда чуть не рыдала, пока ехала на Бауманскую. Ехать мне теперь было значительно дальше, чем просто сесть на троллейбус и прокатиться несколько остановок. В Аптекарском меня встретил все тот же (а мажет и другой, но очень похожий и с таким же выражением лица) секьюрити. Он долго обнюхивал меня, обмахивал палкой-металлоискателем, и прикидывал: достойна ли я пройти внутрь.

– Хорош выделываться. Я клиент банка, не задерживай, халдей. Вызови Никоненко! – рявкнула я на него и потому, что он меня бесил и злил самым ужасным образом, и потому, что день был такой, звезды так легли. Он онемел. Видимо, мой вид, который уже пару месяцев как не был ухоженным и респектабельным, мягко говоря, контрастировал с тоном и смыслом слов, что я излагала. Ну вот захотелось мне его на место поставить, что же, совсем лишать себя простых земных радостей?

– Секундочку, – прошептал он и вдавился внутрь. Я расправила плечи. Будет знать! Я везу сюда восемьсот долларов США, да он передо мной ковровую дорожку должен расстелить. Ну и что, что я в заляпанном дорожной грязью пальто и в старой шапке. Подумаешь – не накрашена. А времени нет. И на то, чтобы почистить сапоги, сегодня времени тоже не нашлось.

– Прошу Вас, проходите, – как он переменился. Прямо льнет, двери открывает.

– К кому мне пройти. К Никоненко? – так звали ту худенькую девушку, которая была моим персональным менеджером.

– Да-да. Она уже ждет вас.

– Спасибо, – церемонно раскланялась с ним я и зашла. Банк сиял все той же роскошью и мрамором. В лучах многоточечного света бродили с безмятежными лицами сотрудники, навстречу мне, улыбаясь, плыла Никоненко.

– Добрый день, как ваши дела? Мы вас не ожидали так рано.

– Спасибо, все плохо. Но деньги на этот месяц я нашла. Поэтому давайте оплатим там долг, чтобы не скапливались никакие штрафы.

– Конечно-конечно. Пойдемте к операционистам. – Я расплатилась, передав все мои зелененькие денежки внутрь безликого затемненного окна, похожего на обменник валюты. Оттуда мне выплюнули ворох каких-то бумаг на подпись. Я покорно расписалась, мне дали пару листочков с банковской непереводимой аброй-кадаброй и квитанцию.

– Спасибо, до встречи через месяц. Кстати, вы можете платить по первым числам, так что ориентируйтесь на первое июня. – Такое чувство, что все, даже самые рядовые сотрудники «Национального стандарта» были в курсе моих проблем. Я побрела к выходу. Внезапно впереди, на лестнице, ведущей из операционного зала в зону руководства, я увидела ЕГО. Он, самый великолепный мужчина из всех, кого мне только приходилось видеть и наяву и во сне, стоял, лениво облокотившись на перила и, улыбаясь, болтал с соответствующей красоткой. Они явно флиртовали, потому что она все время придурочно улыбалась и отводила свой взгляд, а он, напирая, все время норовил что-то прошептать ей на ухо. Его пиджак был расстегнут, галстук развязан, а сам он был взъерошен и очевидно возбужден этой развратной дрянной красоткой с длиннющими ногами, торчащими из-под короткой, недопустимо короткой для делового места юбкой. Я прямо побагровела, до того она мне не понравилась. А может, мне было просто жарко во всех моих пальто, шапках и рейтузах. Вдруг я почувствовала на себе его взгляд и остолбенела. Он прищурился, явно пытаясь вспомнить, откуда он меня помнит и вдруг пошел ко мне.

– Вы Ольга Петрова, верно?

– Да уж, не слишком редкое сочетание. – Зачем-то проблеяла я и пришла в полный ужас оттого что так ужасно выгляжу. Это я-то, которая тратила часы и годы, чтобы упаковать свою косу в роскошный венок вокруг головы. Сейчас волосы собраны в простой конский хвост, торчащий отрезками из-под шапки и из распахнутого пальто. Сапоги грязные, глаза, хоть и большие, но не накрашенные и заспанные, а под пальто видны отвратительные рейтузы и длинный мешковатый свитер. Да я ужасна! Какой ужас, что он на меня ТАКУЮ смотрит! Он же станет меня презирать, он же побрезгует прикасаться ко мне, даже случайно! Я же как тетка с рынка. О чем я, да я и есть тетка с рынка, одна из тех, кого никогда за людей не держала! Караул!

– Как ваши дела, Ольга Петрова? – улыбался, глядя на мои муки, он.

– Нормально.

– Нашли деньги? Начали платить?

– Да.

– Вот и прекрасно. И не стоило так горько плакать тогда. Три месяца вам смогли помочь, как я понимаю!

– Да, очень. Мы сдали квартиру и половину долга сможем выплачивать по любому. – Какая же я дура, зачем же я оправдываюсь перед ним?!

– Я очень за вас рад. Надеюсь, что у вас все наладится. Держите меня в курсе, ладно? – Боже! Он мягко и нежно мне улыбнулся и прикоснулся руки. Я таю, таю, таю….

– До свидания!

– Да… – он повернулся и пошел в сторону треклятой финансовой красотки. Я запаниковала и, хочу думать, что только от этого, ляпнула ему вслед:

– А как вас зовут?

– Что?

– Ну, вы сказали держать вас в курсе. А как вас звать, я не знаю. – Какой идиотизм. Где моя женская гордость? Ну вот, он усмехнулся!

– Меня зовут Руслан. Возьмите мою визитку и звоните, когда захотите подержать меня в курсе… – он еще раз усмехнулся и ушел, оставив меня с распахнутым ртом и куском картона в руке.

