Александр Дюма
Однажды, ясной холодной ночью на склоне осени 1340 года, по узкой тропинке, что вилась вдоль левого берега Рейна, ехал всадник. Час был поздний, и, судя по тому, как неизвестный путник гнал и без того взмыленного коня, можно было предположить, что за минувший день он уже проделал немалый путь и теперь стремился передохнуть хоть несколько часов в городке Обервинтер, куда он только что въехал. Однако, по-прежнему погоняя своего скакуна, путник ринулся в лабиринт узких и извилистых улочек, который, по всей видимости, был ему прекрасно знаком, и, выиграв таким образом несколько минут, вскоре появился у противоположной городской заставы, проехав городок из конца в конец. И едва за ним опустили решетку ворот, как луна, дотоле скрытая облаками, выглянула из-за туч островком чистого, ясного и мирного света среди бескрайнего моря облаков, причудливыми волнами катившегося по черным небесам. Воспользуемся этим кратким мгновением, чтобы при неверном свете ночного светила получше разглядеть незнакомца.
То был мужчина лет сорока восьми — пятидесяти, среднего роста, но широкоплечий и атлетически сложенный. Он настолько сливался со своим конем в неудержимом стремлении вперед, что оба они — конь и всадник — казались высеченными из одной глыбы камня. Похоже, по этим краям наш герой путешествовал без опаски: шлем его был приторочен к луке седла, а голову его защищал от влажного ночного воздуха лишь узкий кольчужный капюшон на суконной подкладке, который, когда шлем был на своем обычном месте, углом спадал ему на спину. Длинная и густая шевелюра всадника, чуть тронутая сединой, вполне могла защитить от ночной прохлады не хуже самого удобного головного убора — она естественными волнами обрамляла лицо рыцаря, выражавшее серьезность и невозмутимость, присущие царю зверей. Путник принадлежал к знатному роду — это было совершенно бесспорно для любого, кто хоть немного разбирался в геральдике, а в те далекие времена в этой науке знатоком был едва ли не каждый. Достаточно было взглянуть на притороченный к седлу рыцарский шлем, увенчанный графской короной, на гребне которого вздымалась чеканная десница, простирающая к небесам обнаженный меч. По другую сторону седла висел щит, украшенный гербом его владельца: три золотые звезды на алом поле, расположенные перевернутым треугольником — герб графского дома Хомбургов, одного из самых старинных и именитых родов Германии. Дабы удовлетворить законное любопытство читателя, добавим, что граф Карл, чей портрет мы сейчас набросали, возвращался из Фландрии, где, по приказу императора Людвига IV Баварского, сражался на стороне Эдуарда III Английского, полтора года назад получившего титул генерального викария Империи. Благодаря посредничеству мадам Жанны, сестры французского монарха и матери графа Геннегауского, Эдуарду удалось заключить с Филиппом Валуа перемирие сроком на год, и граф Карл обрел на время свободу.
Добравшись до небольшой деревушки Мехлем, путешественник свернул с торной дороги, которой он следовал от самого Кобленца, и пустил коня по тропинке, уходившей прямо в поля. На минуту конь и всадник скрылись из глаз, но вскоре показались уже на другой стороне оврага и продолжали путь, видно хорошо знакомый обоим. В самом деле, минут через пять конь вскинул голову и заржал, словно оповещая кого-то о своем прибытии, а затем сам прибавил ходу, так что всаднику не пришлось ни понукать его, ни пришпоривать. Вскоре они миновали деревню Годесберг, притаившуюся за рощей слева от тропинки, и, свернув с дороги, ведущей из Роландсека в Бонн, всадник снова повернул налево и направил коня к замку, высившемуся на вершине холма. Как и деревня, замок назывался Годесберг, но никто не знал, деревня ли повторяла название замка или замок заимствовал название деревни.
Если до сих пор было очевидно, что граф Карл направлялся в замок Годесберг, то теперь уже было несомненным, что он попал в самый разгар какого-то праздника. Поднимаясь по спиральной дороге, ведущей от подножия холма к главным воротам, граф видел, что окна всех фасадов замка ярко освещены и за занавесями скользят силуэты множества людей. Граф слегка нахмурился: по-видимому, ему не слишком улыбалось после долгой разлуки встречаться с близкими людьми в разгар праздничной суеты, скорее он предпочел бы обойтись без посторонних; как бы то ни было, он продолжил путь и через несколько минут въехал во двор замка.
Как мы уже сказали, в замке Годесберг был праздник, и во дворе, тесно заставленном паланкинами гостей, между верховыми лошадьми сновали оруженосцы и слуги. Едва граф Карл спешился, как целая толпа слуг и лакеев кинулась к нему, чтобы принять у него повод лошади и отвести ее в конюшню. Но рыцарь не собирался так просто расстаться со своим верным товарищем: не доверяя никому заботу о нем, он сам отвел его в отдельное стойло, где помещались лошади ландграфа Годесбергского. Слуги, несколько озадаченные подобной дерзостью, тем не менее, не решились препятствовать ему, ибо рыцарь вел себя столь уверенно, что они интуитивно почувствовали за ним право поступать так, как ему заблагорассудится.
И пока Ганс — как называл граф своего боевого коня — не был водворен в свободное стойло, пока не принесли ему подстилку из свежей соломы, не насыпали в корыто овса и не положили сена в ясли, рыцарь не уходил из конюшни. Наконец, когда все было исполнено, граф приласкал благородное животное, и конь, оторвавшись от еды, тихим ржанием отозвался на ласку хозяина. Лишь после этого рыцарь направился к парадной лестнице, не без труда прокладывая себе дорогу меж толпившихся на ней пажей и оруженосцев. Так он добрался до покоев, где в ту пору собралась вся местная знать.
У дверей парадного зала граф чуть помедлил, залюбовавшись пышным торжеством. В шумном зале, где переливались всеми цветами радуги бархатные и шелковые наряды молодых щеголей и парадные туалеты знатных дам, царило оживление, но никто среди этих блестящих вельмож и благородных дам не мог сравниться красотой с юным Отоном и хозяйкой замка Эммой. То были сын и супруга ландграфа Людвига Годесбергского, владельца замка и соратника нашего славного путешественника.
Между тем появление графа Карла не осталось незамеченным: подобно Вильгельму, представшему перед Ленорой в боевых доспехах, он явился среди разряженных гостей в полном рыцарском вооружении и его стальные латы мрачным темным пятном выделялись среди ярких шелков и бархата. Не мудрено, что взоры всех гостей обратились к нему, один только ландграф Людвиг, стоявший у противоположных дверей и погруженный в глубочайшую задумчивость, не шелохнулся, устремив взор куда-то вдаль. Зато Карл сразу узнал старого друга и, ничуть не встревожившись его видом, боковыми покоями стал пробираться в комнату, где находился ландграф. С трудом, но успешно проложив себе путь сквозь шумную толпу гостей, он добрался до дальней гостиной, в дверях которой неподвижно стоял мрачный, снедаемый какой-то думой ландграф Людвиг.
Карл вновь остановился, пытаясь понять причину этой печали, весьма странной на лице хозяина дома, казалось отдававшего всю радость гостям, оставив себе одни заботы. Затем он двинулся к ландграфу и, видя, что даже звук его шагов не может вывести друга из глубокой сосредоточенности, положил руку ему на плечо.
Вздрогнув, ландграф обернулся. Думы и помыслы его были столь далеки от действительности, что он не сразу узнал человека, явившегося к нему с открытым лицом, хотя некогда, когда тот представал перед ним даже с опущенным забралом, он безошибочно узнавал его среди всех рыцарей императорского двора. Но Карл позвал его по имени, раскрыл ему объятия, и наваждение рассеялось: Людвиг бросился обнимать своего старого соратника, словно искал на его груди забвение или спасение от мучительной боли. Порыв этот мало напоминал радостное объятие двух друзей после долгой разлуки.
Однако неожиданное появление старого друга, казалось, весьма благоприятно повлияло на мрачное настроение хозяина этого веселого празднества. Он увлек Карла на другой конец комнаты, усадил его на дубовую скамью под парчовым балдахином и сам уселся подле него, но постарался устроиться так, чтобы лицо его оставалось в тени. Взяв Карла за руку, ландграф просил его рассказать обо всем, что приключилось с ним за три долгих года, пролетевших со дня их последней встречи.
С той цветистостью и многоречивостью, что так присущи старым воинам, Карл начал свой рассказ и поведал о том, как английские, брабантские и имперские войска под предводительством самого Эдуарда III подошли под стены Камбре и осадили город, предавая все на своем пути огню и мечу; о том, как две армии сошлись под Бюиронфосом, но так и не скрестили мечей: перед самым началом битвы во французский лагерь было доставлено послание сицилийского короля, слывущего весьма искусным астрологом, в котором предсказывалось, что рок обернется против Филиппа Валуа в сражении с англичанами, если вражеским войском будет командовать король Эдуард (и впоследствии это пророчество сбылось в битве при Креси); наконец, о том, как по ходатайству и просьбе мадам Жанны де Валуа, сестры французского короля, было заключено годичное перемирие, скрепленное противоборствующими государями на Эсплешенской равнине.
Ландграф слушал это повествование молча, казалось даже со вниманием, но время от времени вставал и с явным беспокойством подходил к дверям праздничного зала. Однако всякий раз он возвращался на прежнее место, и Карл, прервав себя на мгновение, вновь продолжал свой рассказ, полагая, что такое поведение вполне пристало хозяину, которому надлежит во время празднества самому наблюдать за исполнением своих приказаний и следить за тем, чтобы гости не испытывали недостатка в удовольствиях. Но под конец ландграф, словно забыв о госте, так долго стоял в дверях, что граф Карл, которому наскучило сидеть в ожидании на дубовой скамье, также поднялся с нее и присоединился к другу. На этот раз, когда Карл подошел к двери, через которую в полутемную уединенную комнату лился поток света, ландграф услышал его шаги: не поворачивая головы, хозяин предостерегающе поднял руку. Граф Карл встал на указанное ему место, и рука ландграфа судорожно сжала плечо старого соратника.
