– Да что ты? Я же всегда к нему относилась как к...

– Ну?

– Слушай, я тебя ни от чего не отрываю? – попыталась увернуться я от ответа.

– Ни в коем случае! А поскольку звонишь ты и счет тоже придет тебе, ты меня еще и не разоряешь, – цинично добавил Марк.

Я улыбнулась. Марк никогда не был жадным, но почему-то всегда стремился произвести именно такое впечатление.

– Я любила его, – произнесла я.

– Сама-то ты себе веришь?

– Верю, – кивнула я. – А что еще кроме любви могло нас так крепко держать вместе?

– Чувство долга, чувство вины. Страх одиночества. Выбирай сама.

Я представила, как Марк, говоря это, делает неопределенный жест рукой.

– Не-ет, любила. Просто все пошло совсем не так, как должно было.

– Ты считаешь? Знаешь, жизнь не имеет сослагательного наклонения. Если пошло так, а не иначе, значит, по-другому пойти не могло. Вот в чем проблема.

– Нет, Марк. Проблема в том, что я теперь совершенно не знаю, что мне делать. Все-таки я действительно привыкла жить с ним. И как мне теперь быть одной, не знаю. И с Мишкой. Как мне быть с ним? Ведь я даже не успеваю сама поесть, обедаю раз в три дня. А теперь что? Он будет предоставлен сам себе? Мы же не будем успевать и парой слов перемолвиться!

– Елена, прекрати паниковать! – скомандовал Марк. – Ты справишься с этим так же, как справлялась со всем остальным. Ты – такая. Ты не из тех, кто оплакивает судьбу. Ты встанешь и пойдешь дальше, потому что ты такой человек. И не станешь опускаться до жалости к себе!

– Ты правда так думаешь? – восхитилась я.

Марк всегда умел говорить так, что я начинала думать о себе в десять раз лучше, чем за минуту до этого. Действительно, если не брать в расчет то, что я сегодня позорно напилась, я получалась конфеткой.

Марк еще какое-то время убеждал меня, что все, что ни делается, – к лучшему, а потом так откровенно зевнул в трубку, что я моментально свернула нашу беседу. Надо ведь и меру знать. В конце концов, кто мне Марк, чтобы ночи напролет выслушивать мои стенания? Бывший начальник, с которым мы дружим – по Интернету в основном. Спокойной ночи, Марк.

На следующий день у меня было запланировано много дел. Работа всегда спасала меня от всевозможных дум. Когда-то я пошла работать, чтобы Андрей мог спокойно заниматься наукой. Его мозги – восьмое чудо света, я это прекрасно понимала, причем с первого курса. И если уж мне повезло оказаться рядом с таким человеком, то надо было сделать все возможное для его будущего. Тем более что тогда, в начале девяностых, его будущее было отчетливым, практически уже наступившим. Мое тоже более-менее прояснилось. Андрей корпел над кандидатской, проводя практически все время на рабочем месте – в конструкторском бюро.

А я забеременела. Трудно сказать, можно ли назвать беременность в двадцать четыре года преждевременной. Многие бы, наверное, решили, что я уже малость опоздала с первыми родами. В России всегда считалось, что чем раньше, тем лучше. Это пошло с послевоенных лет, когда рождение детей было краеугольным камнем выживания огромной страны. Потом вопрос утратил остроту.

Анна Сергеевна высказалась насчет моей беременности категорично:

– Куда вам сейчас детей? Когда ты в роддом поедешь, у него будет защита. Ну и чего он защитит, если надо будет под окнами роддома торчать и яблоки тебе возить? Делай аборт!

– Не вздумай! – отрезал Андрей.

Я и так не собиралась. Какой аборт, когда я только и видела в мечтах пройтись в белом платье по ЗАГСу под руку с будущим ученым Демидовым. Но мне было приятно, что Андрей хочет ребенка. Согласитесь, каждой женщине хочется подарить ребенка любимому мужчине.

– Имей в виду, тебе придется довольствоваться малым! Андрей должен думать о будущем, а не о том, как содержать семью! – резюмировала свекровь.

Это она сказала на нашей свадьбе. Вместо «горько». Анна Сергеевна так обожала Андрюшу, что ей даже внуки не были нужны. Хоть в это и верится с трудом.

Кстати, это был еще один гвоздь, забитый в крышку наших отношений со свекровью: я обожала Мишку – она требовала, чтобы он не орал.

У них была двухкомнатная квартира с большой лоджией на два окна, на ней мы оборудовали маленький, но удобный кабинет. Компьютерный стол, стеллаж с книгами, тумба для материалов и бумаг – все, что нужно. Лишь бы Андрей спокойно работал, пока я бьюсь с младенцем. Нет, Андрей Мишку ужасно любил. У него действительно не оставалось времени. Вопрос же обеспечения семьи пришлось решать мне. Однажды, поговорив с подружкой из института, я пришла на семейный совет и сказала:

– Моим знакомым нужен инженер для запуска и наладки компьютеров и прочего оборудования. Работа сдельная, но можно хорошо заработать.

– И что? – заняла глухую оборону свекровь. – Я же говорила, чтоб ты не смела требовать от Андрея денег.

– Я и не требую, – разозлилась я. – Я бы сама пошла. Надо же что-то делать, а то мне не на что даже курицу купить.

– Мясо вредно! – отрезала Анна Сергеевна.

Андрей оторвал взгляд от телевизора (он уже тогда умудрялся смотреть его часами, параллельно с работой или едой).

– Мам, а чем плоха идея? Пусть Ленка подработает. Заодно проветрится. А то небось засиделась дома.

– Да? А кто будет с Мишей сидеть? – удивилась Анна Сергеевна.

Я внутренне подобралась. Откровенно, я только и делала, что Бога молила об этой работе. Детские радости двадцать четыре часа в сутки – это было не мое.

– Мам, ну как же? Ты, конечно, кто ж еще?

– Я? – Анна Сергеевна чуть не задохнулась от возмущения.

– Я смогу заработать Андрею на новый принтер! И вообще, ему тоже нужны средства, чтобы спокойно работать. Он же не виноват, что сейчас так мало платят ученым.