До дома я доехала, мечтая только об одном – отмыться и отчиститься, отстираться и нагуталиниться так, чтобы навсегда забыть о сегодняшнем позоре. А для полной реабилитации на вечер вызвала Мотьку меня утешать. Дома я послала ко всем чертям и детей и мамулю. Запершись в ванной, я принялась поэтапно наносить все лечебно-косметические средства на лицо и тело так, словно вечером меня гарантированно ждало эротически-порнографическое свидание. Распарившись и докрасна натершись скрабом я нанесла на лицо омолаживающую маску и изготовилась валяться в пенной воде положенные двадцать минут. Глаза мои невольно закрылись и я унеслась у какую-то сказочную полудрему, из которой все отчетливей проступало его лицо, его руки, его смех. Он теперь не был для меня безликим представителем банка.

– Руслан, какое хорошее у тебя имя. Руслан. Мне очень нравится.

– И, между прочим, исконно русское, а вовсе не кавказское, как сейчас все думают, – ответил он мне в моей грезе.

– Ну да, еще же у Пушкина, – я была в удачно обтягивающем меня длинном черном бархатном платье, с тонкой длинной сигаретой в руке. Волосы распущены и окутывают меня, делая похожей на лесную русалку или средневековую ведьму. Или на античную жрицу любви. На губах обжигающе – красная губная помада. Рот чувственный и влекущий. Я вся источаю соблазн. Я – есть запретный и манящий плод.

– Как ты прекрасна. Я не могу жить без тебя, дышать без тебя.

– Подойди ко мне. Поговорим. – Я его дразню, протягиваю ему руки, позволяю к ним прикоснуться. Он обхватывает мои ладони и целует их с внутренней стороны. Я смотрю на него в упор. Наблюдаю, как он теряет над собой контроль.

– Будь моей, прошу, – шепчет он, обнимая меня за плечи. Вдруг хватает на руки и начинает кружить на руках, целуя в декольте. Я хохочу.

– Что, хочешь меня, животное? Пошел прочь.

– Никогда. Ты теперь не вырвешься, не сможешь меня покинуть, – он бросает меня на огромное мягкое ложе и с силой держит за руки. Я, соответственно, извиваюсь под ним, постанываю и возбуждаюсь.

– Отпусти меня, прошу!

– Нет, ни за что. Ты моя и я сделаю с тобой все, что захочу! – Я начинаю стонать под ним, он раздирает мое платье, рыча и бледнея.

– Ты моя. О, как я счастлив. – Я лежу в одних трусиках, распластанная и беззащитная. Он целует мою открытую трепещущую грудь и мурлычет от удовольствия.

– Я так хочу тебя, что не могу больше сопротивляться. Позволь мне…

– Все, что хочешь, – кричу я и выгибаюсь ему навстречу. Внезапно из-за его спины появляется банковская красотка и два неизвестных мне мужика, похожих на викингов с обложки любовных романов. Они хватают меня и пытаются изнасиловать. Я рыдаю и смотрю на Руслана, который в это время целуется с этой дрянью. Стоп! Хорош! Мои эротические фантазии завели меня совсем не туда. Я вынырнула из-под воды и отдышалась. Что это со мной случилось? Меня что, возбуждает групповуха? Кажется, без скорой психиатрической помощи Матильды уже не обойтись.

Она приехала вечерком и привезла с собой тортик. Она всегда возит с собой вкусные тортики для установления взаимопонимания и атмосферы доверия. Меня от них уже тошнит, но что делать? Хочешь Мотьку – получай тортики.

– Что за проблемы? Неужели на тебя умудрились обрушиться еще какие-то несчастья?

– Да нет, Мотька, беды все те же.

– Ладно, тогда давай ставь чай.

– Слушай, у меня начались какие-то странные эротические фантазии.

– Что, лесбийские?

– Хуже. В моем банке…

– В твоем? – подняла она бровь.

– Ну в том, где я должна денег. Там есть мужик.

– Ты что, влюбилась? Да блин, самое время.

– Не в этом дело. Ну ты же психолог. Помоги. Сегодня в ванне я о нем мечтала.

– Ненаказуемо. Хотя мне в детстве говорили – будешь много мечтать – не будет детей.

– Что ты несешь?

– Маструбация – не выход из положения.

– Да прекрати же ты наконец. Короче, вместо того, чтобы помечтать о нем и успокоиться, я домечталась до того, что меня грязно насилуют два (ДВА!) огромных самца прямо на глазах у Руслана.

– Это тот кадр из банка? – деловито переспросила Мотя. Она явно включилась в процесс и начала исполнять психиатрический долг.

– Да. А он на это смотрит и целует другую. Роскошную длинноногую красотку, тоже из банка.

– Нормально.

– Что это значит? Я что, становлюсь мазохисткой?

– Вообще-то мазохизм в эротических фантазиях считается полной нормой, если конечно ты не жаждешь, чтобы тебе по-настоящему расквасили нос. Хочется?

– Нет, что ты.

– Ну и расслабься. Просто с твоим Сергеем у тебя, видимо, вообще не было фантазий. Вот и отвыкла за двенадцать-то лет.

– Что – значит, со мной все в порядке?

– Нет, конечно. У тебя за последнее время серьезно пострадала самооценка и саморасположение в системе ценностей.

– Чего?! – вот она замудрила, гадюка.

– А того. Ходишь как чучело, работаешь на рынке, ешь дерьмо, не красишься. Вот и перестала считать себя женщиной. А попался на пути красивый мужик – тебя и шарахнуло. Увидела со стороны все свои изменения.

– И что делать?

– Ну, можно работать с самооценкой, но это сложно. За собой следить, насколько я тебя знаю, ты теперь снова примешься. А проще всего завести мужика. Не эту цацу из банка, он конечно, недоступен.

– Почему?

– Слишком крут. Да и негде вам встретиться. Сегодня была случайность. А много ли в жизни случайностей? Но обычного хорошего мужика с потенцией я тебе найду. – Мотька говорила об это так, словно надо было подобрать мне юбку по размеру. Ее интонации мамаши, когда она решала обо мне «позаботиться» всегда меня пугали.

– Не надо мне никого искать.

– Да брось ты, не стесняйся. Почему это баба в твоем возрасте должна быть одна?

– Но я не хочу никого искать. Может мне еще объявление дать? Да от меня Серый только-только ушел.