В душе Людвига явно происходила какая-то мучительная борьба, но, сколько граф Карл ни всматривался в проносящуюся вихрем перед ним веселую толпу, он не видел ничего, что могло послужить причиной для таких терзаний. Карл, как и подобает истинному другу, обеспокоился: нельзя было не заметить, какую муку претерпевает ландграф. Однако Карл не торопился с расспросами, понимая, что первейший долг дружбы — уважительное отношение к чужим секретам, особенно если с тобой не спешат ими поделиться. Но если людей связывает подлинная искренняя приязнь, то они без слов понимают друг друга. Ландграф, оценив деликатное молчание старого соратника, тяжело вздохнул и, проведя рукой по лбу, после недолгого колебания глухо проговорил, указывая на сына:
— Карл, не кажется ли тебе, что Отон разительно похож на того молодого дворянина, который танцует теперь с его матерью?
Граф Карл содрогнулся. Эти скупые слова ошеломили его подобно молнии, что блеснула в ночном небе прямо над головой путника, заблудившегося в пустыне: лишь на мгновение небесный огонь разрывает ночной мрак, но и этого достаточно, чтобы заметить разверзшуюся впереди пропасть. Как ни любил Карл ландграфа, но сходство юноши и взрослого мужчины было столь велико, что даже понимая всю серьезность своих слов, он не мог не признать:
— В самом деле, Людвиг, они похожи, как родные братья. Чувствуя, что при этих словах его друг затрепетал всем телом, граф поспешил добавить:
— Но ведь это еще ничего не доказывает!
— Ничего, — глухо отозвался ландграф, — однако мне важно было знать твое мнение. А теперь расскажи, чем закончилась ваша кампания.
И он повел Карла к той же дубовой скамье, где началась их беседа, и более не прерывал его рассказа.
Едва граф умолк, как у боковой двери появился какой-то человек. Ландграф мгновенно вскочил со скамьи и подошел к нему. Они о чем-то переговорили, но так тихо, что Карлу не удалось разобрать ни единого слова. Однако по жестам их он понял, что ландграфу принесли какое-то чрезвычайно важное известие, и когда хозяин вновь подошел к скамье, то по его мрачному виду Карл решил: он не ошибся.
— Карл, — обратился к нему ландграф, явно не собираясь садиться, — после столь долгого путешествия ты нуждаешься скорее в отдыхе, чем в праздниках и развлечениях. Я распоряжусь, чтобы тебя проводили в твои покои. Спокойной ночи. Увидимся завтра.
Карл прекрасно понял, что ландграфу хочется побыть одному. Ни слова не говоря, он поднялся, пожал Людвигу руку и лишь напоследок пытливо заглянул в глаза другу; тот только печально улыбнулся в ответ, всем своим видом давая понять, что время для сердечных излияний еще не настало. Карл вновь пожал ему руку в знак того, что в любое время дня и ночи готов быть в его распоряжении, и удалился в комнаты, приготовленные для него в дальнем крыле замка, куда, тем не менее, долетал приглушенный праздничный гул.
Улёгшись в постель, граф некоторое время не мог уснуть: душу его томили печальные раздумья, а в ушах, как нарочно, звенела веселая праздничная музыка. Но телесная усталость поборола душевную тревогу. Мысли его стали путаться, комната поплыла перед глазами, истома навалилась на усталое тело, и наконец глаза закрылись сами собой. Рыцарь задремал, вернее, впал в состояние, возникающее на грани сна и бодрствования подобно сумеркам на стыке дня и ночи. Странное, таинственное забытье, сплетающее действительность с грезами, придает грезам яркость и полноту реальной жизни, после чего наступает покой и глубокий, крепкий сон. Рыцарь слишком давно довольствовался для отдыха лишь палаткой, где спал не снимая доспехов, и теперь с наслаждением отдыхал в хорошей постели, поэтому проснулся он поздно, когда солнце стояло уже высоко, и с изумлением обнаружил, что проспал чуть ли не до полудня. Но тут глазам Карла предстало зрелище, мгновенно воскресившее в его памяти вчерашние события и крайне его встревожившее: в кресле, склонив голову на грудь, неподвижно сидел ландграф. Казалось, он ждал пробуждения своего гостя и так глубоко задумался, что даже не заметил этого пробуждения. Несколько мгновений Карл молча наблюдал за своим другом, но, заметив две слезы, скатившиеся по впалым бледным щекам Людвига, не выдержал и, простирая к нему руки, воскликнул:
— Людвиг, во имя Неба, что случилось?
— Увы! Увы! — отвечал ландграф. — Случилось то, что у меня нет более ни жены, ни сына!
С этими словами он тяжело поднялся и, шатаясь словно пьяный, бросился в объятия Карла.
II
Дабы читатель мог разобраться в последующих событиях, нам придется сделать небольшое отступление и вернуться в прошлое.
Шестнадцать лет назад ландграф Людвиг взял в жены дочь графа Ронсдорфа, погибшего в 1316 году во время войны между Людвигом Баварским, на стороне которого сражался наш Ронсдорф, и Фридрихом Красивым Австрийским; владения графа простирались по правому берегу Рейна, включая земли, прилегающие к холмистой гряде, известной под названием Семигорье. Графиня Ронсдорф, славившаяся своим благочестием и незапятнанной репутацией, осталась вдовой с пятилетней дочерью. И после смерти мужа графиня, принадлежавшая к княжескому роду, сумела не уронить славу своего имени и двор ее по-прежнему был одним из самых блестящих в округе.
Через некоторое время после гибели графа в свите графини появилось новое лицо — молодой паж, которого вдовствующая графиня представила как сына своей покойной подруги, умершей в бедности. Мальчик был хорош собой и всего на три-четыре года старше Эммы; графиня, казалось, поступила в полном соответствии со своей репутацией добросердечной и щедрой женщины. Она по-матерински отнеслась к маленькому сироте, воспитывала его вместе с собственной дочерью, ничуть не обделяя малыша лаской и заботой, так что невозможно было отличить ее родное дитя от приемыша.
Так дети росли вместе, и многие думали, сама судьба предназначала их друг для друга, как неожиданно, к великому удивлению всей местной знати, юный граф Людвиг Годесберг — ему в ту пору было всего восемнадцать лет — обручился с десятилетней Эммой Ронсдорф, однако отец жениха, старый ландграф, и вдовствующая графиня договорились, что свадьба состоится только через пять лет, а до тех пор молодые люди будут считаться женихом и невестой.
Тем временем Эмма и Альберт росли, мальчик-паж становился прекрасным рыцарем, а девочка преображалась в прелестную девушку. С неусыпным вниманием графиня Ронсдорф следила за развитием их дружбы и с радостью убеждалась, что, как ни велика была их взаимная привязанность, она ничуть не походила на любовь. Между тем Эмме сравнялось тринадцать лет, а Альберту — восемнадцать, и сердца их, подобно бутонам розы, готовы были раскрыться при первом же дыхании юности, чего и опасалась графиня, тревожась за них обоих. К несчастью, в это самое время она заболела. Вначале была надежда, что молодость ее (а вдовствующей графине было в ту пору всего тридцать четыре года) совладает с упорным недугом.
Однако надежды эти не оправдались: болезнь оказалась смертельной. Почувствовав это, она призвала своего врача и принялась расспрашивать его настойчиво и твердо; он не смог уклониться и объявил, что человеческая наука бессильна против ее недуга и сам он уповает теперь лишь на милость Божью. Графиня приняла эту новость как подобает истинной христианке: вызвав к себе Альберта и Эмму, она велела им преклонить колена возле ее ложа и, вполголоса, призвав в свидетели самого Господа Бога, раскрыла им некую тайну, в которую никто, кроме них, не был посвящен и впоследствии. Когда у графини началась агония, люди с недоумением подметили, что не умирающая благословляла детей, а, напротив, дети благословили ее, словно заранее прощая ей на земле какое-то прегрешение, которое несомненно будет прощено на небесах. В тот же день, когда графиня раскрыла детям свою тайну, она с миром отошла в мир иной, и Эмма, которой предстояло провести еще целый год в ожидании свадьбы, отправилась на это время в Ноненвертскую обитель, воздвигнутую на одноименном острове посреди Рейна, напротив деревни Хон-неф. Альберт же оставался в Ронсдорфе и скорбел о смерти своей благодетельницы, словно потерял родную мать.
Когда истек назначенный срок и Эмме исполнилось пятнадцать лет, оказалось, что девушка, проводившая дни в слезах и молитвах на уединенном святом острове, расцвела необыкновенной красотой, подобно лилии, плавающей на поверхности озера в сиянии утренней росы. Людвиг не замедлил напомнить старому ландграфу об обязательстве, принятом вдовствующей графиней и подтвержденном ее дочерью: вот уже целый год юноша ездил на прогулку в сторону Роландсвертского холма, живописной громадой высившегося над рекой. С холма открывался вид на прекрасный остров, рассекающий воды реки подобно носу корабля. Посреди острова и стоял монастырь, здание которого сохранилось до наших дней (теперь в нем находится постоялый двор). Юный Людвиг часами нес дозор на холме, не сводя глаз с обители: его нареченная (он узнавал ее по платью послушницы, с которым ей вскоре предстояло расстаться) частенько приходила посидеть под сенью прибрежных деревьев и часами оставалась там, предаваясь раздумьям, и, как знать, быть может, мысли ее занимал тот же предмет, что не давал покоя Людвигу. Не удивительно, что юноша первым вспомнил об окончании траура и указал ландграфу, что по счастливой случайности на это самое время и была назначена его свадьба с Эммой.