Свекровь растерянно переводила взгляд с меня на Андрея, но тот только кивал, не отрываясь от «Новостей».

– Ты считаешь, что так будет лучше? – жалобно спросила Анна Сергеевна.

– Конечно! Для чего еще нужны бабушки? Чтобы внуков нянчить! – подытожил Андрей, допивая компот.

Таким образом, вопрос был решен. Анна Сергеевна могла сделать все, что угодно, со мной, с Мишкой, с целым светом, но отказать Андрюше – было выше ее сил.

Ради сохранения свободы я действительно практически все доходы тратила на Андрея. Принтер – для Андрея. Упаковка бумаги – для Андреевой кандидатской. Заказать учебники за границей, заказать перевод, чтобы он не тратил времени. Оплатить услуги машинистки. Одарить всех научных оппонентов шикарным коньяком. Я была готова на все. Конечно, кандидатскую он защитил блестяще.

Я ходила по опустевшему дому, вслушивалась в тишину, окружавшую меня со всех сторон. Теперь в полумраке моей красивой спальни я могла признаться себе: да, я пошла работать не ради Андрея. Я пошла работать исключительно ради себя. Столь самоотверженный подвиг во имя семьи мне был нужен больше, чем семье. Если бы я не справлялась с трудностями быта, разбивая в кровь плавники, свекровь (да и Андрей, чего уж там) простили бы и приняли меня. Трудности на благо Андрея – что может быть лучше, благороднее и нужнее! Но я как-то сразу и надолго полюбила и свою работу, и бешеный ритм этого нового, совершенно изменившегося мира.

Какое-то время я еще делала вид, что работаю, чтобы сделать легче жизнь Андрея. А потом, после всего что случилось, я стала просто работать – так, как я люблю. На износ, по полной программе. Так, как я работаю. Возможно, это было не совсем то, чего Анна Сергеевна ждала от меня. Возможно, это было не совсем то, о чем мечтал Андрей. Что ж, как правильно сказал Марк, жизнь не имеет сослагательного наклонения. Андрею, возможно, не все нравилось в моей работе. Но деньги-то он тратил с огромным удовольствием.

И между прочим, хоть я и не люблю об этом вспоминать, но ведь был у нас на тему моей работы «узкий момент». Два года назад мой муж решил вдруг расставить все точки над «i». И стал требовать от меня невозможного – покинуть страну. Но кто, спрашивается, мешал ему довести свои идеи до конца? Однако вместо этого он милостиво позволил мне подписать контракт на покупку «Ниссана». А сам просто пошел и нашел себе, как я теперь понимаю, эту Манечку. И что? Кто в этом виноват?

Глава 5

НАДЕЖНЫЙ СПОСОБ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ БЕССОННИЦЫ

Майские праздники удались на славу, включая массовый исход москвичей в пригородные халупы для изготовления горелого мяса, купленного в отделе готовых шашлыков. Никогда не понимала и не любила отдыха на природе. Вернее, не совсем так. Сам по себе отдых на природе меня притягивает, как и всех остальных – измученных авитаминозом, давками, выхлопными газами москвичей. Просто программа, которая предлагается в мае тем, у кого нет собственного вертолета и деревянного финского домика с удобствами в ста километрах от Москвы, мне не нравится совсем. У меня нет ни первого, ни второго. Но на подобных мероприятиях я уже неоднократно бывала.

Все идет примерно одинаково. Сначала мы три часа проводим в дороге, причем из этих трех часов два – на МКАДе, в очереди к забитым выездам за город. Потом, находясь уже на грани нервного срыва, мы все-таки выбираемся на шоссе, попутно выясняя, что именно на нашем лепестке выезда за город «восьмерка» стукнула в зад «Тойоту» и теперь они ждут ГИБДД, перегородив весь выезд. Водители поцеловавшихся машинок спокойно курят, обсуждая прекрасную погоду и достоинства окружающего ландшафта. На их лицах полнейшее равнодушие. Водителям все равно, что говорят в их адрес все проезжающие мимо автовладельцы.

– А кто виноват, что ГИБДД едет так долго? – пожимают плечами участники ДТП.

И их тоже можно понять, им нужны справки в страховую компанию, но традиция вождения транспорта в Москве такова, что аналогичные «восьмерки» въезжают в аналогичные «Тойоты» на каждом лепестке выезда за город. И все ждут ГИБДД. А патрульная машина ГИБДД в это время стоит на тридцатом километре каждого шоссе и ловит тех, кто несется на дачу со скоростью сто десять километров в час, ошалев от радости движения. Согласитесь, любой выбравшийся с утреннего МКАДа на майские праздники будет ехать, превышая скорость. Вот поэтому, вместо того чтобы писать справки участникам ДТП, инспекторы ловят нарушителей скоростного режима. Сюрреализм, но это происходит на каждые майские праздники.

После того как и нас закономерно остановил инспектор, потрепал нам нервы, составил протокол, взял-таки наличные вместо квитанции, выкинул протокол, пожелал приятных выходных и предупредил, что через пять километров снова будут стоять его коллеги, мы наконец сворачиваем на проселочную дорогу и въезжаем в лес. Далее мы час ищем место на опушке, на которой пока не поют песни пьяные отдыхающие. Иногда мне кажется, что на подмосковных опушках в преддверии майских праздников народ начинает кирять еще в апреле.

Но вот дело сделано, злые, уставшие и голодные мы собираем по лесу сырые дрова. Светлый образ жареного шашлыка будоражит наше воображение. Мы приносим поленья на опушку и понимаем, что забыли топор. Для углей нужны нормальные дрова, а не сухостой или хворост. Мы ломаем то, что ломается, переругиваясь и ворча на того, кто (обычно это чей-то муж) сэкономил на готовых углях. Этот кто-то защищается и выдает поистине гениальную идею – ломать толстые бревнышки, переезжая их колесом автомобиля.

– Сейчас мы все наладим, – заверяет он.

– Может, не надо?! – спрашивает хозяин машины, нервно облизывая пересохшие губы.

