– А я впервые! – лучезарно улыбнулась Лиля.

– Знаете, что, Лилечка. А, хотите, я покажу вам Москву? – неожиданно предложила ей я. Хрен его знает, зачем мне это сдалось. Может, я слишком долго сидела в четырех стенах в одиночестве, а может, она мне просто очень понравилась.

– А вам не трудно? Я – с удовольствием, – кивнула Лиля, и, кажется, даже захлопала от удовольствия в ладоши.

– Мне-то? Ну, во-первых, мне все равно надо зайти в какой-нибудь храм. Мне тут сон приснился, надо заказать одну службу. А, во-вторых – все равно надо как-то растрясти всю эту кучу котлет, которую я тут бессовестно слопала! – улыбнулась я. И мы пошли. И это была самая восхитительная прогулка в моей жизни. Наверное, потому, что я впервые выступала в роли ведущего, а не ведомого. Мы шли по садовому кольцу, я рассказывала Лиле, как пройти к метро самым быстрым путем. Я повела ее на бульварное кольцо, от которого она пришла в полный восторг. Мы прошли Китай-город, где я, смеясь, каялась, что ни хрена не знаю историю, поэтому никак не могу размахивать руками и говорить «обратите внимания, справа от нас памятник архитектуры такого-то века».

– Я только и знаю, что мне нравится, а что – нет. Вот Петровка, например, не нравится. Она узкая и заставлена сплошь какими-то серыми особняками. А вот Никольский переулок – потрясающее место. Там всегда суета, огни, море людей. И заканчивается она Красной Площадью, с которой можно выйти на мое любимое место.

– Какое?

– А такое! Самое любимое место туристов. Манежная площадь и Александровский сад. Вот будет лето, мы с тобой придем туда и тоже, вместе со всеми приезжими ляжем на траву газона под кремлевской стеной и будем смотреть на фонтаны торгового центра. Все приезжие обязательно должны поваляться на кремлевской травке.

– А это не запрещено? – испугалась Лиля.

– Запрещено? Что ты. Это же такая традиция – все приезжие получают рыцарское посвящение у стен кремля. Стоит только дотронуться до красного кирпича и все – удача тебе обеспечена!

– Обещаешь? – улыбнулась девчонка.

– Ну, конечно! – я тянула ее дальше и дальше. Оказалось, что я просто прекрасно ориентируюсь в центре. Все-таки, мы с Димой тут изгуляли каждый квадратный сантиметр, пока жили так близко. Надо же, я совсем забыла, что моя коммуналка имеет этот единственный, но очень жирный плюс – она же практически в сердце родины. От нее до моего обожаемого Александровского сада всего полчаса быстрым шагом. Мы сидели на лавочках, трава еще не выросла. Я курила, и со степенной важностью отвечала на многочисленные вопросы Лили. Просто не будущая звезда, а почемучка какая-то. Сколько в Москве жителей. Вау! А где они все помещаются? Ай-яй-яй. И что, правда, что тут такие огромные пробки? А где больше всего магазинов. Может, как-нибудь съездим?

– Почему бы и нет! – важно пожимала плечами я. Мы снова пошли гулять. Погода была прекрасной, Тверская улица отражалась в бездонном весеннем небе, и на душе было так спокойно и хорошо, что хотелось петь. Идя радом с похожей на щенка Лилей, я вдруг поняла – а я ведь уже выросла. Я – взрослая самостоятельная дама с огромным жизненным опытом. И я уже вполне могу отвечать за себя сама, без чьей-то помощи. Надо же? Чего тогда я все время боюсь, что меня сметет с лица земли, как забытый листок бумаги. Что может со мной случиться такого, с чем я не справлюсь?

– Ой, смотри, какой красивый храм! – Лиля ткнула пальцем в маленькую церковь на углу какого-то тверского переулка.

– Да, действительно, – согласилась я и внимательно на нее посмотрела. В смысле, на церковь, конечно. Мне же надо было где-то заказать эту… заупокойную за Полину Ильиничну. Странно, конечно, что она мне взяла и приснилась, да еще так четко и ясно, что можно перепутать и решить, что она и в самом деле заходила в гости. Но, в жизни много чего бывает странного.

– Нечаянная радость, – прочитала надпись на храме Лиля. – Смотри, это храм «нечаянная радость». Правда, красивое название. Ты здесь была?

– Не-а. Впервые. Знаешь, я обожаю вот так гулять – по незнакомым переулкам. Всегда наткнешься на что-то интересное, – я тоже подошла к табличке. Надо же, какое название. Только бы он был открыт.

– Это даже действующий храм! – радостно кивнула Лиля, открывая дверь. Я сдержала неожиданно подкатившее волнение. Во всем этом: и в прекрасном дне, созданном именно для таких вот длинных прогулок, и в этой молоденькой девочке, полной веры в жизнь, и в странном храме с названием, в котором я так нуждалась, и, наконец, в том сне, что мне привиделся – во всем этом было слишком много от ощущения чуда. Того самого чуда, вера в которое была давно мною утрачена. Прагматик во мне давно победил мечтателя, и моя фантазия больше никогда не пересекала черты отдельной маленькой личной квартиры. Чуда я больше точно не ждала, и вот, неожиданно прямо посреди улицы на меня накатило ощущения неминуемого чуда. События или чего-то еще, что без остатка перевернет всю мою жизнь. Что ж такое.

– Пойдем, – я выдохнула и переступила порог храма. Внутри было тихо и таинственно. Я вообще-то не мастер разбираться в храмах. Этот, на мой первый взгляд, ничем особенным не отличался от тысяч других маленьких храмов, разбросанных по всем городу. Да что там – по всей стране. Те же темные лики, обрамленные позолоченными окладами. Те же еле мерцающие лампады, подвешенные около икон на цепочках. Потрескивающие теплым огоньком свечи на подсвечниках. Гулко отдающиеся под куполом, наши с Лилей шаги.

– Что вы хотели? – раздался тихий голос откуда-то из-за спины. Я оглянулась, но не сразу увидела маленькую сморщенную старушку, запрятанную за прилавком, уставленным духовным товаром.

– Здравствуйте, – тихонько прошипела я. Говорить громко в таком месте даже не приходило в голову.

– Доброе утро. Вы что-то хотели?

– Да. Я могу заказать службу, за упокой человека, который умер.

– Давно?

– Так, – напряглась, подсчитывая дни, я. – Уже двадцать дней как.

– Хорошо, – легко согласилась сморщенная старушка, и принялась писать что-то в тетрадку. – Как представленную звали?

– Полина Ильинична?

– Крещеная?

– Да, – кивнула я. Странно, что ярая коммунистка оказалась крещеной, но ее родители, видимо, в свое время видели ее будущее несколько другим. И ее, и ее брата крестили еще в младенчестве. Хотя, о чем я. Когда Полина Ильинична родилась, еще не надо было бояться гонений. Тогда, кажется, еще и революция не произошла.

– А вы?

– Я? Нет, – удивленно ответила я. Интересно, что мне это и в голову не приходило. Сама-то я вроде как в Бога верю. Иначе как объяснить все эти мои сны, и вообще, у меня всегда было стойкое ощущение, что он точно есть. Смотрит сверху на наши глупые метания, и думает, как нам так исхитриться помочь, чтобы мы окончательно с катушек не слетели от потрясения.