Александр Дюма
Альберту исполнилось уже двадцать лет, он был серьезен не по годам, и само собой получилось, что все считали его опекуном Эммы. К нему и обратился старый ландграф с напоминанием, что Эмме пора уже сменить траурные одежды на праздничные наряды. Альберт отправился в монастырь и предупредил ее, что юный Людвиг требует исполнить обещание, данное покойной графиней Ронсдорф. Зардевшись, Эмма протянула руку Альберту и отвечала, что готова следовать за ним куда ему будет угодно. Ехать предстояло недалеко: нужно было переправиться через Рейн и проехать пару льё вдоль берега, так что Людвиг мог не волноваться — никаких задержек со свадьбой не предвиделось. И вот, через три дня после того, как Эмме исполнилось пятнадцать лет, Альберт, сопровождаемый свитой, приличествующей наследнице рода Ронсдорфов, передал ее супругу и господину — графу Людвигу Годесбергу.
Сан-Феличе
Первые два года после свадьбы, когда молодая графиня? произвела на свет сына, получившего в крещении имя Отон, пролетели в безмятежном счастье. Альберт, словно обретя новую семью, в те годы подолгу гостил в Годесберге, проводя там едва ли не столько же времени, сколько в; родовом замке Ронсдорфов, и, наконец, достиг возраста, когда мужчина благородного рода должен стать воином. Он поступил оруженосцем на службу к богемскому королю Иоанну Люксембургскому, одному из самых отважных рыцарей своего времени, и сопровождал его в поход под стены Касселя, когда Иоанн Люксембургский поспешил на помощь королю Филиппу Валуа, который явился восстановить в ленных правах графа Людовика де Креси, изгнанного из его владений простым людом Фландрии. Альберт принял участие в той битве, когда фламандцы были изрублены в куски под стенами Касселя, и, хотя то была его первая битва, сумел нанести вилланам такое сокрушительное поражение, что Иоанн Люксембургский прямо на поле битвы посвятил его в рыцари. Победа была столь неоспоримой, что сразу положила конец военной кампании, и, коль скоро Фландрия оказалась замиренной, Альберт вернулся в замок Годесберг, честолюбиво мечтая привлечь внимание Эммы золотой рыцарской цепью и шпорами.
Книга вторая
Приехав в замок, он узнал, что граф отбыл в войска императора: турки вторглись в Венгрию, и по призыву Людвига IV граф Годесберг отправился в поход вместе со своим верным соратником графом Карлом фон Хомбургом. В замке Годесберг гостю был оказан самый теплый прием, и Альберт прожил там около полугода. К концу этого срока, утомившись от бездействия и видя, что европейские государи не собираются пока начинать очередную войну, он отправился в Испанию, где Альфонс XI, король Кастилии и Леона, воевал с сарацинами. Там он совершил чудеса отваги, сражаясь с Муль эль-Мохаммедом, но получил тяжелую рану под Гранадой и был вынужден вновь вернуться в Годесберг, где на сей раз застал супруга Эммы, который к тому времени унаследовал титул и достояние старого ландграфа, скончавшегося в начале 1332 года.
LXXVIII. СУД БОЖИЙ
К тому времени маленькому Отону исполнилось пять лет; то был красивый светловолосый малыш, румяный и голубоглазый. Возвращение Альберта стало праздником для всей семьи, а особенно для мальчугана, ведь он очень любил храброго рыцаря. Альберт и Людвиг также были рады свидеться вновь; оба они сражались против неверных: один на юге, другой — на севере, оба вернулись с победой, обоим было что рассказать в долгие зимние вечера. Не удивительно, что год пролетел как один день, но к концу этого года неугомонная натура Альберта вновь повлекла его на поиски приключений: он посетил королевские дворы Англии и Франции, участвовал в войне против Шотландии, которую начал король Эдуард, сразился в поединке с Джеймсом Дугласом, затем, обратив оружие против Франции, вместе с Готье де Мони участвовал в высадке на остров Кадсан. Оказавшись вновь на континенте, он воспользовался этим обстоятельством, чтобы навестить старых друзей, и в третий раз посетил замок Годесберг, где в его отсутствие появился новый гость.
Утром 22 декабря 1798 года, то есть на другой день после только что рассказанных событий, многочисленные группы людей с первыми лучами солнца собирались перед афишами с королевским гербом, расклеенными ночью на стенах Неаполя.
То был родственник ландграфа, некий Готфрид, который, зная, что ему не приходится надеяться на богатое наследство, старался добыть богатство силой собственного оружия. Он тоже сражался с неверными, но в Святой земле. Узы кровного родства, слава, которую он обрел во время крестового похода, известная склонность к роскоши, свидетельствующая о том, что вера его была скорее напускной, нежели бескорыстной, раскрыли ему двери замка Годесберг, где он стал почетным гостем. Однако вскоре после отъезда графа Хомбурга и Альберта Готфрид задался целью сделаться совершенно незаменимым для ландграфа Людвига, и так в этом преуспел, что, когда он притворился, будто собирается уезжать, хозяин уговорил его остаться. Так Готфрид поселился в замке, но теперь уже не как гость, а на правах домочадца.
Эти объявления содержали указ, возвещавший, что князь Пиньятелли назначается наместником королевства, а генерал Макк — военным наместником.
Подчас истинная дружба не менее ревнива, чем любовь. И вот — заблуждался Альберт или нет, — но в следующий приезд ему показалось, будто Людвиг принимает его холоднее, чем обычно. Альберт пожаловался Эмме на необъяснимую холодность ландграфа, а она в ответ стала сетовать на то, что муж переменился и к ней. Альберт погостил в Годесберге всего две недели, а затем, сославшись на то, что в Ронсдорфе нужно провести кое-какой ремонт, за которым ему непременно нужно приглядеть, уехал из замка. Переправившись через реку и небольшое ущелье, отделявшие владения ландграфа от Ронсдорфа, он оказался дома.
Король обещал вернуться из Сицилии с мощным подкреплением. Страшная истина открылась наконец неаполитанцам: король, по обыкновению трусливый, покинул свой народ, как прежде оставил армию. Только на этот раз, спасаясь бегством, он ограбил столицу, увезя с собой все шедевры искусства, собранные в течение века, и все деньги, какие он нашел в казне.
Две недели спустя Альберт получил весточку от Эммы. Она окончательно перестала что-либо понимать в характере мужа: прежде он всегда был нежен, мягок и доброжелателен, а теперь сделался вдруг подозрительным и мрачным. Даже юному Отону не раз приходилось сносить от отца неожиданные вспышки гнева, чего раньше никогда не случалось, и это было тем обиднее и тяжелее для Отона и его матери, что в самом недавнем прошлом Людвиг выказывал им много ласки, любви и внимания. К тому же, по мере того как ландграф отдалялся от жены и сына, он все более сближался с Готфридом, словно перенося на чужого человека ту привязанность, какой уже не питал к близким.
Народ в отчаянии бросился к гавани. Суда английской флотилии, удерживаемые встречным ветром, еще стояли на рейде. По вымпелу, развевающемуся на мачте, можно было узнать судно, на котором находился король. Как мы уже говорили, это был «Авангард».
Альберт от всего сердца жалел ландграфа, вредившего самому себе хуже злейшего врага. Господь даровал ему радость и блаженство, но Людвиг, словно опасаясь, что пламень счастья дотла сожжет ему душу, своими руками рушил свой семейный очаг. Так оно и продолжалось, пока ландграф не прислал Альберту приглашение на праздник шестнадцатилетия Отона, на который съехалась вся местная знать.
К четырем часам утра, как и предполагал граф фон Турн, ветер действительно немного утих и море стало спокойнее. Проведя ночь в доме смотрителя гавани, где невозможно было даже обогреться, беглецы снова пустились в путь и с трудом достигли флагманского судна.
Празднество это (о нем мы уже рассказывали) являло собой странное зрелище: гости веселились, а хозяин пребывал в глубокой печали, но на то была особая причина: в самом начале праздника Готфрид обратил внимание ландграфа на сходство Отона и Альберта, притворившись, будто сам впервые его заметил. В самом деле, если не считать того, что один так и светился юношеской свежестью, а другого иссушило безжалостное солнце Испании, они были разительно похожи: светловолосые, голубоглазые, они походили друг на друга каждой черточкой — а уж это самый верный признак кровного родства, который никогда не остается незамеченным. Это открытие поразило ландграфа точно удар кинжала: уже давно, по навету Готфрида, он сомневался в чистоте уз, связывающих Эмму и Альберта, но при мысли, что эти греховные отношения существовали еще до свадьбы и что Отон, которого он так любил, был плодом противозаконной связи — а это, казалось бы, подтверждалось невероятным сходством его сына с Альбертом, — сердце ландграфа обливалось кровью, он почти обезумел. В это время, как уже говорилось, и прибыл граф Карл, и мы видели, что, не в силах солгать, он еще более усугубил страдания своего друга.
Дело в том, что вестник, с которым ландграф столь таинственно разговаривал в маленькой гостиной, был не кто иной, как Готфрид, своим появлением в Годесберге вызвавший некогда первые недоразумения, омрачившие счастье молодой четы. Теперь Готфрид, ссылаясь на подслушанный обрывок разговора, сообщил ландграфу, что Эмма назначила свидание Альберту, который той же ночью собирался уехать в Италию, где ему предстояло принять командование над одним из отрядов войск, посланных в те края императором. Проверить это было легко, поскольку свидание было назначено у боковых ворот замка и Эмме предстояло пройти через весь сад, чтобы попасть на условленное место.
Юные принцессы проголодались и поужинали солеными анчоусами с черствым хлебом, запивая их водой. Принцесса Антония, младшая из дочерей королевы, упомянула об этом в своем дневнике 1, который лежит сейчас у нас перед глазами, и описала страх свой и своих августейших родителей, пережитый ими в ту ужасную ночь.