– Че ты боишься, это ж пара пустяков! – развивает бурную деятельность этот «герой», и через несколько минут бревно под колесом разлетается, переламываясь пополам, а в полете задевает крыло машины.

– Ай! Стоп! Остановись! – кричит хозяин, но уже поздно, и от бревна на крыле остается небольшая, но отчетливая вмятина.

– Упс, – говорит деятель и разводит руками.

Следующие три часа он извиняется перед хозяином машины, который, чтобы отвязаться, постоянно говорит: «Да ничего страшного, переживем». Но по его лицу видно, что он больше никогда даже не плюнет в сторону этого, теперь уже бывшего, друга.

Естественно, сырые дрова плохо горят, но зато отлично дымят. Пьяные мужики у соседнего мангала уже орут песни, а мы еще только вгрызаемся в полуобгоревшее мясо, мечтая о том, как бы побыстрее оказаться дома.

Конечно, иногда бывают в жизни исключения, и пикники проходят как-то иначе. Помню, как мы с Марком поехали в Покровский парк. Стоял сентябрь, все дорожки были мягко засыпаны золотыми листьями, а воздух был пронизан солнцем. Марк скоро уезжал, и от этого время летело быстрее ветра, поднимавшего в воздух листья. Мы говорили о жизни, о том, как она скоротечна и непредсказуема. И о том, как будем скучать друг о друге. А шашлыки мы купили в маленьком кафе с тентом, на котором почему-то было написано «Пивная республика». Все было просто прекрасно!

Но по большей части наши выезды на природу проходили примерно так, как описано выше. И на нашем «Ниссане» до сих пор красуется след от рикошета. Андрей после той поездки (машина была еще совсем новой) возненавидел свежий воздух и коллегу по кафедре, автора идиотской идеи.

Прошло больше месяца с тех пор, как Андрей покинул нашу квартиру. Больше месяца я не слышала о нем ни слова. Кажется, он не звонил даже Мишке. Впрочем, об этом я сына и не спрашивала, у нас и кроме этого было о чем поговорить. Вместо отдыха на природе, аккурат к майским праздникам, я узнала, что ребенок все же завалил какую-то самую главную контрольную по химии и действительно рискует остаться на второй год.

– Как же так! Ты же обещал! – Я стояла с открытым ртом, держа в руках телефонную трубку. Мишина классная руководительница обеспокоенным тоном предложила нам с ней повидаться лично, чтобы «обсудить этот вопрос, пока не поздно».

– Отстаньте вы все от меня, – пробубнил Мишка и попытался скрыться в своей комнате.

– Ну уж нет. Знаешь ли, мне второгодника только не хватало. Будешь учиться как миленький, даже если мне придется тебя запереть дома, выкинуть компьютер и лично стоять над тобой с дубиной.

– Ничего я не хочу, – огрызнулся Мишка, но покорно сел на стул.

Я несколько секунд стояла, пытаясь собраться с мыслями. Во время майских праздников я хотела поехать на кладбище, проведать маму, и, может быть, затовариться в большом супермаркете около Внуково. Цены там были так себе, обычные, на уровне «Ашана», но ассортимент – просто шикарный, а народу все же поменьше.

– Знаешь, это я скоро ничего не захочу. Где ты бродишь целыми днями? Почему Марина Анатольевна говорит, что ты почти совсем не ходишь на уроки! – Я ругала сына, а сама думала о том, как странно отразился на моей жизни уход Андрея. Значит, его нет больше месяца. За это время в нашем доме полностью кончились запасы продуктов – их всегда покупал он. Мишка почти перестал ходить в школу, а от моих вопросов только отмахивался.

– Я не хочу туда ходить. Почему я не могу сам решать, как жить дальше?! – патетически воскликнул Миша.

– Потому что тебе еще только пятнадцать и ты не понимаешь, что такое – решать, как жить.

– Конечно, ты считаешь, что сама можешь за всех все решать. А вот за себя... – неожиданно выдал деточка.

Я опешила.

– Что ты имеешь в виду?

– По-твоему, это нормально, что ты выставила на улицу папу?

– Я?! – Я обалдела от удивления. За то время, что Андрей не жил с нами, сын слова не сказал на эту тему. Но оказывается, думать-то он об этом – думал.

– А кто? Только не говори, что он сам ушел! – уперся Мишка. Ему явно не терпелось выяснить со мной отношения.

– Знаешь что, занимайся-ка своими делами, – ответила я. – А после майских (которые ты, естественно, сидишь дома и занимаешься) мы едем к тебе в школу и пробуем спасти твое будущее. И к твоему сведению, папу я не выгоняла. Он ушел сам, потому что у него другая женщина и потому что он поступил с нами просто по-свински.

– Он? – возмущенно выкатил глаза Миша. – Да ты так орала, что и слова не дала ему сказать.

– Значит, ты считаешь, что изменять, встречаться с другой женщиной – хорошо? Или, может быть, тайно содержать еще одного ребенка – это хорошо?

– Мам!

– Что мам?! – Меня несло. Я понимала, что это не совсем педагогично, но... плевала я на педагогичность, мне надо было выговориться. Еще не хватало, чтобы меня судил мой собственный сын! Пусть лучше двойки исправляет.

– Я не говорю, что папа прав. Но может, если бы вы поговорили, то помирились бы. Может, это все не так уж...

– Знаешь, давай я сама буду решать, что мне делать. Твой папа, если уж на то пошло, просто меня использовал. Жил за мой счет, да еще и на мои деньги содержал... блин. Она ж, получается, тебе сестренка! Класс! Поздравляю!

– Все ясно. И о чем после этого нам с тобой говорить?! – заорал вдруг Мишка, хлопнул дверью и заперся у себя в комнате.

Я бегала по квартире, борясь с желанием зарыдать и броситься сыну на шею. В конце концов, я не выдержала. Постучалась к Мишке и попросила прощения.