– Ладно, не дергайся. Не хочешь – не надо, – но я знала, что ее теперь не остановить. Мне обеспечена череда потенциальных любовников. Ну и черт с ним. В одном Мотька права. Пока я работаю на рынке, продавая цветочки Вано, я опускаюсь все ниже и предел наступит очень скоро. Когда я, например, за лишнюю сотню примусь с Вано спать. Так что надо срочно что-то менять. Надо найти такую работу, чтобы я могла чувствовать себя человеком, специалистом.

– Мотька, а может мне попробовать устроиться на работу в Агентство Недвижимости?

– Какое?

– Ну в «Инкорс» например.

– Так тебя и возьмут.

– Я сейчас в таком состоянии, что меня куда хочешь возьмут. Себе дороже. – Приободрила я себя и на следующий день позвонила в «Инкорс». И первым чудом было то, что меня не послали подальше сразу. Оказалось, кое-какие вакансии помимо уборщицы у них есть. Например «Стажер в отделе вторичного жилья». Что это такое, я хоть убейте, не поняла, но название меня вполне устроило. А зарплату обещали хоть и сдельную, но от трехсот долларов на первое время. Звучало это шикарно. И я, помятуя отвратительную самоуничижительную фантазию, решилась во что бы то ни стало перестать работать на рынке. Уважение к себе дороже!

Глава 6

О том, что не так страшен черт как его малюют

– Конечно, не очень-то порядочно было так вот просто на ровном месте бросить Вано на произвол судьбы. Бегом залетая в метро, я так и видела, как Вано разбирает и раскладывает цветочки, любовно поливая их водой с блеском. Вообще, все эти бойцы рыночного фронта, не так плохи, как нам – высокомерным столичным жителям – кажется. Во всяком случае, нам бы не помешала некоторая доля их работоспособности и умения тщательно отрабатывать каждую мелочь. Да и способность ценить каждый рубль у них в крови. Но вот их эротическое недержание вне комментариев. Нормальной бабе с ними рядом и полминуты не устоять. Именно из-за воспоминаний о нашей сексуальной борьбе, так измотавшей меня, я и не пошла к Вано попрощаться. Не сказала, что увольняюсь, предоставив ему сначала понять, что я опоздала, потом – что не пришла вообще. А где-то дня через три-четыре выяснить, что я, по-видимому, уволилась. Гадко, конечно, а что делать? Немыслимо было вытерпеть все его сальные уговоры остаться, с объятиями моей довольно обширной талии, слюнявые обещания большой зарплаты, после которых надо полчаса отмываться в рыночном туалете. Я ехала на Тургеневскую красивая, одетая в тщательно отглаженные брючки и блузку, накрашенная и причесанная. Так уж устроена жизнь. Я в пуховике и коричневом бабушкином платке – это для Вано и его рынка. Я в костюмчике и красивом весеннем пальто – для «Инкорса» или, если бы было возможно, для Руслана. Но для этого сначала придется укокошить его кукольную длинноножку.

– Следующая остановка – «Тургеневская», переход на станцию «Чистые пруды», – прогнусавила автоматическая женщина. Я дернулась. В полдевятого утра в московском метро не так-то просто пролезть к выходу, особенно, если двери уже «Закрываются».

– Женщина, что ж ты так толкаешься? Заранее надо готовиться?

– Заранее я готовлюсь только на свидание. Пропусти, будь человеком, – я выдавилась из толпы и поползла среди общей толпы к эскалатору. Что же останется от моей прически после такой зарядки?

Офис «Инкорса» спал. То есть, совершенно не подавал признаков жизни. Двери были плотно закрыты, говорилка на стене молчала. Я растерялась. Да, я пришла раньше на полчаса, и что? Мне мерзнуть тут под дверь, пока не придет какая-нибудь заспанная уборщица?

– Что вы хотели? – просипел вдруг домофон.

– Ничего, – от неожиданности отрапортовала я.

– А чего звонишь?

– А мне Быстрицкую.

– Кого?

– Может, вы меня сначала впустите.

– Мы еще не работаем. – Какой гад. Просто издевается над женщиной.

– А мне холодно. Я приехала на собеседование и обязательно расскажу, как вы обращаетесь с новыми сотрудниками!

– Заходите, – смилостивился он. Дверь запикала и я проникла внутрь. Однако мне пришлось еще долго подпирать стены в узком коридоре, по нелепости выполняющим роль приемной. Мы выяснили отношения с охранником, он оставил меня и ушел, пообещав вызвать из приемной сразу, как только в офис придет Быстрицкая. Но в девять Быстрицкая не пришла. В девять «Инкорс» был также тих спокоен, как и в восемь. Где-то в недрах помещения спал охранник. И все. Только к половине десятого пришлепала секретарша. Она нахмурилась, увидев меня.

– А вы что здесь делаете, женщина? У нас прием с десяти.

– Мне Быстрицкая сказала, что вы работаете с девяти. Мне на собеседование.

– С девяти у нас работает только дежурный отдел. Сегодня это Сокол. А Быстрицкая приходит обычно к одиннадцати. Что, кстати, нарушение той самой трудовой дисциплины, которой она всем плешь проела.

– А вы на нее донесите руководству, – ляпнула я. Да уж, язык мой, враг мой. Мозг подключается к процессу уже потом. Девушка нахмурилась и посмотрела на меня с подозрением.

– Я не стукачка. И это просто болтовня, – она стала избегать меня взглядом. Похоже, она испугалась, что это я побегу докладывать о ее словах руководству. Ну я прям молодец. Начала налаживать отношения в новом коллективе.

В тоске и изоляции я просидела до двенадцати часов. Как-то не очень спешила на работу эта Быстрицкая. Когда она меня наконец вызвала к себе, я уже была на сильном взводе.

– В отдел кадров кто?

– Я! Уже три часа как я.

– Извините, у меня было производственное совещание. – Лениво отмазалась от меня неравномерно полная женщина лет сорока с радикально молодежной гривой бордового цвета. Интересно, сколько хны и басмы она погубила, чтобы заполучить подобный колор.