Стоит лишь зародиться подозрению, как человек против своей воли все больше подпадает под его власть. Так можно ли удивляться, что ландграф, стремясь любой ценой узнать истину, подавил в себе природное, чисто инстинктивное отвращение, которое каждый порядочный человек испытывает к ремеслу соглядатая; вместе с Готфридом он удалился к себе в комнату и, приоткрыв окно, стал с волнением ожидать последнего доказательства, чтобы затем принять окончательное решение, на что до сих пор у него не хватало духа. Готфрид не ошибся: около четырех часов утра Эмма спустилась с крыльца, крадучись, прошла через сад и исчезла в тени деревьев, скрывавших ворота. Минут через десять она вернулась на крыльцо в сопровождении Альберта, поддерживавшего ее под руку. При свете луны ландграф увидел, что они расцеловались, и при этом, как ему показалось, супруга его обливалась слезами. Похоже, она и в самом деле оплакивала разлуку с любовником.
Хотя море все еще гневно бурлило и в гавани было небезопасно, архиепископ Неаполитанский, бароны, магистраты и посланцы от народа разместились в лодках, за большие деньги договорившись с наиболее отважными гребцами, чтобы те доставили их к королевскому судну: они хотели умолять короля вернуться в Неаполь, обещая ему защищать город до последнего карлино, до последней капли крови.
Теперь, когда все сомнения ландграфа рассеялись, он решил изгнать из дома преступную супругу и ее сына — плод недостойной любви. Он вручил Готфриду письмо, в котором Эмме повелевалось следовать за подателем сего послания, а начальник стражи получил распоряжение схватить Отона и на рассвете отвезти его в аббатство Кирберг, недалеко от Кёльна. Отныне вместо славного военного поприща уделом его станет тесная монашеская келья.
Но король согласился принять одного лишь архиепископа монсиньора Капече Дзурло, который, несмотря на горячие просьбы, сумел добиться от короля только одной фразы:
Приказ был выполнен, и к тому времени, когда проснулся граф Карл, графиню и Отона уже час как увезли из замка: мать отправили в монастырь Ноненверт, сына — в аббатство Кирберг. Как мы уже говорили, граф Карл, пробудившись, увидел, что старый друг сидит у его постели в мрачном оцепенении, всем своим видом напоминая разбитый молнией дуб с переломанными ветвями и сбитыми ураганом листьями.
— Я доверяюсь морю, потому что земля меня предала. Среди множества лодок была одна, несущая одинокого пассажира. Этот человек, весь в черном, сидел, опустив голову на руки; время от времени он приподнимал бледное лицо и устремлял растерянный взгляд в сторону корабля, служившего убежищем королю, как бы соразмеряя разделявшее их расстояние.
Хомбург внимательно и сочувственно выслушал рассказ Людвига о событиях минувшей ночи. Затем, даже не пытаясь утешить несчастного мужа и отца, он проговорил:
Королевское судно, как мы говорили, было окружено лодками, но этой лодке с единственным пассажиром все уступали дорогу, так что перед ней возникало подобие коридора.
— Готов ли ты довериться мне?
Однако нетрудно было заметить, что не излишняя почтительность, а, напротив, глубокое отвращение было тому причиной.
— Да, — отвечал ландграф, — но что ты можешь сделать?
Лодка с одиноким пассажиром приблизилась к нижней ступеньке трапа, спускавшегося с корабля. Там стоял часовой в форме английского флота, имевший приказ никого не пускать на борт.
— Это моя забота, — отозвался граф Карл.
Обняв друга, он оделся, опоясался мечом и вышел из комнаты. Спустившись в конюшню, он собственноручно оседлал своего верного Ганса и направил его по огибавшей холм дороге. Но, если накануне он нетерпеливо погонял коня, пребывая в самом радужном расположении духа, то теперь скакун его уныло плелся шагом.
Но человек настойчиво просил, чтобы ему даровали милость, в которой отказывали другим. Его упорство привлекло внимание одного из офицеров.
Достигнув подножия холма, Карл свернул на дорогу к Роландсеку. Глубоко задумавшись, рыцарь по-прежнему ехал медленно, а потом и вовсе отпустил поводья, предоставив коню полную свободу. Вскоре дорога спустилась в небольшой овраг, в глубине которого виднелась часовенка, где молился какой-то священник. Карл огляделся по сторонам и, видимо решив, что именно это место ему нужно, придержал коня. Сотворив молитву, священник поднялся с колен и собрался было уйти, но Карл остановил его и принялся расспрашивать, нет ли другой дороги, ведущей из замка в монастырь. В ответ на заверения, что иной дороги нет, Карл попросил священника задержаться, пояснив, что в самом скором времени некоему человеку, вероятно, потребуется его пастырская помощь. Старый рыцарь говорил так спокойно, что священник ни на минуту не усомнился в его словах и, даже не спросив имени обреченного, стал молиться за человека, которому предстояло расстаться с жизнью.
— Сударь, — крикнул тот, кому отказали в просьбе позволить ему взойти на корабль, — не будете ли вы так добры передать ее величеству королеве, что маркиз Ванни просит о чести быть принятым на несколько минут!
Ропот возмущения поднялся со всех лодок.
Граф Карл являл собой тип старинного рыцарства, уже исчезнувшего в пятнадцатом веке. Фруассар пишет об этой особой породе людей с той любовью, какую антиквар питает к осколкам былых веков. Этим бесстрашным воителям было свойственно во всем полагаться на силу своего меча и промысел Божий, и души их не знали ни сомнений, ни колебаний. А сейчас дело заключалось в том, что рассказ ландграфа возбудил в душе Карла подозрения относительно истинных намерений Готфрида и по зрелом размышлении подозрения превратились в уверенность, ведь, кроме этого зловещего советчика, никто никогда не сомневался ни в любви Эммы к мужу, ни в ее супружеской верности. Граф Карл был другом ландграфу Людвигу, но в той же мере он был другом и Альберту Ронсдорфу. Честь друзей была дорога ему не меньше, чем собственная, и потому он решил смыть темное пятно клеветы с их честных имен. Придя к такому решению, граф, никому ничего не сказав, задумал подстеречь клеветника по дороге в монастырь; злодею предстояло либо признаться в совершенной подлости, либо поплатиться жизнью, и ради этого граф готов был сражаться до конца.
Опустив забрало, он остановил Ганса посреди дороги, где они в полной неподвижности простояли около часа, напоминая конную статую. Наконец на спуске в овраг показался рыцарь в полном вооружении. Увидев, что дорога перекрыта, он придержал было коня, но, убедившись, что это не засада, а всего лишь рыцарь-одиночка, слегка пригнулся к луке седла, дернул за рукоять меча, дабы проверить, легко ли он выйдет из ножен, и продолжил путь. Приблизившись к Карлу и убедившись, что тот не собирается уступать ему дорогу, он остановился.
Если король и королева, только что отказав в приеме магистратам, баронам и выборным от народа, примут Ванни, это будет оскорблением для всех.
— Мессир рыцарь, — проговорил он, — разве вы хозяин здешних мест и решили, перекрыв дорогу, никого не пропускать?
— Вовсе нет, мессир, — отвечал Карл, — я не пропущу лишь одного — труса и предателя, с которым я посчитаюсь за его подлость и низость.
Офицер передал просьбу Нельсону, и тот, знавший фискального прокурора, по крайней мере, по имени и осведомленный об отвратительных услугах, оказанных королевской власти этим чиновником, передал королеве эту просьбу.
— В таком случае, поскольку меня касаться это не может, — отозвался Готфрид, — прошу вас подать лошадь вправо или влево, чтобы мы могли разъехаться достойно, как подобает людям нашего ранга.
— Ошибаетесь, мессир, — так же спокойно возразил ему граф Карл, — только вас это и касается. Ни один благородный и честный рыцарь не уступит дорогу низкому клеветнику.
Через минуту офицер снова подошел к трапу и крикнул по-английски:
В это мгновение священник кинулся к двум воинам и встал между ними.
— Королева больна и не может никого принять. Ванни, не понимавший по-английски или делавший вид, что не понимает, продолжал цепляться за трап, от которого караульный снова и снова его отталкивал.
— Братья, — воскликнул он, — неужели вы решитесь на смертоубийство?
Подошел другой офицер и повторил ему отказ на ломаном итальянском.
— Вы ошибаетесь, мессир священник, — ответил граф Карл, — этот человек вовсе не брат мне и я не ищу его смерти. Если он сознается, что оклеветал супругу ландграфа Людвига Годесбергского, я не стану препятствовать ему: пускай себе едет на покаяние куда ему будет угодно.
— Тогда попросите короля! — крикнул Ванни. — Не может быть, чтобы король, которому я так преданно служил, отказался меня выслушать!
— Хорошенькое доказательство невиновности графини, — насмешливо отозвался Готфрид, вообразивший, что перед ним Альберт, — сам же любовник и выступает в ее защиту!
Офицеры стали советоваться, как им поступить, но в эту минуту на палубе появился Фердинанд, провожавший архиепископа.
— Ошибаетесь, — промолвил рыцарь, покачав головой, но не поднимая забрала, — я не тот, за кого вы меня принимаете, я граф Карл фон Хомбург. Вы ненавистны мне как всякий предатель, я презираю вас как всякого клеветника. Признайтесь, что вы солгали — больше мне от вас ничего не нужно.
— Государь, государь, — вскричал Ванни, завидя короля, — это я! Я, ваш верный слуга!
— Эта история касается лишь меня и Господа Бога! — со смехом воскликнул Готфрид.
Король, не отвечая Ванни, поцеловал руку архиепископу. Архиепископ спустился по трапу и, поравнявшись с Ванни, отстранился, стараясь не коснуться его даже своей одеждой.
— Так пусть Всевышний и рассудит нас! — вскричал Карл, изготовившись к бою.