Мы рыдали в коридоре, а я пыталась в разных словах и выражениях объяснить сыну, что же именно произошло, почему я совершенно не готова простить его отца. Я объясняла Мише, но, кажется, все-таки больше самой себе. И все равно не понимала, почему так сильно ненавижу Андрея. Ведь ничего особенного он мне не сделал! Ну да, изменил. Да, родился у него еще один ребенок. Ну а я что, разве не изменяла Андрею? Ведь не в этом дело. А в чем тогда? Просто раньше я не знала, что он мне изменяет. Догадывалась, но не знала. А теперь знаю. Может, поэтому? Нет, я точно знала, что была какая-то совершенно определенная, ощутимая и весомая причина. Но какая? Эта причина скрывалась от меня за стеной каких-то других, ничего не значащих воспоминаний, лиц и разговоров.

После праздников мы с Мишкой, изрядно измотанные столь долгим общением друг с другом, поехали на заклание в школу. Было трудно сказать, кому из нас было противнее и тяжелее. Должно было быть ему. А на самом деле это мне до жути не хотелось разбираться со всеми его контрольными и долгами по биологии и литературе.

– Ваш сын совершенно ничего не читает. У нас уже все изложения по Достоевскому написали, а Миша, кажется, не открыл даже хрестоматии.

– Достоевский? Ох, я и сама его по-нормальному прочла только после института. Это же автор не для детей, они его не поймут!

– А мы объясним. И вообще, учебные планы утверждает министерство. А ваш Миша не то что роман Достоевского, а даже его краткий пересказ прочитать не может.

– Краткий пересказ Достоевского? – поразилась я. Да, видимо я действительно ужасная мать, если не интересуюсь уроками сына до такой степени. Оказывается, теперь книги читают не в оригинале, а в изложении.

– Хотя бы. – Марина Анатольевна поджала губы, поправила перекрутившуюся на талии черную шерстяную юбку и надела очки. – А посмотрите на его посещаемость. Это же катастрофа. Я бы должна была его давно отчислить.

– Ох, даже не знаю, что сказать. Мы стараемся, говорим с ним, воспитываем...

– Я знаю, что у вас сейчас с мужем не все в порядке.

– Какое это имеет значение? – вспыхнула я. Интересно, а это она откуда знает?

– Такие вещи всегда отражаются на детях. Мы, конечно, стараемся помогать Мише, но и от него требуется хотя бы желание. Мы же не можем перевести его в следующий класс, так сказать, заочно.

– Мы теперь постараемся заниматься вместе.

– Я понимаю, вы работаете. Очень загружены. Но что же делать, детей рожают не для того, чтобы потом бросить на кого-то и забыть.

– Что вы хотите сказать? – разговор нравился мне все меньше. Кажется, эта Марина Анатольевна – порядочная стерва. Может, из-за нее мой сын не хочет ходить в школу?

– И вообще, мальчику нужен не только отец, но и мать.

– У него, как видите, есть мать, – возмутилась я. – А если его отцу теперь наплевать на сына, я тут при чем? Он нас просто бросил!

– Так, разговора у нас с вами не получится. – Марина Анатольевна сняла очки и поправила челку.

Интересно, а она-то сама замужем? Я представила, как спрашиваю ее: «Вы замужем?». «Как вам не стыдно?!» – моментально покраснеет она, и станет ясно, что нет.

Конечно же, не замужем. И поэтому всегда на стороне мужчин.

Я перевела взгляд на сына.

– Миша, выйди! – приказала я.

– Ма-ам, ну зачем?!

– Выйди и подожди меня в холле, – отрезала я.

– Ну, ладно, – кивнул он и поплелся из класса.

А я подошла к Марине Анатольевне и доверительным тоном сказала:

– Дело в том, что вы правы. Я действительно переживаю сейчас не самый лучший период в жизни. Мы с мужем расстались, и мне приходится все тянуть на себе. Это непросто, но я прошу вас пойти нам навстречу. Миша – умный мальчик, просто он забылся, немного улетел в свой компьютерный мир. Я все сделаю. Не лишайте его, пожалуйста, шанса на нормальное образование. Он мечтает стать программистом. Может быть, ему никогда не понадобится эта самая биология.

– Ну я-то что могу? – задумчиво покосилась на меня Марина Анатольевна.

Я была готова со стыда провалиться сквозь землю, но все же достала из сумки конверт с деньгами и положила на стол. Я никогда не предлагала ей деньги, но сейчас мне надо было любой ценой решить Мишин вопрос.

– Может, это поможет? – выразительно посмотрела я на конверт.

Марина Анатольевна пошла пятнами.

– Что это? Уберите немедленно! Думаете, мне этого нужно? Да я просто о Мише беспокоюсь!

– Всякое беспокойство должно быть оплачено, – настойчиво продолжала я.

– Это немыслимо.

– Давайте будем считать, что это – оплата дополнительных занятий. Мишу же все равно надо подтянуть. Вот вы и решите, как и кто это сделает, – закончила я мысль. Честно говоря, я все-таки думала, что она выгонит меня из кабинета, швырнув в меня конвертом. Я буду убегать по коридору, а за мной будет лететь предательский шлейф из зеленых бумажек. А учителя будут смотреть на меня и показывать пальцем: она пыталась подкупить учителя!

– Ну... я даже не знаю.

– А я знаю. Это очень благородно, помочь нам в такой ситуации. Знаете, мне сейчас и так на стенку лезть хочется, а тут еще это. Я очень, очень вам благодарна. – Я кивала, услужливо склонившись к ее уху.

Она немного помедлила, а потом накрыла конверт классным журналом. А что ей еще оставалось делать? Не выгонять же в самом деле ребенка из школы.

– Только имейте в виду, я могу его перевести в следующий класс. Но учиться я его не смогу заставить. С вашим сыном что-то происходит, и если вы ничего не сделаете, то и деньги не помогут.

– Хорошо, спасибо. Я обязательно буду с ним заниматься. Психолога найму. Конечно, мы все сделаем.

– Лучше бы вы помирились с его отцом. Ребенку нужна нормальная, полноценная семья, – зачем-то добила меня этой прописной истиной Марина Анатольевна.

Конечно, нужна. Причем как этому, так и тому ребенку. Сейчас полноценная семья будет у Анечки, а мы с Мишкой прекрасно разберемся сами. Но в целом я была довольна. Главным вопросом на повестке дня была Мишкина школа, второй год и все такое. Значит, главный вопрос мы все-таки решили. А остальное подождет.