– Ничего-ничего, – приторно просюсюкала я.

– Вы у нас хотите баллотироваться на стажера во вторичку?

– Я не очень понимаю, что значит – вторичка, – по правде говоря, слово баллотироваться сюда я бы тоже не применяла. Но на вкус и цвет…

– Это отдел вторичного жилья. – Можно подумать, что так понятнее.

– ?!

– Отдел, работающий… Короче, не с новостройками. Размены, купли-продажи, расселения. И все такое прочее.

– Спасибо. Звучит заманчиво.

– Да уж. – Мы пришли в ее кабинет, больше похожий на телефонную будку из-за своих габаритов.

– Присаживайтесь, – сказала она. Я попыталась присесть, что далось мне с трудом, поскольку я была задумана Создателем явно для других помещений.

– Представьтесь, пожалуйста, – поджала губки и вошла в официальную роль она.

– Ольга Николаевна.

– Фамилия?

– Петрова.

– Очень приятно, – сказала она так, что было понятно, что знакомство со мной ей совсем не приятно. И даже наоборот.

– Эльвира, простите, не знаю вашего отчества, позвольте спросить, что именно нужно, чтобы стать маклером-стажером?

– Меня можно называть просто Эльвира. – Ну конечно, ведь при такой прическе она считает себя примерно двадцатилетней. Зачем в таком возрасте отчества?

– Окей, – в конце концов, мне без разницы. Эльвира так Эльвира. Да хоть Глюкоза, только бы проблем мне не создавала в дальнейшем. На всякий случай я по-доброму улыбнулась и посмотрела на нее одним из своих фирменных пронизывающих взглядов. Она прониклась и уткнулась в свои бумажки. Сколько волосы не крась, таких серых и глубоких глаз как мои не купить нигде. И мой вес, хоть и стремится к восьмидесяти, но плавно распределен по ста семидесяти пяти сантиметрам роста. Поэтому делает меня женственной и вполне стройной женщиной с круглой симпатичной попой, высокой грудью, но с талией и почти плоским животом. А уж длинные ровные ноги, округлые бедра… В общем, ей с ее висящим животом давно и безнадежно беременной женщины, с ее толстыми руками и висящими грудями, с ее жалкими попытками компенсировать рост и возраст огненной гривой – было очень далеко до меня.

– Вы будете стажером при опытном маклере. В ваши обязанности будет входить исполнение его поручений, помощь в его сделках и все, что он еще скажет. Он будет вас учить и объяснять, зачем вы делаете то или другое. – Она явно скучала.

– А кто мне будет платить? И сколько?

– Он и будет. То есть, конечно, платить вам станет агентство, но из его договоров.

– Ага. Понятно! – но на самом деле мне мало что было понятно. А где собеседование, где проверка моего соответствия высокому статусу менеджера? Если я правильно поняла, для того, чтобы получить это место, мне хватило моего общегражданского паспорта. В таком случае, в чем наколка, как говорят в народе?

– А вы что, на эти места всех подряд берете?

– Почему? – потеряв всю свою официальность, оторопела она.

– Ну как. Вы у меня ничего не спросили кроме паспорта. Странно как-то.

– А, это? Ну в общем-то вы правы. Места стажеров всегда свободны. Работа это тяжелая, из десяти-пятнадцати стажеров в маклерские группы переводят одного. А там из десяти переведенных реально с клиентами общий язык находит один. А ведь этому не научишь. Ну, документы и прочее вам ваш куратор в голову вложит, если вы будете любознательны. Оценка и подбор – это все по базам. А вот будут с вами работать люди или нет – это от Бога.

– Поэтому вы берете всех подряд? – разочарованно протянула я.

– Как бы да. Нужно только российское гражданство, чтобы не иметь проблем с КЗОТом. А в остальном все зависит от вас. Ваш куратор – Александр Лукин.

– Он хороший маклер? – поинтересовалась я.

– Очень. По-крайней мере, показатели отличные, план всегда перевыполняет. Можете подождать его в отделе. Я вас провожу. И еще, попозже сделайте копию паспорта для меня. Через несколько дней я подготовлю договор с вами.

В отделе, несколько более просторном помещении, нежели будка Эльвиры, стояла тишина. За компьютером, стоящим в углу, сидела одетая в трикотажный костюм девушка с пышным конским хвостом волос. На мое появление она не прореагировала никак, а больше в отделе никого не было. Лукина тоже не было, очевидно, в этой фирме никто не напрягался насчет трудовой дисциплины. Время-то уже было под час дня. А может они просто сразу пошли все обедать? А что, хорошая привычка. Выспался, неторопливо собрался, оделся, спокойно доехал, дошел до конторы, заглядывая по пути в магазинчики. Пришел и сразу в столовую. Если хорошо посидеть, можно досидеть до вечера. Только как-то все это не вяжется со сдельной оплатой в процентах, которая здесь у всех, как мне объяснили.

– Добрый день! – решила я таки наладить контакт в коллективе и обратилась к изваянию у компьютера.

– Угу, – последовала какая-то нулевая реакция.

– Я новичок, стажер к Лукину. Меня зовут Ольга.

– …..

– А вас?

– ….. Света.

– Я вас отвлекаю? Извините.

– Ничего. Просто дождитесь Лукина и отвлекайте его. А у меня много дел, – пробубнила она. Я заткнулась. Доброжелательностью тут и не пахнет. Интересно, у них все такие? Ладно, переживет девушка Света, если я ее еще разок дерну.

– Милая девушка, извините, что отрываю вас от немеряно важных дел, но, поскольку обратиться тут больше не к кому, придется к вам. Придется, и поверьте, для меня это также неприятно, как и для вас! – Вот черт, что это я несу? Ну конечно, она вытаращилась, как будто увидела привидение.