– Почему же, дорогуша. Разве так можно! Крещение – это же начало жизни. Как же вы живете, без ангела-то без хранителя? – сверх меры расстроилась бабушка за стойкой. Я вздохнула.

– Как-то руки не дошли.

– Руки! – фыркнула она. – Причем тут руки? Господь попустил. Давайте-ка мы вас срочно окрестим.

– Сейчас?

– Завтра.

– Завтра я не могу. Завтра я работаю, – расстроилась я. Бабушка задумалась.

– Ладно. Идите, помолитесь-ка вы нашей Богоматери. У нас тут ведь икона чудотворная. Нечаянная радость. Я пойду, с батюшкой посоветуюсь.

– Хорошо, – я кивнула, растерянно переглянувшись с Лилей. И подошла к иконе. В чудотворность, если честно, я особенно не верила. Но, стоя около темного, ели проглядывающегося лика, я вдруг снова безотчетно почувствовала, что чудеса совсем рядом. Прямо за моей спиной.

– Это вы нуждаетесь в крещении? – строго спросил меня кто-то из-за спины. Я дернулась и обернулась.

– Ну, да. Вроде как, – засмущалась я. Кто сказал, что я в этом нуждаюсь. Может, пока могу перебиться. Хотя мне почему-то ужасно захотелось, чтобы у меня появился ангел-хранитель. Действительно, как же я без него живу?

– А завтра вы никак не можете?

– Нет. Я работаю.

– А где вы, матушка, работаете? – поинтересовался священник – молодой, очень бородатый парень в длинной черной рясе.

– Я фельдшер, со Скорой Помощи, – ответила я.

– Богоугодное дело, – обрадовался он. – Ну, тогда ладно, давайте сейчас. В порядке исключения.

– Что? Сейчас? Прямо вот сейчас?

– Вы не хотите? – удивился он. Я окончательно растерялась.

– Почему не хочу? Просто я думала, может, к этому надо как-то подготовиться.

– Нет, взрослым не обязательно готовиться. Вот, пусть ваша подруга будет крестной матерью. И достаточно. Покров мы вам продадим. У вас деньги есть?

– Деньги? Сколько?

– Немного, – успокоил он меня. А Лиля стояла и восхищенно улыбалась. Все происходящее было так романтично, так невероятно. Так похоже на чудо. Оказалось, что нет никаких препятствий, чтобы уйти и отказаться оттого, что мне предлагали. Обычно, если происходит что-то важное, приходится решать тысячи проблем, а тут все как-то решалось само собой. Лиля оказалась крещеной. И плевать, что мы только сегодня познакомились. Она с радостью согласилась меня крестить.

– Это так необычно! – пояснила она. Денег в моем кошельке хватало на нужные для обряда крестик, простыню, рубашку и свечи. Даже оставалось на оплату батюшке. В общем, не было ни одной причины, чтобы отменить то, чего еще час назад я не собиралась делать даже в помине. Действительно, чудеса в решете. Примерно к обеду из храма Нечаянной Радости выходила крещеная православная христианка Мария, взволнованная, радостная, с мокрыми волосами. Я совершенно не понимала, что мне с этим делать дальше. Да и нужно ли что-то делать. Но я заказала заупокойную службу, расставила по всем возможным подсвечникам свечи, помолилась перед чудотворного образа (то есть, как и велела Полина Ильинична, немного постояла около иконы, молча, опустив глаза и думала о том, сколько надо стоять и что пристало думать в такой момент). Окрестилась, и, совершенно счастливая, вышла с Лилей на улицу. Жизнь продолжалась, а умытые дождиком улицы смотрели на нас, как ни в чем не бывало. Словно ничего и не произошло.

Глава вторая, из которой всепонимаешь про мать ученья

Иногда так бывает, что нет никакого повода для счастья, а ты летаешь, словно у тебя за спиной выросли крылья. Можно понять, когда нечто подобное накрывает по поводу влюбленности. Амфетамины, гормоны, все такое. Сердце поет и сладко замирает при мысли о возлюбленном. Сам Бог велел, что называется. Однако случается, что эйфория накатывает просто так, без всяких на то причин. Просто потому, что на дворе весна, самочувствие прекрасное, работа радует душу и умасливает карман, а в коммунальной квартире за одной из дверей поселилось восемнадцатилетнее чудо, которое готовится к экзаменам. И с которым можно запросто проболтать весь свободный день. Так, ни о чем и обо всем сразу. Лиля была молода, романтична и верила, что за парой поворотов ее ждет слава, успех и сердце какого-нибудь красивого принца типа голубоглазого Ромы Абрамовича. Правда, после банального адюльтера, закончившегося не менее банальным разводом и распилом миллиардов, акции короля недр в наших глазах потеряли десяток пунктов. Ну да не беда, Россия богата на принцев. Найдется и для нашей Лилечки. Во всяком случае, я в это тоже очень верила. Кому же, если не ей. Она была искренней, юной, очень красивой особой, целеустремленной и способной на компромисс. В нашем случае компромиссом была ее работа в бутике неделя через неделю по двенадцать часов. Но, надо же на что-то жить! Известное дело.

После нашей небанальной прогулки по исторической части Москвы мы с Лилей, как это принято говорить, сильно сблизились. Оказалось, что у нас много общего, несмотря на катастрофическую разницу в возрасте и совершенно разные интересы. Она обожала театр и кино, и постоянно пыталась вытащить меня на ту или иную постановку.

– Сколько можно сидеть сиднем! Поднимайся, живо. Будем повышать твой культурный уровень, – демонстративно скрещивала руки на груди она.

– Чего это я буду его поднимать. Пусть валяется! – отнекивалась я. Впрочем, хоть до театра дело и не дошло, а в кино она меня все-таки вытащила. Рядом с Курской, в Атриуме, на последнем этаже располагается огромный суетной комплекс из кучи кинозалов. Мы пошли на какое-то культовое американское кино известного режиссера.

– Ну что? Как? – старательно расспрашивала меня она по окончании просмотра. Я пыталась скрыть шок. Голливудская фабрика в большинстве своем поставляла на рынок мирового развлекалова какую-то экстремальную пургу. Прыжки, погони, обнаженка, причем настолько откровенная и деланная, что даже не возбуждала. Однако тот фильм, на который меня привела Лиля, перевернул все мое прежнее представление о кинематографе. Это был триллер. Но не совсем обычный триллер. Вернее совсем необычный триллер. Где вы видели триллер, на две трети занятый разговорами, а точнее, болтовней девчонок. Тем, как они пьют пиво в баре, целуются со случайными парнями. А потом – бац! И все они погибли от рук автомобильного маньяка. Неожиданно, быстро и кроваво. Камера – стоп! Я уже совсем было расстроилась, и даже попыталась уйти, но разве Лиля даст?

– Сидеть! – скомандовала она. Дальше, соответственно, экран показывал все то же самое, только с новой группой девушек. Я совсем загрустила, ожидая, как от них сейчас тоже поотрывают руки и головы. Но тут на экране случилось невообразимое. В этом, собственно, и было то самое культовое ноу-хау. Вместо того чтобы, как это принято в триллерах, случайно выжить и трястись в ужасе из-за пережитого, эта вторая группа девушек с улюлюканьем замочила маньяка. Причем так, что он плакал и просил пощады. Не допросился. Поскольку маньяка было совсем не жалко, мы все вместе, целым залом радостно хлопали в ладоши, глядя, как три оторвы дубасят взрослого мужика. Далее были титры.