Это проявление отвращения, в котором было столь мало христианского, было замечено людьми в лодках, встретившими его гулом одобрения.
— Да будет так, — пробормотал Готфрид, опуская забрало и выхватив меч. Священник принялся молиться.
Король мгновенно уловил это настроение и решил извлечь из него пользу для себя.
Готфрид был отважным ратником и не раз доказывал свое мужество в Палестине. Но там он сражался во имя Господа, а не против него. И потому, хотя бой был долгим и жестоким, хотя Готфрид, прекрасно владевший мечом, бился яростно и отважно, он не мог совладать с Карлом, которому сознание своей правоты придавало силу; вскоре Готфрид рухнул, пронзенный ударом меча в грудь: панцирь не спас его от рокового клинка. Лошадь Готфрида, испуганная падением своего хозяина, кинулась прочь и вскоре исчезла за краем оврага.
Это было еще одной низостью, но Фердинанд уже перестал считаться с такими вещами.
— Святой отец, — спокойно обратился граф Карл к дрожавшему от ужаса священнику, — полагаю, у вас совсем немного времени, исполните же свой священный долг. Я предупреждал, что вам придется выслушать исповедь умирающего, так торопитесь же ее принять.
— Государь, — повторил Ванни, обнажив голову и простирая к королю руки, — это я!
Промолвив эти слова, граф вложил меч в ножны и замер.
— Кто это «я»? — спросил король гнусавым голосом, каким он обычно произносил свои плоские шутки, что придавало ему сходство с пульчинеллой.
— Я, маркиз Ванни.
Когда священник подошел к умирающему, тот было привстал, опираясь на руку и колено, но так и не смог подняться на ноги. Священник снял с него шлем: на бледном лице рыцаря алели окровавленные губы. Карл с тревогой подумал было, что раненый не сможет говорить, но он ошибся: Готфрид сел, и священник, опустившись подле него на колени, выслушал тихую прерывающуюся исповедь умирающего. При последних словах Готфрид, почувствовав, что конец его близок, поднялся на колени, опершись на плечо священника, и воздел руки к небесам, повторяя: «Господи, Боже мой, прости меня!» Но едва он хотел произнести эти слова в третий раз, как испустил глубокий вздох и упал бездыханным. Он был мертв.
— Я вас не знаю, — отвечал король.
— Святой отец, — обратился граф Карл к священнику, — получили ли вы разрешение огласить только что услышанную вами исповедь?
— Государь! — вскричал Ванни. — Вы не узнаете своего фискального прокурора, докладчика Государственной джунты?
— Да, получил, — отвечал священник, — но лишь одному человеку: ландграфу Годесбергскому.
— Ах, да! Так это вы говорили, что спокойствие в королевстве установится не раньше, чем будут арестованы все аристократы, все бароны, все магистраты и, наконец, все якобинцы? Это вы требовали казни тридцати двух человек и хотели подвергнуть пыткам Медичи, Кассано и Теодоро Монтичелли?
— Так садитесь на моего Ганса, — предложил ему Карл, соскакивая с коня, — и отправимся к нему.
Пот выступил на лбу Ванни.
— Что вы такое делаете, брат мой? — удивился священник, не привыкший путешествовать столь роскошным способом.
— Государь! — пролепетал он.
— Садитесь, садитесь, святой отец, — настаивал граф, — никто не посмеет сказать, что такой несчастный грешник, как я, едет верхом, когда слуга Божий идет пешком.
— Да, — продолжал король, — я знаю вас, но только по имени. Я никогда не имел с вами никаких дел, или, лучше сказать, вы никогда не имели никаких дел со мной. Давал ли я вам когда-нибудь лично хоть один приказ?
С этими словами он помог священнику подняться в седло и, как ни сопротивлялся смиренный всадник, под уздцы повел скакуна к замку Годесберг. Добравшись туда, Карл, против обыкновения, доверил Ганса слугам и повел священника к ландграфу, по-прежнему сидевшему в том же кресле в той же комнате, хотя со времени отъезда Карла прошло уже семь часов. Заслышав шум шагов, ландграф поднял бледное лицо и с недоумением устремил свой взор на гостей.
— Нет, государь, это правда, — ответил Ванни, качая головой. — Все сделанное мною совершалось по приказанию королевы.
— Брат! — обратился к нему Карл. — Этот достойный слуга Божий перескажет тебе исповедь, принятую им только что in extremis 1.
— Что ж, в таком случае, если у вас есть какая-то просьба, просите королеву, а не меня.
— Кто же умер? — вскричал ландграф, побледнев еще более.
— Государь, я уже обращался к королеве.
— Готфрид, — отвечал рыцарь.
— Прекрасно! — сказал король, который видел, как был одобрен всеми его ответ, и, ценою неблагодарности хоть на минуту восстанавливая свой утраченный авторитет, вместо того чтобы оборвать разговор, старался его затянуть. — И что же?
— Но кто убил его? — прошептал ландграф.
— Я, — ответил Карл и спокойно вышел из комнаты, притворив за собой дверь и оставив ландграфа наедине со священником.
— Королева отказалась принять меня, государь.
Вот что поведал священник ландграфу.
— Гм, это печально для вас, мой бедный маркиз! Но подобно тому как я не одобрял королеву, когда она вас принимала, так не могу не одобрить ее теперь, когда она вас не приняла.
В Палестине Готфрид познакомился с одним немецким рыцарем родом из-под Кёльна. Звали рыцаря Эрнест фон Хунинген. То был человек суровый и строгий. В Мальтийском ордене, куда он вступил пятнадцать лет назад, он славился своей горячей верой, честностью и отвагой.
— Государь! — взмолился Ванни с отчаянием человека, потерпевшего кораблекрушение и чувствующего, что последний обломок, за который он цеплялся в надежде спасти свою жизнь, выскальзывает из его рук. — Государь, вы хорошо знаете, что после услуг, оказанных мною вашему правительству, я не могу оставаться в Неаполе… Отказать мне в убежище, которое я прошу у вас на одном из судов английского флота, — значит осудить меня на смерть: якобинцы повесят меня!
В Сен-Жан-д\'Акре, где оба они сражались бок о бок, Эрнест был смертельно ранен. Готфрид, увидев, что он рухнул наземь, вынес его с поля боя, а сам вновь ринулся на врага.
— Что ж! Признайтесь, вы это вполне заслужили!
Когда битва закончилась, Готфрид вернулся к себе в палатку, чтобы переодеться, но едва он переступил порог, как за ним прислали от мессира Эрнеста фон Хунингена: тот чувствовал, что смерть близка, и непременно хотел повидать Готфрида.
— О государь, государь! В довершение несчастий ваше величество покидает меня!
Тот поспешил на зов и застал раненого в сильнейшей лихорадке (она вскоре и погубила его). Эрнест, понимая, что наступает его смертный час, попросил друга об одной услуге.
— Мое величество, дорогой маркиз, имеет здесь не больше власти, чем в Неаполе. Подлинное величество — и вы это хорошо знаете — королева! Королева царствует. Я же, я занимаюсь охотой и забавляюсь — но не в данную минуту, прошу вас поверить! Это королева, а не я призвала Макка и назначила его главнокомандующим, это она вела войну, это она решила ехать на Сицилию. Всем известно, что я хотел остаться в Неаполе. Уладьте с королевой. А я ничего не могу сделать для вас.
В молодости, когда ему исполнилось двадцать лет, он полюбил одну молодую девушку, и чувство его не осталось безответным. Но в семье он был самым младшим ребенком, у него не было ни титула, ни состояния, и потому ему не удалось получить ее в жены. В отчаянии влюбленные забыли, что им не суждено стать супругами, и от их любви родился сын, которому не дано было носить ни имени отца, ни имени матери.
Ванни в отчаянии схватился за голову.
Через некоторое время родители девушки принудили ее выйти замуж за знатного и богатого вельможу. Эрнест тем временем уехал. Добравшись до Мальты, он задержался там ровно настолько, чтобы успеть принять посвящение в рыцари Мальтийского ордена, и с тех пор сражался в Палестине. Господь вознаградил его отвагу: прожив жизнь в святости, Эрнест удостоился мученической кончины.
— Ну, если на то пошло, могу дать вам один совет, — произнес король. Ванни поднял голову: луч надежды скользнул по его мертвенно-бледному лицу.
Эрнест передал Готфриду документ, передававший все его имущество сыну Альберту, всего на сумму около шестидесяти тысяч флоринов. Мать Альберта скончалась шесть лет назад, и потому рыцарь счел возможным открыть ее истинное имя, дабы облегчить поиски наследника. Матерью Альберта была графиня Ронсдорф.
— Я могу дать вам совет попытать счастья на «Минерве». Там герцог Калабрийский со своим двором. Попросите адмирала Караччоло взять вас. Что до меня, дорогой маркиз, то примите мои наилучшие пожелания. Счастливого пути!
Готфрид вернулся в Германию, намереваясь исполнить последнюю волю друга. Но, приехав в замок своего родственника ландграфа и узнав о том, как обстояли там дела, он тут же сообразил, какую выгоду можно извлечь из тайны, обладателем которой он оказался. У ландграфа не было других детей, кроме сына, и если бы удалось удалить Отона и Эмму, Готфрид мог стать единственным наследником графа.
И король заключил свою речь, издав губами комичный звук, до удивления напоминавший тот трубный глас, что изобразил из зада дьявол, о котором рассказывает Данте.
Мы уже видели, как он преуспел в своем замысле, пока не встретил в Роландсвертском овраге графа Карла фон Хомбурга.
Раздались отдельные взрывы смеха, несмотря на серьезность положения; послышались отдельные возгласы: «Да здравствует король!» Вслед же отплывающему Ванни понеслись дружные свистки и улюлюканье.