– Видите ли, я никогда в жизни не видела Александра Лукина, поэтому не смогу его сама опознать. И чтобы мне не просидеть здесь впустую до завтра, не могли бы вы мне помочь его узнать? Если вас, конечно, не затруднит. Но если затруднит, только скажите, и я пойду доставать кого-нибудь другого. Найду в коридоре. Или здесь только избранные знают господина Лукина в лицо? – Да… Остапа несло. Девушка покраснела. Кажется сейчас, Киса, нас будут бить по лицу.

– Извините. Я не хотела вас задеть. Просто стажеров у Лукина перебывало много. И всегда, когда его нет, они достают меня.

– Понимаю вас. – Надо же, не дерется. Интересно, какая именно часть моего грубиянского монолога ее так проняла, что она вдруг заговорила по-человечески.

– Он придет после двух. Он высокий и полноватый.

– Как я? – не удержалась и опять съязвила я. Девушка Света хихикнула.

– Он похож на Олега Табакова.

– Так талантлив?

– Нет, просто такой же рыхлый и круглый. Но гораздо противнее.

– А мне сказали, он прекрасный маклер.

– Ха! Ну, я не хочу сплетничать. Показатели у него хорошие, только это не главное.

– Почему?

– В чем главная задача маклера?

– Не знаю. Я же новенькая.

– А вы вообще что-нибудь про эту работу знаете? Зачем вы сюда пришли?

– Чтобы не работать на рынке, – честно ответила я.

– Вы работали на рынке? – с недоверием осмотрела меня с ног до головы Светик.

– Да, но только из-за крайне тяжелых жизненных обстоятельств. Вовсе не по велению сердца.

– Понятно. Да, крайние обстоятельства бывают у всех. Что, муж бросил? – о господи, на мне что, это написано? Кошмар!

– Как вы догадались? Это что, так заметно?

ЗЕРКАЛЬНЫЕ ОЧКИ

– Просто только эти двуногие козлы без сердца могут подставить приличную женщину так, что она пойдет работать на рынок. – Света явно знала, о чем говорит. Я вдруг прониклась к ней каким-то теплым чувством.

АНТОЛОГИЯ КИБЕРПАНКА

– Скажите, чем так плох Лукин?

Под редакцией БРЮСА СТЕРЛИНГА

– Ой, Оля. Вот как раз и он. Знакомьтесь. Это ваш куратор. Саша, это Ольга, твой новый стажер.

– Очень приятно, – кивнул в мою сторону действительно очень рыхлый, щекастый и круглозадый молодой человек в явно дорогом костюме. Кивнул и тут же выкинул меня из головы. Около десяти минут он оживленно обсуждал с кем-то в мобильной трубке какую-то квартиру. Потом сел за компьютер и застыл, щелкая кнопками. Я подошла к нему.

БРЮС СТЕРЛИНГ

– Простите, я ваш новый стажер.

ПРЕДИСЛОВИЕ[1]

– Да-да, очень мило. Это очень кстати.

В этой книге представлены писатели, имена которых стали известны в текущем десятилетии. Именно принадлежность к культуре восьмидесятых объединяет их, позволяет вычленить новое движение в научной фантастике.

– Мне сказали, что вы будете меня учить.

Это движение быстро получило признание, но названия ему давались самые разнообразные: Радикально твердая НФ, Бунтующие технари, Волна восьмидесятых, Нейромантики, Банда в зеркальных очках. Но еще в начале восьмидесятых все лейблы поотклеивались, остался один: Киберпанк.[2]

– Но не сегодня. У меня очень много дел. А вы можете пока сделать доверенность. Завтра вы отправитесь в ЖЕК.

Вряд ли найдется хоть один писатель, которому бы нравились навешенные ярлыки, а уж такой экзотичный, как «киберпанк», — и подавно. Литературные этикетки несут в себе двойное неудобство: те, кого причислили к группе, чувствуют себя ограниченными ее рамками; те, кого оставили за бортом, чувствуют себя обойденными вниманием. К тому же обобщение никогда полностью не подходит под реально существующего писателя, вызывая постоянное раздражение. Посему «типичный автор киберпанка» существует лишь как платонический идеал. Для не иллюзорных авторов термин подобен прокрустову ложу, под которое злодеи-критики нас то немножко растягивают, то, наоборот, малость укорачивают.

– Я? – вот это круто. С места в карьер. – А что я там буду делать?

Тем не менее, представляется возможным найти определяющие и обобщающие черты киберпанка. Вот этим я сейчас и займусь, поскольку устоять перед столь сильным искушением невозможно. Критики, и я в том числе, продолжают навешивать ярлыки по той простой причине, что это занятие позволяет проникнуть в суть вещей, уже не говоря о том, что доставляет удовольствие.

– Как что? Справки брать? – он обернулся и изучил меня как насекомое.

В этой книге я хотел бы представить панораму киберпанка от его ранних проявлений до сегодняшнего состояния. «Зеркальные очки» позволят читателям, которым этот жанр в новинку, ознакомиться с его основными принципами, темами и вопросами. На мой взгляд, здесь собраны сильные рассказы, представляющие собой наилучшие и в то же время наиболее характерные на сегодняшний день примеры творчества писателей. Я старался избегать произведений, неоднократно включенных в другие антологии, так что даже преданные поклонники найдут здесь для себя новое.

– Какие?

Киберпанк является воплощением дискурса восьмидесятых и — я намереваюсь доказать это чуть позже — наитипичнейшим воплощением. Но корни его — глубоко в шестидесятилетней истории современной научной фантастики.

– Господи, вы что, вообще не понимаете ничего.

Киберпанки как литературная группа воспитаны на культуре и традициях НФ. Имя их предвестникам — легион. Каждый писатель нового направления вырос под влиянием близких именно ему авторов, но можно назвать литераторов — протокиберпанков, так сказать, — которые оказали влияние на весь жанр.

– Ни-че-го-шень-ки. – Подтвердила я.

– Ладно. Все не так плохо. В ЖЭКе вы возьмете те справки, которые я вам напишу. Главное там – отстоять очередь. Вы справитесь. Сейчас с паспортом идите в пятый кабинет, там сидит нотариус. Пусть он сделает вам доверенность. Вот адрес и данные.