Впереди было лето, экзамены, к которым Миша оказался чудесным образом допущен. Мы с ним вместе по вечерам готовились, склоняясь с двух сторон над одними и теми же страницами. Я в который раз порадовалась, что в моей жизни учеба уже кончилась. Но Мише я, конечно же, об этом не сказала. Я вообще теперь старалась поменьше откровенничать с ним. Потому что и в самом деле с ним творилось что-то странное. Что именно, я сказать не могла, но это ощущалось. Наверное, ему и в самом деле не хватало отца.

А мне без Андрея было хорошо. Даже удивительно. Я стала отлично высыпаться. Ведь замужней женщине всегда что-то мешает высыпаться. Сначала мужчина, который постоянно будит ее своими требовательными ласками. Потом плачущий ребенок, не терпящий никаких промедлений и возражений. Потом будильник, который поднимает ни свет ни заря, чтобы можно было отвести ребенка в садик, а после успеть на работу. А потом снова мужчина, но уже не в жажде обладания телом жены, а просто потому, что ужасно храпит, занимает большую часть кровати или читает допоздна какую-нибудь дурацкую научную статью в американском журнале. Про космос.

Мне было очень хорошо! Лежала на свежем постельном белье, растянувшись поперек кровати и вспомнила, как впервые провела ночь с Андреем. Это было еще в институте, на шестом курсе. Почти сразу после того своеобразного признания в любви, больше похожего на команду «ко мне». Мы были у Андрея дома.

– А ты уверен, что мама не вернется?

– Она на две недели уехала к тете Полине на море.

– А вдруг она захочет тебя проведать? – сомневалась я.

Все годы учебы я слышала страшные истории про маму Андрея и про ее характер. Так что теперь хотела познакомиться с ней меньше всего.

– Значит, ей придется пережить тот факт, что я тебя люблю, – спокойно пояснил Андрей.

Я зарделась.

– Любишь?

– Ну естественно. А что я, по-твоему, делаю? – Он обнял меня и притянул к себе.

Каким же он был уверенным в себе. Ни тени сомнения на чистом, красивом и умном лице. Его жизнь была проста и понятна только для него одного и ни для кого больше. Ну, разве что немножко для меня.

– Знаешь, я все никак не могу поверить, – нарывалась я на комплименты.

– А ты поверь. Я точно знаю, лучше тебя никого для меня нет.

– И для меня.

Я завороженно смотрела на него, на то, как его губы становятся все ближе к моим. Он был самым лучшим, самым удивительным и неразгаданным из всех, кого я знала. И я гордилась правом быть его любимой, правом его любить. Лежать в его объятиях и смотреть, как он спит, прижимая меня к себе даже во сне. Мне хотелось больше никогда не спать, чтобы только не пропустить ни одной минуты от его сна. Он действительно был прекрасен в своей любви, где слова говорятся один раз и навсегда. Или вообще не произносятся вслух, а только угадываются по горящим от счастья глазам.

– Оставайся таким всегда, – тихо шептала я, боясь, что это все – сон. Вот он проснется, откроет глаза и спросит, что я тут делаю. И попросит уйти, потому что он всего лишь пошутил. Но нет, только не он. Только не он...

И действительно, не он, а я попросила его уйти. Теперь я спокойно спала, мечтая хорошенько отдохнуть перед работой. Завтра мне предстояло ехать на один подмосковный завод, где под разными предлогами срывали и саботировали интеграцию нашей системы в складских цехах. Я их прекрасно понимала, с подобной ситуацией я сталкивалась не в первый раз. Все предприятия такого рода живут за счет махинаций с запчастями, пересортицы и всякого рода недостачи. Наша система гарантировала полный тотальный контроль над поступлением, перемещением и расходованием всех материалов. От высокотехнологичных автомобильных двигателей до коробок с туалетной бумагой. Любое движение происходило только с цифровой подписью сотрудника, складские полки выдавали и принимали товары и запчасти по штрихкодам. Все автоматизировалось на радость собственникам и акционерам. Завскладами и начальники ремонтных цехов ненавидели меня всей душой. Что ж, прогресс – железная штука, перемалывающая без разбора все, что не подходило под коротенький термин «хай-тек».

Мне надо было выспаться. Завтра предстояло выслушать немало фантастических историй. Например:

барабашка украл сто бабин с оптическим кабелем, который надо было проложить по заводу;

провайдер, предоставляющий интернет-связь, стер файл, в котором были все присланные мною инструкции к программному обеспечению;

программное обеспечение не запускается, потому что все диски случайно зажевал фрезерный станок;

сервер сгорел, потому что, оказывается, ему вредно стоять под прямыми солнечными лучами. А мы-то и не догадывались!

Еще вариант – заболел кладовщик, и в ближайший месяц нет ключа от склада. За месяц хотя бы как-то набить карман ворованными запчастями, прежде чем отдаться нашей всеобщей бесконечной технологической ревизии, не смыкающей глаз ни на один день. Россия!

Да, следует признать, что я очень люблю свою работу. На ней мне никогда не приходится скучать. Много поездок, много контактов и, как следствие – много времени, отнятого у домашних дел. У нас дома, как в старом фильме, – компот консервированный, обед из полуфабрикатов. Подогреете сами. Не забудьте после помыть посуду.

Как же много, оказывается, Андрей делал, пока я была на работе! Продукты, коммунальные платежи, химчистка. А еще, например, почтовый ящик. Именно Андрей раньше проверял его. Я настолько привыкла к незаметному появлению газет на журнальном столике, что даже не задумывалась, откуда они берутся.

И вот однажды, когда я выходила из подъезда, ко мне подошла уборщица. В нашем доме была очень склочная уборщица, она же консьержка.

– Что ж вы делаете-то, ведь грязь и мусор! – патетично обратилась она ко мне.

– В смысле? – Я инстинктивно опустила глаза на ботинки. На них не было никакой грязи.

– Бумажки ваши уж не лезут совсем. Все выпадают.