– Ну что? Как?

– Ничего себе! Никогда не думала, что можно снимать такое кино! – искренне ответила я.

– Он гений! Гений! Что я тебе говорила? – радовалась моей реакции Лиля. – Вот так и надо. Он же что делает?

– Что? – заинтересовалась я. Вот что было интересно в разговорах с Лилей, так это то, что она все увиденное разбирала с профессиональной точки зрения.

– Понимаешь, он ломает стереотип кино. Этот долбаный голливудский стереотип, более известный как формат. И создает новый – свой. Вот увидишь, со временем по его формату будет сниматься совершенно другое кино. А пока – он один, единственный.

– Значит, гений, – усмехнулась я. Лиля была такой темпераментной, яркой, что я не сомневалась – он своего добьется. Рано или поздно я увижу ее имя в титрах. А пока – было чудесно, что за одной из этих бесконечных дверей нашей квартиры жил человеке, которому я была небезразлична, и который был небезразличен мне. Между нами складывались нежные отношения, более свойственные сестрам. Сразу после крещения я все ждала, когда же вдруг почувствую появление этого пресловутого ангела-хранителя. Хоть что-нибудь. Может, сон, обрывок сна. Дуновение за спиной. Маленький знак типа голубя в небе. Ничего. Окружающий мир остался совершенно прежним. И на ангела-хранителя больше всего тянула как раз Лиля. Впервые в мою жизнь внесли свежую струю, чего-то, где не было необходимости выживать, или страдать из-за любви, или защищаться. Все-таки, женская дружба – это вам совсем не то, что мужская любовь. Она не так травматична. Впрочем, сложно делать выводы, наше знакомство едва перевалило за пару недель. Просто всю эту пару я чувствовала себя просто превосходно.

– Прекрасно выглядишь?! – удивленно констатировали все. Даже Саша Большаковский, наплевав на обиду, подошел ко мне и предложил вместе попить чаю.

– Чаю? Давай, – согласилась я. Отчего не попить чаю с хорошим человеком, когда впереди целый рабочий день.

– Знаешь, мне ужасно жаль, что мы с тобой так расстались, – неожиданно признался он. – Я о тебе все время думаю.

– Правда? – удивилась я. Для человека, который обо мне все время думает, он поразительно мало мне звонил. Вообще не звонил, то есть.

– Ты знаешь, мы могли бы все-таки иногда встречаться, – промямлил он. Я вытаращилась. Снова встречаться? Снова с Большаковским? Ну уж нет!

– Мы и встречаемся. На летучках, – ласково процедила я. Саша отвернулся и нахмурился. Интересно, что с ним такое? Я посмотрела на себя в зеркало. Может, меня подменили и теперь я – королева красоты? Местная Клаудия Шиффер? Но из зеркала на меня уставилась все та же Маша Золотнянская. Та же, да не та. Меня как будто кто-то дорисовал, раскрасил акварелью. На щеках появился румянец – вот уж чего не было, того не было. Кажется, даже фигура стала лучше. Может, я неожиданно подросла?

– Любуешься? – поддел меня Славик, мой сегодняшний водитель.

– Не пойму, что не так. Нос, рот – все на месте, – задумчиво смотрела на себя я.

– Это весна. Все расцветает. Даже старые пни и засохшие деревья, – философски заявил Славик.

– Это ты про меня? Это я-то засохшее дерево?

– Нет, – засмеялся он. – Это я – старый пень. Поехали?

– Старый ты пень! – вздохнула я, и мы отправились по нашим привычным кругам ада. Утренние вызовы – похмельные. Людям плохо, но вместо того, чтобы слопать «алка зельцер» или, на худой конец, просто выпить пивка, выпивохи хватаются за сердце и за трубку телефона. Чтобы вызвать нас, естественно.

– Доктор, мне плохо, у меня инфаркт, наверное! – схватился за сердце один такой деятель, обжигая мне своим дыханием лицо. Его квартира как нельзя лучше вписывалась в нашу, чисто профессиональную статистику. Если на искомом этаже из четырех дверей одна – старая, обшарпанная, с вырванными кусками обивки и следами неоднократных бытовых взломов – не сомневайтесь. Идите именно в эту дверь. За ней скрыт ваш пациент.

– Вчера что употребляли? – тактично поинтересовалась я. Он замедлился и посмотрел на меня с обидой.

– Немножко. Доктор, у меня сердце болит!

– Ну, давайте, послушаем, – кивнула я. Похмелье, хоть и имеет другие причины, порой действительно совпадает с различными тяжелыми состояниями медицинского характера. Накладывается одно на другое. А вообще, все, кому не лень, треплются о коротких показателях жизни мужчин. Но, может быть, они просто не видели, как наши мужики пьют? Тут действительно до сердечной недостаточности пара шагов.

– Вот тут болит, – ткнул пальцем в левый карман рубашки мой деятель.

– Прямо вот тут? – немедленно успокоилась я.

– Ага. Очень. Прямо вздохнуть не могу, – продолжал жалобы он. Я не стала ему объяснять, что сердечные боли при инфарктах имеют другие характерные признаки. Ну не локализуются они прямо в точке кармана рубашки. Они опоясывают, часто отдают в спину, под лопатки. И боли эти – тупые, глухие. А у него скорее всего невралгия.

– Сейчас сделаю вам укол, и все будет хорошо, – бубнила я, набирая все ту же всемогущую тройку в шприц. – Только сегодня отлежитесь, и не пейте.

– Доктор, у меня же инфаркт! – неожиданно уперся пациент.

– Нет. Инфаркта у вас нет, – утешила я его. Однако по непонятной причине он совершенно не утешился.

– А я вам говорю – инфаркт. Меня надо госпитализировать.

– Нет, не надо. У вас невралгия. Может, продуло? Вон, у вас окно открыто! – раздраженно объяснила ему я. – Если вас это волнует, можете сходить в поликлинику.

– Да не надо мне в поликлинику. Мне в больницу надо! – отчаянно упирался он. Я задумалась. На самом деле далеко не впервые пациент настоятельно просится в больничную койку. Обстоятельства у людей бывают разные. Может, у него теща приезжает, или ему надо как-то объяснить начальству, почему он не выходит на работу. Справку из больницы мало кто оспорит. Очень уважительный повод. Но у меня всего четыре сопроводительных листка на день. И потом, если я приволоку в больницу мужика, главная проблема которого столь типична для всех российских мужиков – мне не миновать выговора с занесением. Оно мне надо? Или мне одного выговора за спасенного пенсионера мало?

– Я вас госпитализировать не могу. Не показаний, – уперлась я.

– Что за беспредел! – пошел возмущаться страдалец. Кстати, невралгия, видимо, тоже не сильно ему досаждала, уж больно резво но скакал вокруг меня. – Вы, наверное, не профессионал. Сколько вы работаете на Скорой?

– Более чем, – я складывала чемоданчик. Теперь мне перехотелось даже тройку ему колоть. Пусть мучается.

– Вы совершаете врачебную ошибку! – патетическим тоном сообщил он мне и слег на диван. Диван был старый, с торчащими из обивки краями пружин. Я бы на такой не захотела даже присесть. А он завалился, да еще опрокинул на себя полную бычков пепельницу. Я и сама курю, но ничего более противного, чем запах застарелых бычков (особенно залитых какой-то жидкостью, чтобы лучше потухали) – хуже этого я ничего не знаю. Фу!