Начнем с Новой Волны: уличной жесткости Харлана Эллисона, хрупкой мечтательности Сэмюэла Дилэни, отвязного фиглярства Нормана Спинрада, рок-эстетики Майкла Муркока, интеллектуального вызова Брайана Олдисса и, конечно, Джеймса Балларда.

– ???

Из более ранних вспоминается: галактическая перспектива Олафа Стэплдона, гремучая смесь науки и политики Герберта Уэллса, железная логика Ларри Найвена, Пола Андерсона и Роберта Хайнлайна.

– Идите! – он начал раздражаться. Я пошла, лишь бы он отстал. Потыркалась по кабинетам и нашла нотариуса. Я лично была уверена, что нотариус – персона очень важная и недоступная. А тут вокруг щуплого дяденьки моих лет крутились маклеры и секретарши, все чего-то у него спрашивали, спорили с ним. А он только потирал лоб и пытался их всех перекричать.

Киберпанки испытывают особенную привязанность к визионерам НФ: к бурлящей изобретательности Филипа Хосе Фармера, экспрессии Джона Варли, играм с реальностью Филина Дика, улетному технобитничеству Альфреда Бестера. И особое почтение — писателю, сумевшему сплавить литературу и технологию — как никто другой, — Томасу Пинчону.

– Вам чего? – наткнулся он на меня взглядом.

– Мне доверенность.

В шестидесятые и семидесятые последний революционный порыв внутри жанра научной фантастики Новая волна — привнес новые литературные стандарты. Многие киберпанки пишут вполне сложную и красивую прозу, имеют свой стиль и (есть мнение, что даже чересчур) подвержены влияниям моды. Но, так же как панки образца 1977 года, они равняются на эстетику дворового рока. Они обожают копаться в самой сути научной фантастики — ее идеях, что роднит их с традицией классической НФ. Некоторые критики полагают, что киберпанк выводит фантастику из-под влияния мейнстрима, так же как панк направляет рок-н-ролл в сторону от симфонических красивостей «прогрессивного рока» семидесятых (с чем совершенно не согласны традиционалисты от НФ, не переносящие все эти «литературности»).

– Давайте.

– Чего?

Так же как музыка в стиле панк, жанр являет собою в некотором смысле возвращение к истокам. Киберпанки, возможно, первое поколение писателей, взращенное не просто на литературной традиции НФ, но в настоящем научно-фантастическом мире. Для них метод экстраполяции, характерный для классической, твердой НФ, техническая грамотность — не просто литературные инструменты, но жизненная необходимость, высокоценное средство познания мира. В поп-культуре впереди идет практика, а теория потихоньку плетется за нею, спотыкаясь в колее. Перед тем как наступило время навешивать ярлыки, киберпанк называли попросту Движение, он представлял собою свободное сообщество молодых писателей, обменивавшихся письмами, рукописями, идеями, взаимной похвалой и ядовитой критикой. Этих писателей — Гибсона, Рюкера, Шайнера, Ширли, Стерлинга — сблизили общие взгляды на мир, общие темы обсуждения, даже — как ни странно — общие символы, которые проникали в творчество из их собственной жизни. Например — зеркальные очки.

– В какой смысле?

Темные зеркальные очки стали символом Движения с начала 1982-го. Причину этого понять нетрудно. Скрывая за собою глаза, зеркальные очки не позволяют силам нормального мира опознать в скрывающемся за ними человеке потенциально опасного психопата. Они — неизменная принадлежность вглядывающегося в солнце мечтателя, байкера, рокера, полицейского — людей, поставивших себя вне закона. Зеркальные очки, предпочтительно матово-черные (цвет Движения) в хромированной оправе, появлялись в одном рассказе за другим, словно литературный талисман.

– Чего давать?

Вот первых киберпанков и прозвали «Бандой в зеркальных очках». Отсюда название антологии — своеобразный оммаж иконе Движения. Но и другие молодые писатели, обладавшие не меньшим талантом и амбициями, вскоре начали выдавать тексты, однозначно являвшиеся частью новой НФ. Это были независимые исследователи, но в их произведениях проявлялось нечто присущее десятилетию, духу времени. Тому, что носилось в воздухе восьмидесятых.

Никто из них не называл себя киберпанком. Но термин стал fait accompli[3] и в этом есть некая справедливость: он фиксирует ключевой принцип творчества этих писателей, смысл десятилетия в целом: новую связность. Он объединяет слова до того употреблявшиеся исключительно порознь, объединяет вселенную высоких технологий с современной версией поп-подполья.

– О боже! Давайте паспорт. Не видите – у меня сделка идет. – Я сунула ему паспорт и листок с чьими-то неведомыми адресами и фамилиями и откланялась. Так вот как выглядит сделка! Больше похоже на дурдом. Пойду подостаю Лукина, может еще чего интересного узнаю.

Слияние стало главным источником культурной энергии нашего поколения. Произведения киберпанков идут параллельным курсом с поп-культурой восьмидесятых: рок-видео, хакерским подпольем, раздражающим звучанием хип-хопа и скрэтча, лондонским и токийским роком из синтезаторов. Явление, направление развития имеет глобальную природу, а киберпанк выступает в качестве его литературной составляющей.



В предыдущие эпохи подобное сочетание смотрелось бы неестественно, искусственно. Имела место зияющая пропасть между естественными и гуманитарными науками: между литературой, миром искусства и политики с одной стороны и миром науки, технологии, индустрии — с другой. Но разделение неожиданно исчезает. Техническая культура вырвалась из-под узды. Научный прогресс настолько внезапен, резок, всеохватен, революционен, что его просто невозможно сдержать. Он проникает в повседневность, в культуру, он вездесущ. Традиционные силовые структуры, традиционные институты утратили возможность контролировать скорость перемен.