— Карл! Карл! — вскричал ландграф, бросаясь как безумный в коридор, где его ждал верный боевой товарищ. — Карл! Он был ей не любовником: он был ей братом!
И ландграф тут же распорядился вернуть в Годесберг Эмму и Отона, послав с этой целью двух гонцов — одного вверх по течению Рейна, другого вниз по реке.
Сколь мало шансов на успех ни заключалось в совете короля, это была последняя надежда. Ванни ухватился за нее и дал приказ грести к фрегату «Минерва», который грациозно покачивался на волнах в стороне от английской эскадры; флаг на грот-мачте указывал, что на борту фрегата находится наследный принц.
Первый из них вернулся той же ночью. Эмма, столь давно страдающая и накануне столь тяжко оскорбленная, просила разрешения окончить свои дни в монастыре, где прошла ее юность, и грозила воспользоваться правом неприкосновенности святой обители, если муж не посчитается с ее желанием.
Три человека, поднявшись на ют, через подзорные трубы наблюдали за сценой, только что нами описанной. Это были наследный принц, адмирал Караччоло и кавалер Сан Феличе, чья подзорная труба, надо сказать, чаще поворачивалась в сторону Мерджеллины, где находился Дом-под-пальмой, чем в сторону Сорренто, по направлению к которому на якоре стоял «Авангард». Наследный принц заметил, что гребцы повернули лодку к «Минерве», и, так как он видел, что ее пассажир долго разговаривал с королем, с особенным вниманием стал вглядываться через подзорную трубу в этого человека.
На рассвете возвратился второй гонец; вместе с ним в замок пришел вооруженный отряд, который должен был доставить Отона в Кирберг. Но Отона с ними не было: ночью, когда отряд спускался вниз по реке, Отон, прекрасно знавший, куда и зачем его везут, воспользовавшись минутой, пока внимание экипажа было приковано к маневрам барки на стремнине, бросился в воду и исчез.
Вдруг он узнал его и воскликнул:
III
— Это маркиз Ванни, фискальный прокурор!
— Что надо от нас этому негодяю? — нахмурив брови, проворчал Караччоло.
Однако беды ландграфа были не так велики, как ему казалось. Отон бросился в пучину, желая не смерти, а свободы. Юноша вырос на берегу реки, и древний седой Рейн был для него другом, с которым он слишком часто мерился силами, чтобы его бояться. Итак, он нырнул как можно глубже и плыл под водой, пока хватило дыхания, а когда вынырнул, чтобы перевести дух, барка была уже очень далеко и приставленные к нему воины, не увидев беглеца в беспросветной темноте, решили, что река стала ему могилой.
Потом, вспомнив вдруг, что Ванни оказывал услуги королеве, он добавил, смеясь:
Отон быстро добрался до берега. Ночь была холодной, а он весь вымок и нуждался в тепле очага и ночлеге. Посему он постучался в первое же освещенное окошко и назвался заблудившимся путником. Шел проливной дождь, так что его мокрая одежда не вызвала никаких подозрений и хозяева приняли гостя с истинно немецким радушием и без лишних расспросов.
— Простите, ваше высочество, вам известно, что моряки и судьи носят разные мундиры. Быть может, мое предубеждение делает меня несправедливым.
На рассвете следующего дня он двинулся в Кёльн. День был воскресный, и, когда юноша вошел в город, колокола звонили к мессе, а горожане стекались к церкви. Смешавшись с толпой, туда же направился и Отон: ему было о ком помолиться. Во-первых, об отце, который из-за страшного заблуждения потерял всех близких. Во-вторых, о матери, томившейся теперь в монастыре… Наконец, о себе самом — свободу он себе вернул, но, прожив все свои годы в отцовском замке, теперь оказался совершенно беззащитным в огромном неведомом мире. Итак, Отон молился, спрятавшись за колонной: Годесберг был совсем недалеко, и дворяне, еще вчера пировавшие там, могли узнать юношу, не говоря уже о самом архиепископе Кёльнском, мессире Вальране Юлихском, числившемся среди старинных и вернейших друзей ландграфа Людвига.
— Речь идет не о предубеждении, дорогой адмирал. Речь идет о совести, — отвечал принц Франческо. — Мне все понятно. Ванни боится оставаться в Неаполе, он хочет бежать с нами. Он просил короля принять его на «Авангард», король отказал. Теперь этот несчастный направляется к нам.
— Каково мнение вашего высочества относительно этого человека? — спросил Караччоло.
Сотворив молитву, Отон решился оглядеться по сторонам и с удивлением обнаружил среди прихожан множество иноземных лучников. Ему даже показалось, будто он попал на богослужение в честь святого Себастьяна, покровителя корпорации лучников. Он обратился с вопросом к соседу и узнал, что лучники собираются на ежегодное состязание в меткости, а устраивает его князь Адольф Киевский, один из самых богатых и знатных сеньоров от Страсбурга до Неймегена.
— Если он едет с письменным приказом моего отца, дорогой адмирал, примем его, ибо мы обязаны повиноваться королю. Но если он явится без приказа, составленного по всей форме, главный начальник на борту — вы, адмирал. Поступайте так, как сочтете нужным. Пойдем, Сан Феличе.
Отон тут же вышел из церкви, справился, где проживает лучший портной в городе и, сменив свой роскошный костюм из шелка и бархата на полукафтан зеленого сукна с кожаным поясом, купил лук кленового дерева, самый лучший, какой только мог найти, а к нему колчан на двенадцать стрел. Затем, выяснив, на каком постоялом дворе остановились приезжие лучники, направился к вердингенской дороге, где за Орлиными воротами в харчевне под вывеской «Золотая цапля» и собирались стрелки.
И принц, увлекая за собой своего секретаря, спустился в каюту адмирала, которую тот уступил ему.
Там он попал в самый разгар веселого застолья: человек тридцать лучников пировали, сдвинув столы. Отон подсел к ним, и, хотя никто его не знал, ему оказали самый радушный прием — молодость и красота послужили ему лучшей рекомендацией. К тому же он опередил возможные расспросы, сообщив, что направляется в Клеве на состязание лучников и хотел бы присоединиться к таким отважным и веселым спутникам. Его предложение было принято единодушно.
Лодка приближалась. Адмирал послал матроса на нижнюю ступеньку трапа, у верхней ступеньки которого он стал сам, скрестив на груди руки.
Поскольку до состязания оставалось еще три дня, а воскресенье, как известно, священный день, отведенный для отдыха, то лучники пустились в путь лишь на следующее утро. Они двинулись берегом реки, весело обсуждая разные происшествия, приключившиеся с ними у кого на охоте, у кого в военных походах. Дорогой они заметили, что шапочка у Отона ничем не украшена, а ведь, по обычаю, каждый лучник украшает свою шапку пером подстреленной им птицы. Тут уж шутники вдоволь посмеялись над новенькими луком и стрелами юноши. Тот с улыбкой подтвердил, что снаряжение и в самом деле только что куплено, но пообещал, что при первой же возможности добудет необходимое дополнение к своему костюму, и натянул тетиву. Вся компания с нетерпением ждала случая оценить ловкость нового спутника.
— Эй, в лодке! — закричал матрос. — Кто гребет?
— Друг, — отвечал Ванни. Адмирал презрительно улыбнулся.
Казалось, выбор велик: на верхней ветке сухого дуба хрипло каркал ворон, и лучники со смехом указали Отону на эту добычу, но юноша отвечал, что ворон — птица нечистая и перьям его не место на шапочке честного лучника.
— Отваливай! — крикнул матрос. — Говори с адмиралом.
То была истинная правда. И веселые путники удовольствовались этим ответом.
Гребцы, которым было известно, как держаться с Караччоло, когда дело касалось дисциплины, отплыли на некоторое расстояние.
Вскоре они заметили ястреба, сидевшего на вершине скалы, и вновь предложили новичку показать свое искусство. На сей раз Отон заметил, что ястреб — птица благородная и лишь дворянину надлежит распоряжаться его судьбой, а он, простой крестьянский парень, не посмеет убить ловчую птицу во владениях столь могущественного вельможи, как граф Ворринген, на земле которого они сейчас находились. Хотя возражение было совершенно справедливым и вряд ли хоть один из шутников решился бы совершить подобное, лучники ехидно заулыбались, вообразив, будто их юный товарищ боится опозориться и только старается оттянуть момент, когда надо будет представить убедительное доказательство своей ловкости.
— Чего вы хотите? — отрывисто и резко спросил адмирал.
— Я…
Отон заметил улыбки лучников и прекрасно понимал, чем они вызваны, но сделал вид, что его это не касается. Он спокойно продолжил путь, смеясь и разговаривая с но-вообретенными товарищами, как вдруг, шагах в пятидесяти от них с берега Рейна взлетела цапля. Отон тут же повернулся к ближайшему спутнику, искуснейшему стрелку.
Адмирал прервал его:
— Брат, — промолвил Отон, — мне страшно хочется заполучить на шапку перо этой цапли. Мне сказали, что вы слывете самым ловким среди нас, так подстрелите ее для меня.
— Нет нужды говорить мне, кто вы такой, сударь. Я знаю это так же, как знает весь Неаполь. Я спрашиваю вас не кто вы, а чего вы хотите?
— Прямо влет? — отозвался изумленный лучник.
— Конечно влет, — не отставал Отон. — Смотрите, как тяжело она поднимается: с той минуты, как мы ее спугнули, она и десяти шагов не пролетела и сейчас до нее не более полуполета стрелы.
— Ваше превосходительство! Его величество король, не имея места на борту «Авангарда», чтобы взять меня с собою на Сицилию, послал меня к вашему превосходительству с просьбой…
— Стреляй же, Роберт, стреляй! — вскричали остальные лучники.
— Король не просит, сударь, король приказывает. Где приказ?
— Приказ?