– Это вы меня тут за дуру держите! – рыкнула я, еле сдерживаясь, чтобы не вылететь из этой ужасной комнаты. Мужик проследил за моим взглядом, увидел рассыпавшиеся бычки.

– Опа! – зачем-то сказал он, и принялся смахивать их на пол. Прямо руками. Мне стало плохо.

– Значит, вы настаиваете на дополнительной диагностике? – сквозь зубы спросила я. Как же я рада, что сегодня уже есть методы, позволяющие достоверно исключить инфаркт. Особенно там, где его и в помине нет.

– Я настаиваю, что мне в больничку надо.

– А зачем? – я задала провокационный вопрос. Пациент с трудом сообразил, что правильный ответ будет для него последним, после чего я уйду, даже не попрощавшись.

– Чтоб лечили, – процедил он. Враждебность нарастала, а уж когда я достала из недр своего кейса прибор для снятия кардиограммы дистанционным способом, он окончательно занервничал.

– Ложитесь, – мрачно скомандовала я.

– Что это? – больной нахмурился. Приборы, видимо, вызывали в нем большее уважение, нежели люди.

– Кардиограмму сделаем, – пояснила я и набрала с его телефона номер консультационного пульта для нас – врачей. Есть, между прочим, и такой.

– А как? Может, это прибор неточный? – с надеждой уточнил он.

– О, вполне точный. Сейчас я подключу датчики, и тоновым сигналом буду передавать информацию с них на прибор. Прямо через ваш телефон. Прибор на том конце провода построит график, а дежурный врач-консультант скажет нам с вами, кто куда должен ехать. Или идти, – нежно объяснила я.

– До чего дошла техника, – расстроился клиент. Как и ожидалось, через несколько минут консультант сообщил мне, что никаких проблем с сердечной деятельностью у моего пациента нет. Прекрасная кардиограмма. Пусть лучше лечит печень.

– Знаете, есть такой анекдот: если бы печень имела руки – она задушила бы горло, – зачем-то поделилась я. – Это как раз про ваш случай.

– Почему? – не стал включать мозг он.

– Бросали бы вы пить. А то сердце сердцем, но в следующий раз действительно может стать плохо, – назидательно проговорила я. И уехала дальше. К вечеру я еле стояла на ногах, а от голода желудок скручивало в тугой канат. По такому в школьном спортзале впору сдавать нормы ГТО. Оказавшись на подстанции около десяти часов, я маниакально слопала все, что там нашла. Две пачки заварных китайских макарон, которые, скорее всего, на самом деле являются биологическим оружием против России. Один зефир в шоколаде, по недоразумению не доеденный теми, кто его купил. Кто это был – не знаю, История умалчивает. Еще я нашла больше похожие на большой сухарь полбатона белого хлеба и сгрызла большую его часть с крепким горячим чаем. Сахар тоже нашелся.

– Слушай, что ты закидываешь в себя всякое дерьмо? – морщилась, глядя на меня, моя коллега, врач из Брянска, Даша Степанова. Мы с ней не были хорошо знакомы. Так, перебрасывались приветами, случайно сталкиваясь в комнатах отдыха или попадая в общую смену. Но она была поборником правильного питания и здорового образа жизни, так что всех постоянно пилила.

– А есть альтернатива? У меня бы нашлось еще место для чего-нибудь полезного, – сыто ухмыльнулась я.

– Манька, ты псих. Может, рассказать тебе, что происходит в твоем организме, когда ты лопаешь эти макароны? – предложила Дашка.

– Спасибо, переживу, – я огорчилась. При Дашке прямо пропадает всякий аппетит. Вот, только еще одну сушку съем – и все.

– Что за черт?! Золотнянская, ты что – ешь? – раздался потрясенный голос Костика. Его бригада выходила на вызов, а он сделал вид, что страшно потрясен. Паяц!

– А ты что, теперь только пьешь? – съязвила я в ответ.

– Армагеддон! Золотнянская и еда – это несовместимо. А вдруг ты действительно отъешся и станешь похожа на человека. Нет! На женщину! – продолжал гримасничать он. Я зверела. Сушка просто застряла на полпути к моему рту.

– А правда, Машка, чего это ты вдруг так стала лопать? – запоздало удивилась Дарья.

– Слушайте, можно подумать, что это так странно для человека – кушать, – разобиделась я.

– Для человека нормально, но для тебя…

– Спасибо огромное, – я фыркнула и стала искать повод выйти из этого террариума коллег. Может, я хочу в туалет? Ага, можно. Я теперь в него почти всегда хочу.

– Слушай, Мань, а ты часом не залетела? – непонятно с чего поинтересовалась Степанова. – Тогда тебе эти макароны вообще противопоказаны!

– Что? Я… Нет! Я никак не могу быть беременной! – я аж поперхнулась от такого предположения. Интересно, она что, забыла, что у меня теперь не может быть детей? И вообще, после той операции, после той чистки из-за воспаления у меня сильно большие проблемы по женской части.

– Точно? А то все совпадает, – пожала плечами Дашка. Вот пристала, заноза!

– Что? Что может совпадать?

– Ну, ты жрешь, как помело. У тебя вот проступила грудь. Раньше же ее не было!

– Слушай, чтобы забеременеть, надо ведь с кем-то заниматься сексом, верно? – окончательно разозлилась я. Народ с интересом слушал.

– Ну, тогда у тебя какое-то серьезное гормональное нарушение. А с месячными как?

– Кое-как, – призналась я. И вдруг подумала: а вдруг я и вправду серьезно больна? Действительно, я странно себя чувствую.

– Знаешь, не стоит совать голову в песок. Ты же не хренов страус! Пойди и сдай анализы, пока еще все не зашло слишком далеко, – настоятельно порекомендовала мне Степанова. Я загрустила. Что тут скажешь – она права. Нельзя себя запускать. Вдруг у меня опухоль. Они вызывают сильнейшие гормональные сдвиги. Может, я из-за этого постоянно готова съесть носорога?

– А к кому мне идти? К эндокринологу? – задумалась я.

– К терапевту! – усмехнулась она. На следующий день я отправилась по предложенному адресу. В поликлинику, к терапевту. Добродушная тетка средних лет долго что-то изучала в моей карте, читала выписку из больницы.

– И что, вам сказали, что вы, бесплодны? – ласково переспросила она.

– Да. До лечения у меня как-то руки не дошли.

– Ага-ага. Ложитесь, – она кивнула на кушетку. Потом долго щупала меня и задумчиво смотрела в окно.

– Ну что? Все в порядке?

– А сколько вам лет? – зачем-то спросила она.

– Тридцать шесть. Что, это возрастное? Вроде еще рано, – заволновалась я.

– Знаете, мне, конечно, трудно сказать точно, но…

– Что такое? – я испугалась этого «но».

– Кажется, что вас все-таки обманули.

– В смысле? – растерялась я.

– Ну, про бесплодие. А вы потом не проверялись? – на всякий случай уточнила она.

– Нет. Времени не было, – я совершенно не понимала, что она имеет в виду.

– Знаете, если бы вы с такой уверенностью не говорили мне, что это невозможно, я все-таки предположила, что вы беременны. Я, конечно, не гинеколог. Сходите еще к нему.

– Но, доктор, я же ни с кем не спала! – поразилась я. – Уже два месяца как!