Ничего интересного я не узнала. На следующий день я потащилась в ЖЭК в Кузьминках. Это было страшно далеко от Медведково, и когда я, отстояв час в бочке апрельского народа в собственном соку, выперлась на платформу, оказалось, что Волжский бульвар, 18 – место весьма удаленное от метро. Дядя милиционер на мой вопрос вяло махнул рукой куда-то в сторону дворов за Волгоградским Проспектом. В общем, он сказал – поехали и махнул рукой. Я и пошла. Все-таки хорошо, что на дворе весна и получасовое топание в не слишком определенном направлении можно спокойно классифицировать как приятную прогулку. Иначе мое настроение было бы сильно подпорчено метанием между обшарпанных пятиэтажек в поисках долбаного ЖЭКа. Но то, что происходит в стенах нашего органа управления жилыми фондами, на что-либо приятное претендовать не могло. На простой вопрос:

И тут вдруг возникает новый союз — между технологиями восьмидесятых и контркультурой. Порочная связь мира техники и организованного сопротивления: подпольной поп-культуры, психоделической мечты и уличной анархии.

– Кто последний? – спросила я и получила разнообразные и многовариантные ответы.

Контркультура 60-х была местечкова, романтична, антинаучна и антитехнологична. Противоречие крылось в самом ее сердце — электрической гитаре. Прошли годы, и рок-технология еще более усовершенствовалась, вобрав в себя хай-фай-записи, спутниковое видео и компьютерную графику. И поп-культура со временем вывернулась наизнанку, превратив актуальных исполнителей в компетентных технологов. Мастера монтажа и микширования, графические инженеры реализуют такие в прошлом невозможные вещи, как построенные на спецэффектах кинофильмы и вживую транслирующиеся на весь мир концерты «Лайв-Эйд».[4] Противоречие превратилось в объединяющий фактор.

– А вам куда?

Сейчас, когда технология достигла крайнего возбуждения, она вырвалась из-под контроля на улицу. Как предсказывал Элвин Тоффлер[5] в «Третьей волне» книге, заменяющей Библию для многих киберпанков, — техническая революция изменяет привычную структуру общества: от иерархии — к децентрализации, от жесткого контроля — к гибкому управлению.

– В паспортном за четвертое окно третье. Вам в третье?

Хакер и рокер — вот поп-культурные пророки десятилетия, а киберпанк — центральное явление: спонтанное, полное энергии, имеющее глубокие корни. Киберпанк порожден той версией реальности, где, словно в культурной чашке Петри,[6] слились рокер и хакер, породив генно-модифицированный гибрид. Некоторым результат кажется странным, даже чудовищным, в других вселяет надежду.

– По субсидиям за мной будете!

Научная фантастика — если исходить из ее декларированных целей — про влияние технологий на жизнь. Но со времен Хьюго Гернсбека,[7] когда наука еще была заточена в прочную башню из слоновой кости, обстоятельства сильно изменились. Прекраснодушная технофилия осталась в той ушедшей, медленной эпохе, когда власть еще имела существенный «запас прочности».

– Девушка, после обеде очередь будет другая. На всякий случай лучше составить список.

Для киберпанков технология уже интуитивна, она не олицетворяется безумными учеными и гениями не от мира сего, она вокруг и внутри нас. Не вовне, но рядом. Под кожей, зачастую — под черепной коробкой.

– Мне за справками! – вставила я.

Но и сама технология изменилась. Не для нас паровые монстры прошлого: плотина Гувера, Эмпайр-стейт-билдинг, атомные электростанции. Технология восьмидесятых, сливающаяся с кожей, реагирующая на прикосновение, представлена персональным компьютером, плеером «Сони-Уокмен», беспроводным телефоном, мягкими контактными линзами.

– Мы все за справками, – грустно ответил хор.

Есть в киберпанке и сквозные темы. Модификация тела: протезы конечностей, имплантированная электроника, косметическая хирургия, генная модификация. Еще более актуальна модификация сознания: интерфейс, человек-компьютер, искусственный интеллект, нейрохирургия. Эти технологии фактически заново определяют природу человека, его самосознание.

– И только не рассказывай, что у тебя дома дети грудные орут. Не пущу без очереди.

– Да я и не собиралась. Я просто не знаю, куда мне… – я уже готова была разрыдаться. Чего они на меня все набросились?

Норман Спинрад в эссе о киберпанке отметил, что многие наркотики являются высокотехнологичными продуктами, это роднит их с рок-н-роллом, например. Отнюдь не мифологическая мать сыра-земля подарила человечеству лизергиновую кислоту,[8] ее изобрели в фармацевтических лабораториях «Сандоз», совершив побег из которых, она распространилась в обществе со скоростью лесного пожара. Не зря Тимоти Лири назвал персональный компьютер «ЛСД восьмидесятых» — обе новинки обладают устрашающе мощным потенциалом. В силу этого они выступают в качестве лейтмотива направления.

– Дочка, тебе какие справки нужны, – раздался тихий шепот снизу. Я скосила глаза. На лавочке у стены сидел и смотрел на меня внимательными спокойными глазами дедуля.

– Мне…сейчас… – я вывернула нутро сумки и извлекла бумажку Лукина.

Киберпанков, которые сами по себе являются гибридами — продуктами слияния культур, всегда привлекали пограничные зоны, территории, где, по словам Гибсона, «улица находит собственное применение вещам». К примеру, вызывающее, безудержное уличное граффити — производная обычных красящих аэрозольных баллончиков, не говоря уже о подрывном потенциале простого домашнего принтера и копира. Музыка скрэтч, изобретенная в гетто, превратила проигрыватель в инструмент для извлечения архетипического звука восьмидесятых, здесь фанк сливается с методом нарезок[9] Уильяма Берроуза. «Все перемешать» — этот принцип искусства восьмидесятых применим и к киберпанку, и к панку, соединяющему воедино ретро с многодорожечной цифровой записью.

– Выписка и финлиц счет. А еще справка об отсутствии задолженностей.

– Эге… Тебе во все окна. Дай адрес посмотреть… Так. Финансовый счет дают в окне около входа. Вон там.

Восьмидесятые — пора переоценки ценностей, интеграции, многофакторного влияния, отказа от устаревших принципов, глубокого и широкого их переосмысления. Киберпанки стремятся к как можно более универсальным, глобальным точкам зрения.