– Какие бумажки? – окончательно удивилась я. И на всякий случай осмотрела свой портфель. Из него ничего не падало.

– Реклама ваша. А я что – убирай? А мне за то недоплачивают! Сами набросали, сами собирайте, – затарахтела она, надвигаясь на меня грудью.

– Что с вами? Вы хорошо себя чувствуете?

– Я разве виновата, что они лезут? У нас вечно проходной двор! – без остановки несла уборщица.

Я попыталась было спастись бегством, но ее необъятный бюст перекрыл все выходы.

– Кто лезет? Вас ограбили?

– Да эти... блин... не почтальоны, а... рекламщики, – с трудом пояснила она.

Я смутно начала догадываться, о чем идет речь. Посмотрела на почтовые ящики. Ну конечно! Из нашего ящика содержимое прямо-таки выпирало, а по полу стелились разноцветные бумажки с рекламой.

– Ай-яй-яй, – покачала я головой и принялась рыться в сумочке, безуспешно пытаясь откопать ключи от почты.

– Вот именно! – удовлетворенно кивнула консьержка и отбыла в свою будку.

Я повернула замок ящика. Лавина рекламы и каких-то бесплатных газет рухнула на пол. Поборов желание выбросить все это разом, я присела на корточки и принялась отделять «зерна» от «плевел». Квитанции в одну кучку, рекламу – в другую, письма – в третью. Хотя, как правило, они – та же реклама.

И тут из груды мусора я извлекла на свет маленькую тусклую бумажку странного цвета. Она была явно изготовлена из переработанного картона. Или из макулатуры. Такая, знаете ли, характерная желтизна.

«Извещение».

Извещение? О чем? От кого? И для кого? Для меня?

Да, для Демидовой Е.П.

Интересно, что это? На бумажке, прямо под набитой мелким шрифтом надписью «Повестка» еле читаемым почерком было размашисто написано: «Явиться в суд для подготовки к судебному разбирательству».

К судебному разбирательству?

Ничего не понимаю!..

Глава 6

НУЖЕН ПЕРЕВОДЧИК – С РУССКОГО НА РУССКИЙ

Високосные года никогда не проходят гладко. Казалось бы, что в них такого? Ведь, в сущности, это – всего лишь цифры, не более. Однако прибавь один-единственный несчастный день к февралю, как весь год все будет идти наперекосяк. Вас затапливают соседи, при этом вы не успеваете вызвать комиссию из ДЕЗа и за ремонт приходится платить из своего кармана. Да, с соседями сверху вы больше никогда не поздороваетесь, но скажите честно, вы верите, что им есть до этого хоть какое-то дело? В високосные года случаются выборы президента, что само по себе нагрузка, а уж последствия этого «выбора» никто никогда не спрогнозирует. Может, и обойдется, а может, и шандарахнет. Неизвестно. Фифти-фифти. Такая вот аналитика в России. Високосные зимы самые холодные, а лета – дождливые. Ну, впрочем, это я утрирую. Нагнетаю.

Четыре года назад, в високосную осень, умерла моя мама. Умерла тихо, по-доброму, от инсульта и, как мне кажется, от осознания того, что теперь уже я справлюсь без нее. Я тогда крутилась как белка в колесе и барабанила, как зайчик Энерджайзер, в четыре раза дольше и сильнее – мне надо было выплачивать огромные долги за новую квартиру. Мы успели прожить в ней чуть меньше года, как вдруг моя мама ушла. Быстро, всего за несколько дней, не приходя в сознание.

После ее смерти я вдруг отчетливо и как-то на клеточном уровне поняла, что человек смертен. Когда умер папа, я рыдала на мамином плече и думала, что этого не переживу. Через пару месяцев я снова беззаботно улыбалась. Молодость залечивает любые душевные травмы. Когда умерла мама – острая боль от потери преследовала меня очень долго, но так и не оставила в покое до сих пор.

Есть такой термин – экзистенциальное одиночество. Он обозначает тот вид одиночества, при котором ты можешь быть окружен каким угодно количеством людей, в том числе любящих и родных, но ты все равно понимаешь, что совершенно один в этом мире. На маминых похоронах я почувствовала это впервые.

Високосный год и на этот раз не оставил меня без сюрпризов. Поскольку моя безалаберность позволила мне больше месяца не открывать почтового ящика, то повестка, которую я совершенно случайно достала из него, оказалась датирована послезавтрашним числом.

Я в негодовании набрала мобильный номер Андрея.

– И как это понимать? Что это за суд? – спросила я мужа, с удивлением отметив в своем голосе дрожь.

– Это – развод, – после минутной паузы проговорил Андрей.

– То есть ты хочешь, чтобы мы развелись? – уточнила я.

Глупо, правда? Но одно дело – засыпать в гордом одиночестве, и совершенно другое – стать разведенной женщиной. Так далеко я в своей ненависти к Андрею еще не зашла. Хотя в целом...

– А ты хочешь, чтобы мы жили долго и счастливо? – ехидным, язвительнейшим тоном уточнил он.

Как странно, я не слышала его голоса больше месяца, но у меня опять возникло желание расцарапать ему лицо. Каким он стал невыносимым к сорока годам, уму непостижимо!

– Я хочу сказать, зачем так спешить. Разве нельзя решить все спокойно, по-взрослому?

– То есть ты бы предпочла, чтобы я просто исчез из твоей жизни и никогда больше в ней не появлялся? Извини, дорогая, но у меня другие планы.

– Это я уже поняла. Но зачем суд? Неужели нельзя развестись спокойно?

– Спокойно? Во-первых, имей в виду, что по закону нельзя развестись без суда, если есть несовершеннолетний ребенок.

– Так ты все же помнишь, что у тебя есть сын. А мне казалось, тебе это все равно. И с каких пор ты стал таким знатоком законов? Может, ты все же сменил работу? – Я сама не понимала, как так получается, но стоило нам пару минут поговорить или даже просто посидеть молча рядом, как мы начинали моментально орать друг на друга. Если эксперимент не прервать вовремя, то мы начнем швыряться посудой.

– Имей в виду, что больней, чем есть, ты мне уже не сделаешь! – зачем-то «успокоил» меня Андрей.