– Ну вот, – обрадовалась она. – А у вас как раз подходящий срок. Недель десять, на первый взгляд.

– Что? – онемела я. – Как такое может быть? Как это я могла не заметить?

– Ну, я не знаю…, – процедила она. В полном шоке я зажала в лапке направление на анализы и УЗИ. Снова здорово. Но ведь доктор сказал, что этого не может быть. Никогда! Или, по крайней мере, без лечения.

– Медицина ошибается, – философски заметила Лиля, подкладывая мне в тарелку макароны с мясом. – Кушай-кушай. И кто счастливый отец? Тот твой мужик из Ямбурга?

– Других, вроде, не было. Ой, кошмар! Он совершенно не выносит детей. Это самый страшный его сон! – я моментально вспомнила все наши разговоры на эту тему.

– И что ты будешь делать? Опять аборт? В четвертый раз? – испугалась она. Да, странно, что я годами скрывала от окружающих всю свою жизнь, а Лиле вывалила все за те две – три недели, что мы знакомы. Может, это и есть эффект случайного попутчика.

– Надо еще сделать УЗИ. Может, это все еще и не правда. Подумаешь, терапевт.

– И тест, – напомнила Лиля. Естественно, что придя домой от врача, я переделала аж три теста. На каждом из них проступила, хоть и слабенькая, но отчетливая вторая полоска.

– Но почему ты не обратила внимания, что у тебя нет месячных? – резонно спросила Лиля. Дитя, ей-богу.

– Да потому что после выкидыша они все время были через пень-колоду! – разнервничалась я. – А то и вовсе их не было. Я же тяжело перенесла все это. О Господи!

– Что ты закатываешь руки? – заулыбалась Лилька. – Все же хорошо. Значит, ты можешь иметь детей.

– Я не могу иметь детей. У меня нет для этого ни денег, ни жилья, ни мужа, – запричитала я. Надо же, кто-то годами не может залететь. Ждет, молится и надеется. И все впустую. А я – нате, пожалуйста. Снова здорово. Что это за прикол такой?

– Хочешь, я схожу с тобой к врачу. На УЗИ. А то вдруг там что-то не так. Все-таки, прошлый выкидыш и все такое? – предложила Лиля. Я вдруг похолодела. Интересная мысль, она никогда меня не посещала. Почему? Непонятно. Я все время была погружена в соображения о том, как я это потяну. И что сейчас я не могу себе этого позволить. Но вдруг я вспомнила, что все может просто само взять и развалиться. Ох, какой кошмар. А вдруг у меня на самом деле нет никаких шансов. Вдруг завтра я снова проснусь и обнаружу, что ребенка больше нет?

– Мама. Мамочка, – еле пискнула от ужаса я.

– Успокойся, ничего никогда не повторяется. Что-то обязательно идет по-другому, – суетилась вокруг меня Лиля. Надо же, какая она, все-таки, мудрая. Даром что соплячка в сравнении со мной.

– А вдруг ему там плохо? Вдруг там что-то не так? А вдруг он вообще мертвый? – испугалась я. Тысячи всевозможных патологий беременности вспомнились мне. Я все же медик, так что моя башка оказалась набита всякой ужасной информацией. Гестоз, гипоксия, угнетение плода, генетические аномалии…

– Хватит! – тряхнула меня за плечи Лиля. – Мне нравится, что ты боишься потерять ребенка, а не оставить. В этом есть определенный прогресс. Но больше не надо истерик. Завтра пойдем и все узнаем.

– Ладно, – постаралась успокоиться я. Странно, а ведь она права. Я действительно совершенно не думаю о том, что мне некуда и не на что рожать. Да что там, мне вообще на это наплевать. Странно. Очень странно. А должна бы подумать. Мне все еще негде жить. И теперь нет никакой надежды, что это как-то изменится. И денег у меня все еще мало. Меньше, чем нужно даже мне одной. Почему же мне так хочется, чтобы, не на что ни смотря, с этой новой, совершенно уже невообразимой беременностью, с этим ребенком все было в порядке. Откуда, блин, ощущение, что в этом на сей раз и заключается мой последний шанс?

Глава третья, говорящая о том, что у меня большие проблемы с математикой

С утра пораньше я открыла глаза и почувствовала, что мир изменился. Знаете ли, я столько раз пыталась начать новую жизнь – вот так, однажды, с понедельника, после получки или сразу после новолуния. Миллион! И ни разу она так и не соизволила поменяться, а тут вдруг раз – и все вверх тормашками. И без всякой моей инициативы. Взяла, да и началась сама собой. С того, что солнце стало светить совершенно иначе. Ярче, ласковее и теплее. Из моего окна это было отчетливо заметно. Можно, конечно, считать, что это просто весна вступает в свои права. Или что я просто забыла на ночь занавесить окно. И то, и другое – абсолютно верно. Первое потому что на дворе уже был май, а второе из-за моей усталости. Она была такой, что стоило вечером мне приложить щеку к подушке, как меня тут же унесло в царство снов. Да так, что ни один призрак, ни один визит живых или мертвых родственников не потревожил меня. Но еще, еще с утра оказалось, что совершенно новой была я. Моей первой мыслью была мысль о том, что, возможно, я не одна. Что я теперь, как шампунь и кондиционер – два в одном. Странно это – быть беременной в четвертый раз, но впервые это по настоящему ощутить. Именно это, а не страх перед будущим или мучительные метания в поисках двери с надписью «выход». Может, потому, что это самое будущее в полный рост настигло меня?

– Привет, малыш, – тихонечко прошептала я, косясь вниз. Живот ответил мне презрительным молчанием. Потом булькнул и затребовал еды. Никогда, никогда раньше я не неслась с такой готовностью на кухню, чтобы сварить себе овсянки с сухофруктами.

– Вот, молодец. Не курила еще? – одобрила мой порыв Лиля. Она тоже была свободна, в ее бутике график был тот еще – неделя через неделю. Правда, по вечерам она все же была дома, в отличие от моей работы сутками. Лиля меланхолично помешивала в чашке какой-то полезный травяной чай, а на ее лицо, как толстый-толстый слой шоколада, было щедро намазано белоснежным кремом.

– Нет, – сконфуженно кивнула я. Новая жизнь – это хорошо, но чувство вины меня не миновало и в ней. Мне страшно хотелось курить. И ужасно не хотелось травить ребенка. Дилемма была не решаемой.

– Слушай, ты же не бросишь сегодня курить. Это невозможно! – утешила меня подруга.

– Я должна! – сцепила зубы я.

– Ага. А через пару дней тебе надо будет лечить нервы и поврежденную психику. Не надо приносить жертвы, которых ты не потянешь.

– Ты думаешь? – с надеждой задумалась я. Может, и правда, от одной сигаретки ничего не будет.

– Просто не кури натощак. И вообще. Старайся курить меньше и более слабые сигареты, – добавила она. Я вздохнула. Курить поменьше и послабее – это была моя давняя мечта. Мой план. И значит, мне все-таки придется воплотить его в жизнь. Я слопала овсянку, выждала, глядя на часы, десять минут, и с наслаждением затянулась. Да! Я раба табачной индустрии. А что делать? Такая уж у меня была жизнь. Любой бы закурил. Разве нет?