Роберт кивнул, давая понять, что готов исполнить это требование своих спутников скорее из уважения к ним, чем в надежде на успех. Тем не менее, он старательно прицелился и выстрелил, а поскольку он недаром славился меткостью, то стрела, пущенная сильной рукой, едва не задела птицу; та вскрикнула от ужаса, что исторгло вопль радости у зрителей.
— Да, я вас спрашиваю — где он? Посылая вас ко мне, он, без сомнения, дал вам приказ. Король хорошо знает, что без приказа я не приму на борт моего корабля такого негодяя, как вы!
— Прекрасный выстрел! — воскликнул Отон. — Теперь ваша очередь, Герман, — добавил он, обращаясь к стрелку, стоявшему слева от него.
— У меня нет приказа… — растерянно проговорил Ванни.
А тот, то ли ожидавший подобного предложения, то ли воодушевленный примером своего товарища, уже натянул тетиву и изготовился стрелять, так что едва Отон произнес эти слова, как еще одна стрела, столь же быстрая и столь же умело направленная, устремилась к цели. Цапля вновь закричала, заслышав всего в нескольких дюймах свист второй смертоносной стрелы. Лучники вновь разразились ру? коплесканиями.
— Тогда отваливай!
— Теперь мой черед, — объявил Отон.
— Ваше превосходительство!
Все взоры обратились на него, так как цапля, оставаясь пока еще в пределах досягаемости, улетела довольно далеко и теперь, набрав высоту, мощными толчками огромных крыльев уносилась прочь. Еще минута — и ее уже не достать. Отон несомненно понимал это: он примерился, прикинул расстояние, отделявшее его от цапли, затем медленно поднял лук и, когда стрела его оказалась на уровне глаз, слегка развернувшись, оттянул тетиву до самого плеча, как это принято у английских лучников, так что лук согнулся подобно ивовому прутику. Мгновение он стоял словно изваяние, но вдруг послышался легкий свист — стрела вылетела так стремительно, что глаз не мог уследить за ней. Все взоры обратились на птицу: цапля вдруг застыла, словно пораженная невидимой молнией, и затем рухнула вниз с головокружительной высоты, хотя, казалось, была в полной безопасности.
— Отваливай! — повторил адмирал и, обратившись к матросу, добавил: — Если после того, как ты третий раз дашь команду, этот человек не удалится — открыть огонь!
— Отваливай! — закричал матрос. Лодка отплыла.
Лучники остолбенели: подобная меткость казалась им похожей на чудо. А Отон, приостановившийся было, чтобы поглядеть, попал ли он в цель, вновь, как ни в чем не бывало, зашагал по берегу, будто не замечая изумления товарищей. Поравнявшись с убитой цаплей, он выдернул несколько тонких изящных перьев, украшавших шею птицы подобно эгретке, созданной самой природой, и прикрепил их к своей шапке. Между тем лучники измерили расстояние, с какого птица была подстрелена: она упала в трехстах двадцати шагах.
Всякая надежда была потеряна. Ванни вернулся домой. Жена и дети не ожидали его увидеть. У этих людей, требующих головы своих ближних, так же есть семьи, как и у всех других. Уверяют даже, что иногда этим людям не чужда супружеская любовь и отцовские привязанности… Жена и дети бросились к нему, удивленные его возвращением.
На этот раз восхищение не выразилось аплодисментами; лучники, изумленные таким доказательством мастерства, переглядывались; потом, как мы говорили, они измерили расстояние, и, когда Отон украсил свою шапку перьями, добытыми столь чудесным образом, Франц и Герман, те самые лучники, что стреляли первыми, молча пожали руку новичку в знак уважения — с этой минуты они явно признавали его превосходство.
Ненадолго задержавшись в Воррингене, чтобы пообедать, часам к четырем пополудни путники добрались до Нейса, где наспех поужинали, торопясь попасть в церковь Святой Скалы, находившуюся в трех льё оттуда: каждый честный лучник считал своим долгом поклониться покровителю своего ремесла. Отон, решивший стать настоящим лучником, последовал за товарищами, и в сумерках вся компания добралась до огромного утеса, напоминавшего церковный собор — то была знаменитая Святая Скала.
Ванни заставил себя улыбнуться и объявил им, что он едет вместе с королем; но, так как отъезд из-за встречного ветра состоится, вероятно, не раньше ночи, он вернулся, чтобы собрать кое-какие бумаги, которые в спешке не успел найти.
Именно эта причина и побудила его вернуться, сказал он. Ванни обнял жену и детей, вошел в свой кабинет и заперся там.
В незапамятные времена на месте скалы и в самом деле стояла церковь, одно из первых христианских святилищ, выстроенных на берегах Рейна германским вождем, умершим в святости и оставившим после себя семь прекрасных благочестивых дочерей, которые проводили время в молитвах у могилы отца. То были времена великого переселения варваров. Неведомые народы ринулись в Европу из азиатских степей, по своему произволу изменяя судьбы мира. Следуя за ланью, Аттила разведал проход через Ме-отийское болото и вскоре привел в Германию свою несметную рать. Леденящий ужас, внушаемый именем беспощадного завоевателя, катился впереди войска варваров; казалось, сам седой Рейн содрогнулся, заслышав тяжкую поступь диких воителей, и корчился, точно гигантский змей, не в силах продолжить свой бег к спасительным пескам, где терялись его воды. Вскоре гунны показались на правом берегу великой реки, и в тот же день весь горизонт озарился заревом пожаров — от Колонии Агриппины 2 до Ализо 3. Беда казалась неминуемой. Этот враг не знал пощады. Утром, увидев, что гунны спускают на воду плоты, построенные за одну ночь из вырубленного леса, благочестивые девы удалились в церковь и, преклонив колени у могилы отца, принялись горячо молиться, заклиная отца, нежно любившего их при жизни, уберечь дочерей от позора. Они провели в молитвах весь день и всю ночь, и, когда, казалось, уже забрезжила надежда, вновь послышался топот варваров. Гунны колотили рукоятками мечей в дубовые ворота церкви, но, видя, что они не поддаются, разделились: одни вернулись в город за лестницами, чтобы забраться в окна; другие принялись рубить и очищать от сучьев огромную сосну, из которой и соорудили таран.
Он только что принял страшное решение — покончить с собой.
Некоторое время он шагал из кабинета в спальню и обратно (комнаты сообщались), обдумывая род смерти: в его распоряжении были веревка, пистолет, бритва.
Но, когда они подтащили лестницы и таран к церкви, торопясь исполнить свой святотатственный замысел, то внезапно обнаружили, что нет больше ни окон, ни дверей — на месте церкви высился каменный утес, из гранитной глубины которого доносилось тихое печальное пение вроде заупокойной молитвы. То семь дев славили Господа за свое чудесное избавление.
Наконец он остановился на бритве.
Помолившись у церкви Святой Скалы, лучники отправились в Штрумп, где и заночевали.
Он сел за свой письменный стол, поставил перед собой небольшое зеркало и положил рядом бритву.
Наутро они вновь отправились в путь. День прошел без происшествий, лишь людей в их компании все прибывало и прибывало: все немецкие лучники спешили на ежегодный праздник. По слухам, в этот раз наградой победителю должна была стать бархатная шапочка, украшенная золотыми ветками ясеня, скрепленными алмазной застежкой, а вручить награду должна была сама принцесса Елена — единственная дочь маркграфа, которой недавно пошел четырнадцатый год. Не удивительно, что все лучники Германии спешили попытать счастья.
Затем, окунув в чернила перо, которое столько раз подписывало смертные приговоры другим, составил смертный приговор себе в следующих выражениях:
«Неблагодарность вероломного двора, приближение страшного врага, отсутствие убежища побудили меня принять решение расстаться с жизнью, отныне ставшей для меня тяжким бременем.
Отряд, к которому присоединился наш Отон, насчитывал теперь человек сорок — пятьдесят. Путники спешили добраться в Клеве к утру следующего дня, ибо состязание начиналось сразу после второй заутрени, то есть в одиннадцать утра, и стрелки решили заночевать в Кервенхейме. День выдался нелегким, и путешественники останавливались лишь чтобы перекусить. Но, как они ни спешили, достичь города им удалось, когда ворота были уже заперты. Увы, предстояло ночевать в открытом поле. Нужно было устраиваться на ночлег. Оглядевшись, путники заметили какой-то полуразрушенный замок, высившийся на холме неподалеку от города. То был замок Виндек.
В смерти моей никого не винить, и да послужит она уроком всем государственным инквизиторам».
Путники решили немедленно воспользоваться неожиданным убежищем, один только старый лучник всячески отговаривал товарищей от этой затеи. Однако никто и слушать его не захотел, и, дабы не оставаться одному, он вынужден был последовать за своими молодыми спутниками.
По прошествии двух часов жена Ванни, обеспокоенная тем, что дверь кабинета ни разу не отворялась, и особенно тем, что оттуда не доносилось ни звука, хотя она все время прислушивалась, постучала в дверь.
Ночь была темной, беззвездной; по черному грозовому небу, подобно морским волнам, неслись тяжелые низкие тучи. В такую ночь любое, пусть даже самое ненадежное убежище поистине дар небес.
Ответа не было. Она позвала — то же молчание.
Отыскав тропинку, густо заросшую колючим кустарником, примолкнувшие лучники стали взбираться на холм. В зарослях слышался какой-то шум: то разбегались при их появлении дикие звери, которых, как видно, было здесь бессчетное множество — верное свидетельство того, что заброшенные развалины не могли не внушать местным жителям суеверный ужас. Вдруг перед путниками возникла словно призрак сторожевая башня — громадный каменный часовой, охранявший некогда въезд в замок.
Тогда она попыталась проникнуть через дверь спальни — спальня была заперта так же, как и кабинет.
Старый лучник предложил остановиться здесь и не искать другого ночлега. Один из лучников высек огонь и запалил еловую ветку; все вошли в башню.