– Не вижу, – сощурилась я.

Действие романа Уильяма Гибсона «Нейромант» — настоящей квинтэссенции киберпанка — происходит в Токио, Стамбуле, Париже. Декорациями «Фронтеры» Льюиса Шайнера служат Россия, Мексика и даже поверхность планеты Марс. В «Затмении» Джона Ширли описывается конец Европы. «Музыка, звучащая в крови» Бира затрагивают глобальные, вселенские вопросы.

– Вон же, между бабкой в сером драном пальто и риэлторшей. – Я разглядела амбразуру дзота на стене, в которую всем телом пыталась пролезть девушка в ботфортах. А бабуся в драном пальто ее оттуда молча, но настойчиво выпихивала. Из амбразуры неслось:

Инструменты мировой интеграции — спутниковые информационные сети, транснациональные корпорации — очаровывают киберпанков, постоянно фигурируют в произведениях. Киберпанки не слишком уважают границы. Токийский «Научно-фантастический журнал» издательства «Хаякава» первым посвятил этому направлению целый выпуск, в ноябре 1986 года. Британский журнал «Интерзона» можно также назвать рассадником киберпанка: там публикуются Ширли, Гибсон, Стерлинг, основополагающие критические статьи, интервью, манифесты. Информационная глобализация — не просто символ веры киберпанков, но их цель.

– Что вы шепчете. У нас общая очередь! Отойдите.

– Правильно. Ишь наглая!

Отличительной чертой киберпанка является также яркое визионерство. Авторы желают странного, сюрреалистического, доселе немыслимого. Они настойчиво и безжалостно доводят идею до логического завершения, порой заглядывают далее. Подобно Балларду — ролевой модели киберпанков, — они невозмутимо следуют принципам максимальной, доходящей до клиники, объективности. Холодный научный анализ используется в произведениях на панковский манер, ради создания шокового эффекта. Яркость воображения соседствует с насыщенностью. Киберпанк славится вниманием к деталям, тщательно сконструированной сложностью, внедрением будущего в ткань реальности. Взрывной характер подачи новой информации вызывает сенсорную перегрузку — литературный эквивалент хард-роковой «стены звука».

– А почему вы решили, что это риэлторша? – поинтересовалась я, глядя на коллегу. Интересно, почему ей в магазине не объяснили, что высоченные сапоги на коротеньких полных ногах смотрятся вульгарно и пошло. Если не сказать больше.

Киберпанк является естественным развитием тем, всегда присутствовавших в научной фантастике, но до поры лежавших под спудом. Он вырос изнутри жанра, представляет собою не вторжение извне, но реформу изнутри. Потому и влияние его на жанр в целом — столь мощное и быстротекущее.

– Да в ЖЭКах только они так нагло лезут. И ведь сколько раз смотрю – всегда ведь пролезают. Вот! Гляди, идет прямо в кабинет. А в пакете наверняка бухло с конфетами. Черт бы с ней.

– А выписку из домовой книги, дедуля? Где его брать?

Будущее движения, как водится, открыто. Наравне с творцами панка и Новой Волны, авторы киберпанка развиваются и вскоре могут разбежаться по дюжине новых направлений. Вряд ли лейбл будет привлекать их долгое время. Сегодня научная фантастика находится в редком состоянии ферментации. В оставшиеся от десятилетия годы можно ожидать глобальной эпидемии начинаний, развернутых изменчивым и многочисленным поколением восьмидесятых. Одиннадцать авторов, представленные здесь, — только часть огромной писательской волны, но даже эта часть — как и целое — уже делится на воинствующие фракции. Подкрепленные новым смыслом НФ, писатели обсуждают, переосмысливают, учат старых догов новым догматам. Тем временем рябь от киберпанка продолжает распространяться, возбуждая одних, бросая вызов другим и вызывая возмущение у немногих третьих, чьи возражения пока слышны слабо. А будущее так и остается непредсказуемым, хотя в отсутствии желания предсказать упрекнуть человечество сложно.

– В паспортном столе. Это окно за углом. Пойдешь по коридору, завернешь и увидишь еще одну толпу. Там спроси, кто в первое окно последний. – Я ошалела. Простая задача получить три справки вылилась в многочасовую выматывающую работу. В паспортном столе тоже было окно-амбразура, изрыгающая крик и плюющаяся отказами.

И наконец, причудой нашего поколения фантастов является то, что для нас литература о будущем имеет долгую и славную историю. Как писатели мы — в долгу перед теми, кто шел перед нами, — теми, чьи убеждения, верность жанру и талант настолько нас увлекли, что изменили наши жизни. Такой долг нельзя отплатить, только — признать и надеяться передать в наследство поколению, которое придет после нас.

– У вас нет квитанции за свет. Без нее не принимаем.

– Но нигде не написано!

А теперь я бы хотел выразить благодарность. Движение многим обязано терпеливой работе редакторов. Стоит лишь бросить взгляд на страничку с упоминанием авторских прав — и станет понятно, что главная роль принадлежит Эллен Дэтлоу из журнала «Омни» — очкарику и сестренке по общему с идеологически-корректным авангардом оружию. Ее помощь в составлении этой антологии неоценима. Гарднер Дозуа одним из первых обратил внимание критиков на Движение. Вместе с Шоной Маккарти он превратил «Научно-фантастический журнал Азимова» в энергетический и дискуссионный центр жанра. «Фэнтези энд сайнс фикшн» Эдварда Фермана всегда являлся для нас мерилом стандарта. «Интерзону» — наиболее радикальное фантастическое издание на сегодняшний день я уже упомянул, но его редакторы заслуживают повторной благодарности. И особое спасибо Йосио Кабаяси, нашему токийскому агенту, переводчику «Схизматрицы» и «Музыки, звучащей в крови» за любезности столь многочисленные, что описанию они не подлежат.

Занавес поднимается!

– Что! Да вы читать не умеете. Сверху доски объявлений!