– Пойдем? – ободряюще улыбнулась Лиля. Мы с ней вместе собрались идти делать УЗИ. Не то чтобы я одна бы не справилась. Но с Лилей я чувствовала себя защищенной. Будет кому утирать мне сопли, если что-то не так. И даже если все хорошо – сопли мне утирать все равно придется. Я понимаю, что она для меня – совершенно чужой человек. Но так уж получилось, я как-то моментально к ней привязалась. Вроде бы между нами нет ничего общего. Она готовится в театральный, я – стать героической матерью без всяких к тому условий. Чтобы как-то отблагодарить ее за внимание к моей персоне, я смотрела ее бесконечные этюды, куски ролей, заученные наизусть стихи. Не знаю, был ли у нее талант. Возможно. Впрочем, возможно, что талант есть в каждом из нас. А вот упорства и стремления к цели в Лиле, молоденькой девочке из Уфы, было действительно больше, чем в любом другом. Сколько слов, придуманных другими людьми, она умудрялась запихнуть к себе в голову – одно это поражало меня до глубины души. Да если бы я выучила хотя бы четверть, мне надо было бы требовать медаль.

– Пошли, – я накинула демисезонное пальто и пошла к выходу. Лиля цацкалась со мной, как с писаной торбой. И, сколько я не пыталась отыскать на ее лице признаки недовольства, кажется, ей действительно было важно мне помочь. И ей явно не терпелось узнать, что там у меня внутри. Или кто.

Врач в поликлинике оказался высоким сухощавым мужчиной лет пятидесяти. Приятный контраст с бесконечными сварливыми тетками, не нашедшими другой работы. УЗИ – дело сложное и требующее определенных навыков. Это примерно как читать по следам в тайге. Впрочем, при большой практике все проще, а наших городских поликлиниках практики просто сколько угодно. Плюс-минус бесконечность. От нашего доктора исходила аура опыта напополам с добродушием.

– Ну-с, девушки. С чем пожаловали? – радостно полюбопытствовал он, потирая руки. Смотрел он почему-то только на Лилю. Видимо, ей больше пристало приходить на УЗИ по поводу беременности.

– Я, кажется, беременна, – вышла вперед я и сунула ему направление. Он с удивлением перевел взгляд, а потом уткнулся в бумажку.

– Кажется? – с ухмылкой оглядел меня доктор. – Что, нарушение памяти?

– Нет… просто… – я несколько растерялась. История-то у меня непростая. Прошлая беременность, обмороки, выкидыш с осложнением. Бесплодие.

– Когда был выкидыш?

– Почти полгода назад, – быстро подсчитала на пальцах я.

– Раньше аборты делали? – Господи, как же я ненавидела этот вопрос. И почему им всем так хочется это знать?

– Два раза, – угрюмо буркнула я. Сейчас мне опять будут рассказывать про совесть и про мой преклонный возраст.

– Расслабьтесь, моя дорогая. Мне же надо знать ваш анамнез, – миролюбиво добавил он. Слово «анамнез» было родным, оно меня сразу успокоило. Я в порядке, среди своих.

– А я, кстати, тоже врач. Работаю на скорой. Ну, то есть, фельдшер, – потупилась я. У нас, на нашем заводе нет большой разницы – фельдшер ты или дипломированный доктор. Клиенты и работа у нас одна. Чуть-чуть различается зарплата. Не в мою сторону, конечно. А вот ответственность одна и та же.

– Да что вы?! – восхитился доктор, меланхолично возякая по моему пузу измазанным чем-то липким датчиком. – Ну, тогда сделаем все в лучшем виде.

– Спасибо, – я обрадовалась. Впервые коллега-медик выдал такую адекватную реакцию на мою профессию. Значит, есть все-таки некое чувство солидарности. Не все потеряно. А то я уже начала бояться, что моих собратьев по терапии охватила всеобщая корпоративная ненависть.

– Не за что. Послушайте, вы точно беременны. Так что, вам ничего не кажется, моя дорогая, – радостно утешил меня он. – Но еще раз напомните, когда выкидыш у вас был?

– Примерно полгода назад, – снова начала дергаться я. Лиля крепче взяла меня за руку. – А что такое?

– Да нет, ничего. Когда, вы говорите, по-вашему, было зачатие?

– Я и не говорила. И вообще не знаю, но точно не за последние два месяца, – заверила его я.

– А! Ну, вообще… так… дайте посмотреть, – он старательно вглядывался в экран, от напряжения прикусив губу.

– Что там? – я пыталась выгнуть шею, чтобы тоже заглянуть в телевизор, по которому демонстрировалась столь интересная для меня передача. Но я, к сожалению, не гусь. И шея моя выгибается на какие-то жалкие пять-шесть сантиметров. Непростительно мало.

– Там? – улыбнулся доктор. – Ребенок, естественно. Ваш, кстати.

– Это утешает, – попыталась расслабиться я.

– Только вот… понимаете, если судить по размеру плода, то вы на четырнадцатой неделе, – растерянно показал на экран он. Лиля с интересом рассматривала туманность, мерцающую на экране.

– Так он что, переросток? – испугалась я.

– Переросток? – удивился врач. – Нет, скорее, вы перепутали что-то со сроками. А беременность в норме. Надеюсь, вы не планировали аборт. Уже поздновато. Почти все органы сформированы, сердце бьется.

– Да что вы?! – я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Надо же, чудо какое! – подпрыгнула Лиля. В-общем, из кабинета врача мы выходили в состоянии, сколоченном наполовину из блаженства, а на вторую из удивления. Четырнадцать недель? Парадокс! Как такое возможно? Это же больше трех месяцев! Я немного поскладывала и повычитала в уме и получилось, что я залетела примерно за месяц до Митиного отъезда. Забавно, что, видимо, в тот момент, когда мы с ним беседовали беседы о том, как не желаем и не может быть родителями, я уже носила под сердцем его дитя. Да, вот так сюрприз. Теперь только остается выяснить, как сам автор отнесется к своему сюрпризу. Ох, чует мое сердце, что по головке он меня за это не погладит.

Впрочем, даже просто сообщить ему о происшедшем было для меня проблемой. Отлично было бы, конечно, если бы я могла позвонить ему по телефону, предложить встретиться, а потом, сидя в хорошем кафе я долго-долго молчать и теребить крахмальную салфетку.

– Не знаю, как тебе сказать. Пожалуйста, пообещай, что не уйдешь. Что выслушаешь все до конца.

– Конечно, дорогая. Что случилось? Будешь кофе?

– Кофе? – вытаращилась бы я, всем своим видом показывая, что он ляпнул что-то несусветное.

– Ну, да. Мне, капучино, пожалуйста, – он всегда пил капучино.

– О, кофе я теперь не пью, – загадочно сообщила бы я. Правда, я его все-таки немножко пью. Каждое утро. Черт, да, я пью его также, как и раньше. Но ведь это – фантазия. А в ней я бы сидела за столиком, красивая, смущенная, не пьющая… и, что уж там экономить на мечте – некурящая.

– Что с тобой? – побледнел бы он. – Проблемы со здоровьем?

– Можно сказать и так, хотя это и не проблемы, – интриговала бы я. И только после чашки зеленого чая и кучи его нетерпения я бы призналась. – Я жду ребенка. Твоего ребенка.