– Ах, я не сделаю?! Это же ты, ты меня кинул, это у тебя любовница, да еще и с ребенком! Ты что, не понимаешь, как ты отвратителен?

– Допустим. Но это ты ни черта не понимаешь. Ты сама, сама всего добилась. Теперь не жалуйся. – Кажется, градус моего бывшего тоже подкатывал к точке кипения. Значит, я еще не потеряла сноровку.

– И что же я такое сделала, чего добилась? Или тебе есть в чем меня упрекнуть?

– Ты, ты... тьфу, я не буду ничего тебе объяснять, – крикнул в сердцах Андрей.

Я зажмурилась и представила мысленно, что держу в руках нацеленный на него пистолет. Какой-нибудь большой, тяжелый, крупного калибра. Я нажимаю на курок, и Андрей, подброшенный выстрелом, отлетает к окну. Стекло со звоном разлетается, осколки сыплются на пол... Да, ничего себе фантазия!

– До встречи в суде! – выпалила я и отключила связь. Всегда любила бросать трубку первой. Это дело требует определенной сноровки, потому что заканчивать разговор надо в тот момент, когда тебе еще есть что сказать, а твоему собеседнику еще есть, что ответить. Иначе можно не успеть и самой услышать короткие гудки. Ту-ту-ту...

Я отвернулась от консьержки, которая воровато посматривала из будки, и, придав лицу равнодушное выражение, проследовала к двери, на весеннюю улицу.

Уже потом, сидя за рулем своего служебного «Форда», я кусала губы от раздражения. Значит, Андрей успел не только все понять про наш брак, но и подать в суд. Отлично. И к тому же об этом чудесном обстоятельстве теперь будет знать весь подъезд, весь дом. Да что там, весь район! У нашей уборщицы уникальные способности разносить сплетни. А она весь наш с Андрюшей разговор слышала дословно. Черт меня дернул позвонить ему из подъезда. Не могла дотянуть до машины.

Москва яростно бибикала, застряв в бесконечной пробке. С проспекта Вернадского машины стояли во всех направлениях. Иногда мне кажется, что советские времена никуда не ушли, они просто трансформировались и интегрировались в современную реальность. Совсем как наша система автоматизации. А что, и отец народа у нас есть, имеется и дефицит. Только в дефиците у нас сегодня деньги. Их почти не найти, за ними все гоняются, а отдельным личностям, с блатом и связями, они достаются почти даром. Разве не это – признаки дефицитного товара? А насчет очередей, так они тоже не исчезли – всегда в наличии. Только не в магазинах. Сегодняшние очереди покинули стены торговых центров и перекинулись на улицы, на дороги. Господи, какая очередь на третьем транспортном! Только вот непонятно, где у этой очереди конец и что дают?!

Всю эту зиму я в машине учила английский. Время – переменная величина и его вечно не хватает, чтобы решить уравнение моего дня. Хочется так много успеть, а драгоценные минуты утекают сквозь пальцы на совещания, на поиски нужных бумаг, которые Алина запихнула куда-то и забыла, на составление отчетов, на планинг. Планинг – это такая фигня, благодаря которой завтра я снова не смогу найти ни одной свободной минутки. В общем, со временем я поняла, что в условиях суровой современности единственное свободное время, принадлежащее мне безраздельно, – это то время, которое я провожу за рулем машины.

С этого момента я полюбила пробки. А что? Я человек подневольный. Солдат спит, служба идет, а бензин все равно казенный. Я начала покупать редкие музыкальные сборники и электронные книги – почитать или послушать музыку у меня получалось только в машине. А потом Марк переслал мне кучу лингафонных курсов английского для машины – я учу язык. Хотела поставить в машину телевизор, но оказалось, что дорого и очень аварийно-опасно. Да и машина все-таки не моя, нельзя ее раскурочивать и вставлять дополнительные дивайсы. А то бы я заменила кресло водителя массажным и как-нибудь изловчилась и вклинила бы маленькую гидромассажную ванну. А что? Пусть только до пояса. Садишься, включаешь газ, передачу, и бульк – пошел релакс. Не так уж абсурдно, если учесть, что современный московский автомобилист проводит в машине до четырех часов в день.

Однако сегодня ни английский, ни детективы, ни музыка не смогли помочь мне расслабиться. Из головы не шел этот дурацкий суд. Неужели я послезавтра официально стану одинокой женщиной? Значит ли это, что я буду считаться брошенной и никому не нужной? Почему, в конце концов, Андрей не мог немного подождать? Я еще не привыкла жить без мужа. Почту забываю проверять. И его, его я еще совершенно не забыла. При звуке его голоса мне хочется бросаться в атаку. Говорят, если люди друг друга разлюбили, они становятся совершенно равнодушны друг к другу. А мы – мы разве равнодушны?

– Алина, отмените на послезавтра все мои встречи. Меня не будет.

– Но вы же должны ехать в торговый дом! – раскрыла красиво накрашенные губки Алина, старательно вглядываясь в мой органайзер.

– Придется перенести, – отрезала я.

– А что случилось? – моментально отреагировала секретарша. От любопытства ее щеки разрумянились, а дышать она стала часто. Еще бы, сидеть целыми днями в приемной – тоска смертная.

– Ничего, – отвела я глаза. Только не хватало мне, чтобы прямо вот так сразу мой развод стал достоянием гласности.

– Что передать шефу?

– Шефу, Алина, я все объясню сама, – разозлилась я.

– Как скажете, – промурлыкала секретарша.

Интересно, когда она в моем присутствии чисто автоматически закатывает глаза и поводит грудью, она хотя бы помнит, что я – тоже женщина? В конце концов, если б я была мужиком, от ее прелестных округлостей могла быть какая-то польза, но я традиционно ориентирована и к тому же в секретарше хочу видеть не только элемент декора.

– Распечатай мне почту, – приказала я Алине, желая поскорее избавиться от ее присутствия. На самом деле почту я проверила еще дома. Но шефу действительно надо было что-то сказать. Его вряд ли удовлетворит мое «ничего». Во всем, что касалось обязанностей подчиненных, он был моралистом и педантом. Как и я сама. Видимо, такими нас делает система. Система автоматизации (каламбур).