Слуга предложил выбить стекло и проникнуть в комнату через окно. Оставалось прибегнуть к этому средству или вызвать слесаря, чтобы взломать дверь.
Однако оказалось, что кровля обрушилась и от башни уцелели лишь стены. Молодые лучники единодушно решили попытать счастья в замке, ведь ночь, похоже, обещала быть ненастной. А старому лучнику предложили остаться здесь, если уж ему так хочется. Но старик вновь решил последовать за товарищами, лишь бы не оставаться одному в такую ночь в подобном месте.
Опасаясь несчастья, избрали путь, предложенный слугой. Стекло было разбито, окно растворено. Слуга влез в кабинет и тотчас же, испустив крик, отпрянул к окну.
Нарубив смолистых еловых веток и соорудив факелы, лучники двинулись в замок, и тонувший во тьме холм в один миг озарился огнями. Из темноты смутно проступила мрачная темная громада, вырисовывавшаяся все отчетливее по мере того, как наши герои продвигались вперед. Вскоре показались массивные колонны и низкие своды, первые камни которых были, возможно, заложены самим Карлом Великим в те далекие времена, когда от Пиренейских гор до Батавских болот он возводил цепь оборонительных рубежей для защиты страны от северных племен.
Ванни сидел, откинувшись и склонясь на ручку кресла, с перерезанным горлом. Он перерезал себе сонную артерию бритвой, которая лежала рядом, на полу.
Внезапное появление людей с пылающими факелами потревожило теперешних хозяев замка — филинов, сов и ночных орланов. Покружив над головами путников, вторгшихся в их привычное обиталище, они, зловеще крича, скрылись во тьме, но вид этих исчадий мрака остудил самые горячие головы, ведь всем известно, что от иных опасностей не убережет ни отвага, ни многочисленность отряда. Все же лучники решились войти в первый двор и оказались посреди большого квадратного пространства, по сторонам которого высились замковые постройки — одни выглядели совсем ветхими, зато другие, казавшиеся совсем крепкими, странно контрастировали с валявшимися повсюду обломками.
Кровь залила стол — тот, за которым столько раз взывали к крови; по зеркалу, перед которым Ванни вскрыл себе артерию, стекали красные брызги; письмо, в котором он сообщал причину самоубийства, было запятнано кровью.
Смерть наступила почти мгновенно, без конвульсий, без страданий.
Лучники вошли в здание, показавшееся им крепче других, и вскоре проникли в большое помещение, судя по всему, некогда служившее караульной. Висевшие на окнах остатки ставен давали хоть какую-то защиту от неистового ветра. Дубовые скамьи, вытянувшиеся вдоль стен, могли еще служить своему предназначению. Наконец, огромный очаг вполне мог дать и свет и тепло для ночлега. Для людей, привычных к тяготам войны и охоты, не раз ночевавших под открытым небом, довольствуясь вместо подушки корнями дерева, а вместо крыши — его кроной, этого было более чем достаточно.
Бог, который был к нему суров, предоставив как единственное убежище — могилу, был, по меньшей мере, милосерден, послав прокурору такие последние минуты.
«Кровь Гракхов породила Мария», — сказал Мирабо. Кровь Ванни породила Спецьяле.
Хуже всего было остаться без ужина. Путь был неблизкий, обедали они в полдень, и с тех пор прошло немало времени. Но бывалым охотникам не привыкать к подобным неудобствам. Посему, затянув потуже пояса, путники разожгли огонь в очаге и, за неимением лучшего, хотя бы с наслаждением отогрелись. Но постепенно их стало неудержимо клонить ко сну, и наши герои принялись устраиваться на ночлег, однако, прислушавшись к советам старого лучника, решили выставить на ночь дозор, доверив выбор и очередность дежурных жребию. Всего нужно было назначить четверых караульных. Бросили жребий — он пал на Отона, Франца, старого лучника и Германа. Каждому предстояло стоять в карауле по два часа. Тут как раз на кервенхеймской церкви пробило половину десятого. Отон занял пост, а его новые товарищи вскоре все как один уснули.
Быть может, для единства нашего повествования следовало бы вывести вместо Ванни и Спецьяле одного человека; но неумолимая история требует, чтобы мы констатировали тот факт, что Неаполь предоставил своему королю двух Фукье-Тенвилей, тогда как Франция дала Революции только одного.
Юноше впервые выпала возможность спокойно собраться с мыслями. Три дня назад, в это самое время, он был горд и счастлив, принимая в Годесбергском замке самых знатных вельмож здешних краев. А теперь, ни в чем не провинившись, да и вообще плохо понимая, что произошло, он не только лишился отцовской любви, но изгнан из дома и Бог знает, когда сумеет туда вернуться, да и сумеет ли. Спутники его несомненно были людьми честными и отважными, но это простолюдины — какое же будущее могло его ожидать среди них? Вот, к примеру, сейчас: ему, княжескому сыну, с самого детства привыкшему, что кто-то охраняет его сон, приходится самому нести караул, оберегая безопасность попутчиков.
Урок, который судьба преподала Ванни, был забыт. Порою недостает палачей, чтобы приводить в исполнение приговоры, но никогда нет недостатка в судьях, чтобы эти приговоры выносить.
За размышлениями Отон и не заметил, как пролетело время его дежурства. Пробило десять, затем половина одиннадцатого, одиннадцать, а юноша не замечал бега времени, тем более что ничто не отвлекало его от раздумий. Однако физическая усталость начинала брать верх над тревогами и заботами, а когда пробило половину двенадцатого, то окончание караула пришлось как раз вовремя: глаза у Отона совсем слипались.
На другой день, к трем часам пополудни, погода прояснилась и подул попутный ветер; английская эскадра, снявшись с якоря, вышла в открытое море и исчезла за горизонтом.
Разбудив Германа, который должен был его сменить, Отон передал ему дежурство. Герман был в самом скверном расположении духа: ему снилось, что он уже зажарил только что убитую им косулю, собираясь поужинать, и тут он пробудился — с пустым желудком и без малейшей надежды чем-нибудь его набить. Однако, покорный своему жребию, он уступил ложе Отону, а сам занял его место. Улёгшись спать, Отон еще некоторое время смутно различал окружавшие его предметы и видел Германа: тот стоял возле одной из массивых колонн, поддерживавших очаг, но вскоре все затянулось сероватым туманом, поглотившим цвета и формы; теперь юноша закрыл глаза и уснул.
Как мы уже сказали, Герман стоял прислонившись к колонне возле очага, прислушиваясь к свисту ветра в развалинах высоких башен и оглядывая темные закоулки караульной в неверном свете гаснущего очага. Его внимание привлекла притворенная дверь, которая, по всей видимости, вела во внутренние покои замка; тут как раз начало бить полночь. Герман был храбрым малым, но удары колокола он невольно считал с каким-то внутренним трепетом, по-прежнему не сводя глаз с закрытой двери. Когда прозвучал двенадцатый удар, дверь отворилась и на пороге в сиянии лившегося из-за ее спины света бесшумно возникла бледная и прекрасная девушка. Герман хотел окликнуть ее, но она, словно догадавшись о его намерении, приложила палец к губам, призывая его к молчанию, и поманила за собой.
LXXIX. ПЕРЕМИРИЕ
IV
Отъезд короля, хотя этого события и ждали последние два дня, привел Неаполь в полное оцепенение. Пока английские суда стояли на якоре, народ, толпившийся на набережных, все еще надеялся, что король, тронутый их мольбами и заверениями в преданности, изменит свое решение и не покинет столицу; люди оставались на берегу до тех пор, пока последнее судно не скрылось за туманным горизонтом, и лишь тогда, печальные и безмолвные, стали расходиться. Они все еще находились в подавленном состоянии.
Герман заколебался было, но, решив, что стыдно мужчине трепетать перед женщиной, сделал несколько шагов в сторону таинственной незнакомки, а та, видя, что он послушался, отступила в комнату, взяла стоявшую на столе зажженную лампу и, подойдя к следующей двери и открыв ее, вновь поманила за собой лучника, уже переступившего порог первой двери. Этот знак сопровождался такой ласковой улыбкой, что последние страхи Германа рассеялись. Он устремился за незнакомкой, а та, слыша его торопливую поступь, вновь обернулась и знаком велела держаться от нее на расстоянии нескольких шагов. Герман подчинился. В полном молчании шли они по анфиладе пустынных темных покоев, пока, наконец, таинственная проводница не толкнула дверь в ярко освещенную комнату, посреди которой стоял стол, накрытый на два прибора. Девушка первой вошла в комнату и, поставив лампу на камин, молча села на один из двух стоявших у стола стульев. Затем, увидев, что Герман в нерешительности стоит на пороге, проговорила:
— Добро пожаловать в замок Виндек.
Вечером странный слух пронесся по улицам Неаполя. Мы воспользуемся неаполитанским восклицанием, которое великолепно выражает нашу мысль, — люди, встречаясь, говорили друг другу: «Пожар!» Но никто не знал, ни где этот пожар, ни что его вызвало.
— Достоин ли я такой чести? — возразил Герман.
— Разве вы не голодны, господин лучник? Разве не мучит вас жажда? — отвечала девушка. — Так садитесь, ешьте и пейте: я приглашаю вас.
Народ снова собрался на берегу. Густой дым, клубясь над самой серединой залива, подымался к небу, отклоняясь с запада на восток.
— Наверное, вы хозяйка этого замка? — промолвил Герман, садясь к столу.
— Да, — кивнув, подтвердила она.
Это горел неаполитанский флот, подожженный маркизом Ница по приказу Нельсона.
— И вы живете в этих развалинах одна? — продолжал лучник, с удивлением оглядываясь по сторонам.
Это было великолепное зрелище. Но обошлось оно дорого!
— Да, я здесь одна.
— А ваши родители?
Сожжению было предано сто двадцать канонерских лодок.