– Что? Неужели?! – потрясенно переспросил бы он. Ведь это, наверное, чудо – узнать, что кто-то собирается родить ребенка – твоего ребенка. Мужчина – он как пустая смоковница. Живет, перекатываясь по жизни, бесцельно разбрасываясь собой ради каких-то бесполезных великих целей. Деньги? Резаная бумага, которая в любой момент может испариться. Слава? Величие? Жизнь, наполненная удовольствиями? Что из этого способно принести настоящее счастье? Ничего, потому что рано или поздно все кончится. И сам он – этот могущественный властелин мира – он точно исчезнет, не оставив за собой никого. И сделать с этим ни один мужчина ничего не может. Кроме одного. Чудесным образом заполучить на свои большие сильные руки маленький сверток – ребенка, которого родит любимая женщина. Ничего нет более сильного, ничто не может сделать человека более счастливым, чем доверчивый детский смех, улыбка на маленьком лице, в котором можно узнать самого себя.

– Это все здорово, но какое отношение это все имеет к Мите? Он-то уже имел этот доверчивый комочек, он-то больше не считает это самой большой удачей в жизни, – раздался неугомонный голос здравого смысла. – Не стоит обольщаться и ожидать, что разверзнутся хляби небесные Лучше держать глаза открытыми и быть готовой ко всему.

– В любом случае, я хочу родить этого ребенка. Пусть даже и для себя одной, – упрямствовала я. Пусть мне будет хуже, но только я устала бояться. Вечно бояться, что не хватит денег, что он не поддержит, что жизнь станет совершенно невыносимой. Она и так с трудом подходит под определение «сносная». Вон таракан побежал. Хуже уже не будет. Поэтому я решила, что раз бояться бессмысленно – я и не стану. Раз у меня нет никакого иного способа добраться до Мити, буду терроризировать его тетку. Я набрала ее номер телефона. После нескольких далеких гудков, показавшихся мне бесконечностью, в трубке раздался скрипучий голос.

– Алло? – я откашлялась. Смелость моя сильно уменьшилась.

– Добрый вечер. Раиса Павловна, это снова я – Маша Золотнянская.

– Добрый вечер, – она ответствовала ледяным тоном. Н-да, плохая была идея. Жалко, что нет другой, малодушно подумалось мне.

– Скажите, а вы передали Мите мой новый номер телефона?

– Если бы он спросил, я бы обязательно передала, – уклончиво послала меня она. Значит, не передала. Или он действительно не интересовался. Что ж, это вполне возможно.

– А он не спрашивал, как я тут живу? – решила идти до конца я.

– Интересно! – фыркнула бабуся. – А кто вы такая, чтобы он интересовался вашей жизнью.

– Вообще-то у нас был роман, – исчерпывающе пояснила я. Щеки у меня стали красными от возмущения и стыда. Господи, ну почему я должна оправдываться перед какой-то бабкой.

– Роман! Да у него таких романов по три штуки в год. И не думай, что если ты с ним переспала – тебе удастся сесть к нему на шею. Вот пошли женщины! Ни стыда – ни совести, – отбрила меня Раиса Павловна. Я пожалела, что тогда, в тот первый день нашего с Митей знакомства у нее действительно не было инсульта. А то я могла бы ее и не спасти.

– Даже и не собиралась. Но мне действительно очень нужно с ним поговорить. Почему вы так ко мне относитесь? Разве я сделала вам что-то плохое? – приперла ее к стенке я. Раиса Павловна на минуточку растерялась от такой моей откровенности.

– Маша, поймите. Вы Мите не нужны.

– А можно, я услышу это от него? – упиралась я.

– Зачем? – фальшиво-ласковым тоном поинтересовалась она. – Вам так хочется унижаться? Что же вы так откровенно навязываетесь. Я действительно передала бы ему ваш номер, если бы он о нем спросил. Но он не спрашивал. Вы меня понимаете?

– Нет. Это вы меня не понимаете. Как бы там ни было, мне просто нужно с ним поговорить. И все. Можете ему передать это? Даже если он не спросит вас обо мне. Даже если он вообще забыл, как меня зовут. Напомните ему, что я доктор, зовут меня Маша, и что я жду его звонка. Ладно?

– Хорошо, – растерялась она.

– Отлично, – кивнула я и поверила трубку. До этого момента я думала, что передам ему мою глобальную новость прямо через нее. Но это просто невозможно, сказать такой вредной, взбалмошной старухе о самой сокровенной моей тайне. Нет. Она не для нее.

– Значит, ты будешь ждать звонка? – нахмурилась моя Лиля, когда я рассказала ей о нашем разговоре.

– Ждать? Ты что, смеешься? Да она теперь будет молчать, как кубинский партизан! Даже если он теперь будет ее пытать, требуя открыть тайну золотого ключика, он будет твердить, что понятия не имеет, куда я делать.

– А может она тебя оговорить?

– Почему нет? – ходила из угла в угол я. – Она может все что угодно выкинуть в своем старческом маразме. Блин, а я даже представления не имею, как его найти.

– Значит, ты не сможешь узнать его мнение? – подытожила Лиля.

– Не смогу. Никак, – остановилась я. – Но, собственно, зачем мне его мнение. Что, мало, в России одиноких матерей, что ли? Я в любом случае решила рожать – и рожу, если здоровье позволит. А ему я смогу позвонить, когда он приедет. В сентябре.

– Ой, так далеко? – расстроилась она. Да, действительно, что это за дикий график. Работать по полгода. Где это видано? Но, с другой стороны, что я могу сделать? Ничего. Абсолютно. Значит, я буду гулять все лето сама. И совершенно не стану переживать. Потому что, во-первых, это бесполезно и ничего не изменит. Во-вторых, даже когда он приедет и все узнает, это ничего не изменит. А, в-третьих, мне все равно переживать будет некогда. Беременность и работа, работа и беременность. У меня внутри спит трехмесячный ребенок – благословение небес. Какое мне дело до того, кто и что обо мне думает?

В настоящее время на книжных полках томится в ожидании огромное количество литературы о том, как правильно проводить время вынашивания ребенка. В красивых переплетах запрятаны фотографии милых женщин, заснятых на разных сроках. Аккуратные округлые животики, красивая одежда, полезные советы по питанию, гимнастике и сну. Беременность шаг за шагом. Странно, но я получала невероятное удовольствие от прочтения всей этой, в общем-то, неглубокой и абсолютно немедицинской макулатуры. На садовом кольце, недалеко от Красных Ворот располагался книжный магазин, в котором мне не мешали листать красивые глянцевые страницы книжек «Стань Идеальной Мамой» или там «Девять Месяцев Счастья». Видимо, по мне уже можно был догадаться, что это не праздное любопытство. Я действительно сильно изменилась за эти три месяца моей незамеченной беременности. После похода на УЗИ я разделась дома догола и принялась рассматривать себя в Лилькином зеркале. У нее в комнате, как и положено будущей актрисе, стояло большое, почти в полный рост, переносное зеркало на подставке.

– Зачем оно тебе? – удивилась я, когда в первый раз зашла в ее закуток. Оказывается, не все комнаты в этой странной квартире был большими, шестнадцатиметровыми, как у меня. Лилина была на глаз даже меньше кухни Полины Ильиничны, метров девять то есть.

– Я же должна репетировать, – пояснила она.

– И? – не поняла тогда я.

– Ну, мне же надо видеть, какая получается мимика. Движения там, пластика.