Я постучала в дверь.

– Можно?

– Заходи, – радостно улыбнулся шеф. А что, я хорошо работала, а он получал все бонусы от акционеров.

– Я хотела попросить... мне нужен отгул, – с места в карьер взялась я за дело.

– Отгул? – Шеф свел брови. Отгул – неправильное слово. Из неправильного словаря.

– Да. Мне очень нужно. По семейным обстоятельствам.

– А что случилось? – заинтересовался шеф. Ну вот, давай. Скажи ему – ничего. Скажи, что тебе надо к врачу. Ага, а после этого он решит, что ты больна и тебе надо подыскивать замену.

– У меня назначен суд на послезавтра. Я не уверена, что закончу быстро...

– Суд? – вылупился шеф.

Кажется, он заподозрил неладное. Блин, вдруг он решил, что меня судят за, м-м-м, хулиганство, например?!

– Развод. Просто развожусь, ничего особенного, – поспешила я его утешить.

Шеф заметно выдохнул, с облегчением улыбнулся, а потом поспешно стер улыбку с лица и принял серьезный вид.

– Неужели? Почему? У вас же такая отличная семья! Идеальная пара.

– О, это совсем не так, – попыталась я объясниться.

Мой шеф видел Андрюшу всего несколько раз – на корпоративных торжествах, куда принято приходить с супругами. На моем дне рождения, куда я его, естественно, всегда приглашала. То есть это не совсем естественно, но так уж получилось. Сначала, когда-то, я постоянно приглашала к нам на праздники Марка. Потом он уехал, а традиция осталась. Было бы странно, согласитесь, объяснять мужу, почему прежнего руководителя он видел дома на каждом празднике, а нового я вообще не зову.

– Но Андрей – очень приятный мужчина. И тебя любит. Ты опять что-то затеяла? – Мой шеф игриво помахал пальчиком.

Да уж, у Андрюши не отнять умения производить впечатление на людей. Когда-то я и сама была от него без ума. Довольно долго. Пока он не начал пить и возвращаться домой к полуночи.

– Ну конечно! – вдруг обозлилась я. – Он мне изменил, а я что-то затеяла.

– А, ну раз так, то... – отступил шеф. Мужская солидарность – дело хорошее, но его-то хата действительно с краю.

– Так вы отпустите меня? Послезавтра.

– А что у тебя там?

– Ничего особенного, – принялась я врать. – Все можно перенести.

– Тогда конечно. Желаю удачи, – кивнул шеф.

– Спасибо, – обрадовалась я. Не рассказывать же ему, что у меня были назначены переговоры с крупным торговым домом. И потом, я же не потеряю клиента только из-за того, что перенесу переговоры.

– Елена Петровна, кстати, имейте в виду, что у меня есть очень хороший адвокат по гражданским делам.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну, вдруг. Мало ли, – пожал плечами шеф.

– Да нет, у нас просто развод. Вряд ли адвокат может что-то сделать с супружеской изменой. Мне теперь понадобится не адвокат, а брачный агент, – усмехнулась я.

Шеф шутку оценил и тоже улыбнулся. Умение держать улыбку в любой ситуации у нас очень ценится.

Московский межрайонный суд поразил меня скромностью своего убранства и бесконечной очередью в коридоре. В одиннадцать утра я явилась в указанное место, одетая соответствующим моменту образом. Строго и с достоинством. До суда оставалось еще полчаса. В нужном мне кабинете была тишина. Судья куда-то вышел, его секретарь с деловым видом прошмыгнул мимо меня, держа в руках коробку с чаем.

– Извините, я Демидова. Пришла на развод.

– Отлично, – кивнул секретарь и скрылся.

На двери в кабинет висело расписание процессов, среди которых и мой был отмечен короткой строкой. В холле не было окон, из угла в угол сновали какие-то люди с обеспокоенными лицами. На стульях сидели хорошо одетые граждане с большими кожаными портфелями. Думаю, это были адвокаты.

– Она уже здесь, – услышала я женский голос за своей спиной.

Я обернулась и увидела, как из лифта выходит мой муж, под руку с какой-то маловразумительной полноватой особой. Манечка? Это Манечка? Господи, за что мне это! Почему он изменил мне с такой, м-м-м, неинтересной особой?

– Да, я уже здесь, – холодно кивнула я и отвернулась. Неужели мне теперь придется торчать с ними в одном холле? Не хочу.

– Я пойду покурю, – коротко бросил Андрей, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Я с тобой! – пискнула Манечка.

Я хмыкнула и пожала плечами. Бегите-бегите, можете вообще скрыться навсегда. Плакать не стану.

И все-таки я не сумела сдержаться и повернулась, чтобы украдкой разглядеть Андрея. Между прочим, он выглядел не так уж плохо. Не так плохо, как должен был бы выглядеть, разводясь со мной. Мерзавец, давно надо было гнать его под зад коленом.

– По иску об утрате права пользования Кислицины явились? – громко спросил секретарь, вернувшийся из небытия. Уже без коробки с чаем. Чай, видимо, был выпит.

– Кто? – возмутилась я. На моих часах было одиннадцать с четвертью. Через пять минут должен начаться мой иск. То есть, Андреев. Наш с ним.

Дожили, разводимся в суде. Никогда бы не подумала!

– Вы Кислицина?

– Я? Нет, я Демидова!

– Хорошо, – кивнул секретарь.

Я не поняла, что именно хорошо, но дверь в кабинет закрылась. Я осталась стоять перед ней в гордом одиночестве. От нечего делать я стала снова читать расписание процессов. Оказалось, что Кислицины в расписании стоят на половину одиннадцатого. А за ними были еще одни, тоже с этим правом какого-то пользования.

– Интересно, а когда же мы? – громко возмутилась я.

Мой вопрос был услышан бабулей, сидящей около соседнего кабинета.

– Обычно по часу-полтора ждут!

– Что? – не поняла я.

– Оне задерживают. Всегда! – добавила бабуля.