– Надо же, как все сложно, – я была удивлена. Мне казалось, что актерство – это умение вжиться в образ. Но Лиля постоянно пыталась запомнить чужие интересные гримаски, манеру вести себя, улыбаться. И даже от меня она что-то брала.

– Ну-ка, пройдись еще. Как ты интересно сутулишься, – говорила она, и мне хотелось сразу забиться в подходящую скорлупу. Может, я в душе королева. А она – как ты интересно сутулишься. Никто не любит знать, каков он действительно в глазах окружающих. Я тоже предпочитала думать, что меня считают порывистой стройной молодой леди с точеными чертами лица и изящной шеей. Интересно сутулишься! Разве это про меня?

– И не так я сильно сутулюсь! – возмутилась я.

– Очень сильно, не сомневайся, – Лиля показала мне язык. И вот, теперь я стою перед ее зеркалом и смотрю на себя. Трусы могли бы быть и посексуальнее. Но впрочем, зачем. А вот лифчик – чистая пустая формальность. В нем же ничего нет.

– И чего мне сказали, что появилась грудь. Ничего нет, – расстроилась я. Хотя, по сравнению с тем, что было после больницы, я действительно изменилась. Как-то округлились бедра, линии тела перестали быть угловатыми. Даже цвет лица удивительно улучшился. И никаких прыщиков, как раньше перед месячными. Красота. Неужели любая беременность так красит женщину.

– Посмотрим, какая у тебя будет грудь, когда в ней появится молоко, – смешно чмокнула Лиля.

– Молоко? Какое молоко?

– А что ты так удивляешься? Для ребеночка ты будешь просто корова! – захохотала она. – Он будет тебя доить.

– Корова? Сама ты корова, – кинула в нее подушку я. Какая радость, все-таки, когда есть с кем вот так поболтать.

– Дай-ка я тебя сфотографирую, – Лиля подлетела ко мне с фотоаппаратом. – Ты счастлива?

– Я? Абсолютно, – засмеялась я. – Но если ты снимешь меня в трусах, мне придется уничтожить все улики. Это же – зрелище не для слабонервных.

– Слушай, тебе надо вести дневник беременной. Все по неделям. А потом мы с тобой тоже выпустим книгу. Как это было, – предложила Лиля.

– Ага. Огромным тиражом в два экземпляра, – усомнилась в такой дурацкой идее я. Но Лиля не отстала от меня, пока не щелкнула меня в шортах и майке (скелет с животом, на мой взгляд). Мы пошли в магазин, купили красивую толстую тетрадь в плотной негнущейся обложке.

– Ты мне еще спасибо скажешь! – пообещала она, линуя страницы. Было решено писать ежедневные короткие фразы, на злобу дня, так сказать. В конце недели писать большой монолог о том, что изменилось и как я себя чувствую.

– Может, не надо? Кому это интересно?

– Тебе, глупая. Потом будешь вспоминать. Я тебе туда тоже напишу комментарии. Взгляд со стороны. И еженедельная фотосессия!

– Ты сумасшедшая, – я констатировала простой факт.

– Садись и пиши. А я пойду и сдам флешку в проявку. У меня там фотопробы еще.

– Что писать? – занервничала я.

– Что-нибудь искреннее! – вдогонку крикнула она и исчезла. Я села над тетрадкой и задумалась. Беременность – это прекрасно, написала я на первой странице.

…«14 недель. Беременность – это прекрасно. Потому что скоро ты будешь со мной. Ты – неизвестный, но уже самый любимый. Интересно, почему я говорю «любимый»? Может – любимая? Почему-то мне так не кажется. Скоро выясним. Как пишут в умных красивых книжках, пол ребенка можно определить уже после шестнадцатой недели. Это значит, что нам надо подождать всего ничего – пару недель. Или тройку, для надежности. Но кем бы ты не оказался, я уже люблю тебя. Я не любила никого с того самого дня, как умерла мама. Твоя бабушка. Она была… я тебе потом расскажу, когда придет время. Правда, еще я любила твоего папу, но ведь это не в счет, верно, малыш? Главная моя любовь – ты. Не сомневайся и хорошенько там расти. А я тут буду думать, как сделать так, чтобы твоя жизнь была безопасной и счастливой, ладно? Может, нам тоже вернуться в Грозный? Тамара же уехала к себе? Надо будет узнать, как теперь поживают русские в Грозном. Мне страшно, но вдруг там теперь действительно безопасно? У нас с тобой ведь нет никакого другого дома»…

Глава четвертая, еще раз подчеркивающая, в каком бренном мире мы живем

Как ни странно, жизнь никак не была готова ограничиться моей беременностью, свернуться в кокон, в точку роста моего живота. Я – да, была. Реактор, запущенный глубоко в недрах моего тела вдруг стал для меня самым важным. Даже простое бульканье желудка заставляло меня остановиться и прислушаться. Все ли в порядке? Как ты, малыш? Я старательно, если не сказать, маниакально, фиксировала все происходящее с моим далеко не новым организмом. Шутка ли, в моем-то положении, в мои-то тридцать шесть лет решиться, наконец, и родить первого ребеночка. Говорят, в Америке это никакой не вопрос. В США можно начать рожать даже немного после климакса. Тамошние врачи наверняка что-нибудь придумают и как-нибудь порешат проблему за твои бабки. Клонируют яйцеклетку, если бабок много. Но мне была безумно дорога та маленькая новенькая жизнь, которую я уже успела урвать у мировой гармонии. И я носила ее со всей ответственность позднородящей матери. Утро я начинала с измерения температуры и выдавливания яблочно-морковного сока. Курила я теперь украдкой, тайком даже от самой себя. Я ощупывала голени на предмет отеков, а зубы облизывала на предмет кариеса. Ведь мой кальций теперь нашел себе гораздо лучшее применение – он строил косточки моему ребенку. Но все со мной было в порядке. Как ни странно, беременность практически никак не влияла на мое физическое состояние. Только если положительно. Я была спокойна, вплоть до медлительности и радостна вплоть до идиотизма. На работе я даже подверглась из-за этого ряду шуточек типа «наша Маша теперь бегает и улыбается, не подарить ли ей каску?». Но я не обращала внимания на дурачков.

– Машка, ты каким кремом пользуешься? – поинтересовалась Дашка Степанова, когда мы оказались с ней в смене. Она, как старший врач, подписала журналы по наркотикам, полученной медицинской технике и трезвости водителя (есть у нас и такой бред, мы лично должны с утра убедиться, что водитель за рулем – адекватен и трезв), и теперь старательно изучала мое лицо, держа меня за подбородок.

– Я мажу морду сметаной, – попыталась грубо отмазаться я. Дело в том, что я все еще не была морально готова довести до сведения работодателей (особенно Карлика), что я снова все в том же самом положении, от которого он настоятельно рекомендовал мне избавляться по мере необходимости.

– Не похоже, – недоверчиво провела пальцем по моей щеке она. Да, что и говорить, а Степанова церемонии не ценила. Может, из-за этого я всегда ее немного опасалась.

– Почему?

– От сметаны кожа жирнеет. А твоя – сухая и чистая. А главное, раньше все было по-другому.

– Все то же самое, – отвернулась в сторону я. – Просто ты раньше не всматривались.

– Не-а, – задумчиво протянула она, залезая в машину. Мы покатили на первый выезд – какая-то нестабильная стенокардия. – Все я всматривалась. И прыщи у тебя были, и краснота. Кайся, давай. Купила озоновую косметику.