Мира Грант

Чужой: Эхо

Посвящается Дженнифер и всем «детям» фильмов ужасов в мире
Космос скрывает в себе чудеса за гранью самой смелой фантазии: формы жизни, которые никогда не будут доступны нашему пониманию, и биологические процессы, тайны которых мы, возможно, не в силах будем разгадать вовек. Но как же все-таки здорово – жить в эпоху, когда мир стоит на пороге подобных открытий… Доктор Кэтрин Шипп
Одна из постоянных величин Вселенной – стремление жизни к продолжению самой себя, какими бы ни были обстоятельства, какой угодно ценой. Доктор Джон Шипп


Глава первая

Загрей[1]

Небо здесь оранжевого цвета.

И это еще цветочки, ягодки впереди: тут найдется много чего похуже оранжевого неба. Но, честно признаться, даже спустя три месяца по местному исчислению, проведенных на этой планетке с глупой колониальной политикой, я из-за этого вездесущего цвета все еще выпадала в осадок. Оба солнца в зените? Небо – ярко-оранжевое. Рассвет или закат? Тогда – темно-оранжевое. Нет, если подумать, – лучшего предупреждения об опасности, наверное, не сыщешь во всей Вселенной.

– Добро пожаловать на Загрей, надеюсь, вам понравится постоянное нехорошее ощущение, что где-то вот-вот вспыхнет пожар.

Когда я ворчу – а ворчу я, увы, почти каждый день, ибо больше здесь заняться нечем, – Виола пускается в пространные рассуждения о социальном дрейфе, переоценке взглядов на самые обыденные вещи и о том, как через несколько поколений на Загрее для сигналов тревоги будут использовать какой-нибудь другой цвет, так как оранжевый совершенно перестанет привлекать человеческое внимание. Тогда уж наверняка весь корпоративный дизайн с ног на голову встанет. А с другой стороны, вряд ли в «Вейланд-Ютани» станут перекраивать привычную цветовую схему ради одного-единственного захолустного колониального мирка.

Жаль, что у Корпорации нет четких планов насчет исследований мамы и папы. Тогда, может быть, мне не пришлось бы таращиться на небо цвета опасности всякий раз, когда открываю окно.

Да, кстати, меня зовут Оливия Шипп, и на этой планете я отнюдь не по своей воле.

Что-то зашуршало в кустах прямо подо мной. Я наклонилась вперед, уцепилась ногой за ветку дерева, на которой сидела, обретя какое-никакое равновесие, – и стала выжидать. Приманка – нарезанные кусочками фрукты, «загрейский нектар», добываемый мамой из полудюжины видов местных цветов, и кучка ксенонасекомых (малоподвижных и высококалорийных) – соблазнительно маячила внизу. Надеюсь, она привлечет десяток-другой здешних обитателей. Пока что для человечества Загрей – закрытая книга. Открытия мы тут делали каждый день.

Контракт мамы и папы распространялся и на меня, но если мне удавалось найти тут что-нибудь новенькое, все лавры отходили колонистам – как будто это они рисковали своими шеями, чтобы описать очередную неведому зверушку: вроде белку, но не совсем! Впрочем, я не особо-то и возражала. За каждое открытие мне платили – немного, но по итогам должна набраться кругленькая сумма.

Мы с Виолой – близняшки, обеим скоро стукнет восемнадцать, и мы уже достаточно взрослые, чтобы самим решать, где нам быть и что делать. Я очень хотела отправиться с ней на Землю. Повстречаться с дальней родней и показать сестру лучшим врачам в родной галактике. За такой шанс я готова любые деньги заплатить.

Ну так вот, сегодня прекрасный денек, и наплевать на оранжевый цвет небес. Кора придет только после обеда. Школы сегодня закрыты – у них тут, в колонии, какой-то праздник. Мне никто не потрудился объяснить, что за праздник – еще бы, я ведь всего-навсего странная девчонка с грязью под ногтями и веснушками на носу. А вот Виола, наверное, знает. Виола знала все о новой колонии еще до того, как мы сюда прибыли. Она объясняет это тем, что любит изучить все заранее: мол, так легче порвать с прошлым и двигаться дальше. А я думаю, ей нравилось проникать в суть вещей, хотя бы в теории, потому что она не могла просто встать и пойти изучать что-нибудь на практике.

Я опустила голову и стиснула зубы. Зря я об этом подумала. У Виолы – странная, почти не изученная болезнь аутоиммунного характера. Ее какие только врачи не смотрели – помочь никто не смог. Потому-то наши родители и хватались за любой дополнительный заработок, за всякий шанс: они хотели обеспечить Виоле наилучший уход. Я жуть как люблю сестру. Даже когда она выводит меня из себя – все равно люблю. Нельзя злиться на человека за то, что он не в силах изменить.

В кустах снова что-то зашуршало. Мое внимание переключилось на этот шорох, и все горести отступили на второй план. Я ждала, затаив дыхание.

Юрий Слёзкин

Прижав нос к земле и бешено извиваясь, из кустов выползла продолговатая травоядная животинка. Я прозвала этот вид «белки-сопелки», ну а мама, само собой, дала им какое-то длинное, умно звучащее название – язык, блин, сломаешь. В любом случае, вид уже открыт. Я разочарованно вздохнула.

Львиная доля мелких форм жизни на Загрее в процессе эволюции предпочла нормальным конечностям такие маленькие мясистые обрубки, вроде ножек гусеницы, или же бахромчатые «реснички». Белка-сопелка особо отличилась: у нее четыре отростка спереди и еще четыре сзади, а тело по всей длине утыкано этими самыми ресничками. При ходьбе зверек двигает ими вверх-вниз, ощупывая все вокруг.

АРКТИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА

Мама говорит, что реснички работают как кошачьи усы, и если белка-сопелка или еще какой-нибудь здешний грызун лишится их, то умрет, так как не сможет передвигаться и добывать пищу. Профессия мамы – ксенобиолог, а я еще только учусь, так что, думаю, она права. Так или иначе, белки-сопелки – смешные создания. Ползают и машут своими придатками – просто умора. А еще у них зеленый мех, на ощупь схожий с ежовыми колючками, и четыре глаза, расположенные попарно, на манер паучьих. Да, по долгу службы ксенобиологам и не с таким приходится сталкиваться, вы уж мне поверьте.

Россия и малые народы Севера



Белка-сопелка осторожно пробралась к тарелке с фруктами, принюхалась чутко – как бы решая, стоит ли игра свеч. Потом сунула всю голову целиком в нутро голубой ксенодыни и начала шумно чавкать. Поскольку у зверька нет лап, как у земных сородичей, запасы приходится носить прямо в себе – жир на черный день у этих созданий откладывается в хвосте. Выползшая ко мне особь – подросток, хвост еще тонкий, а мех колючий по всей длине тела.

Мы наблюдали белок-сопелок во всех частях местной биосферы: в лесах, на лугах и засушливых предгорьях, поросших кустарником. Загрей – так называемая землеподобная планета, то есть все ее системы, хотя и отчасти, но все же родственны тем, с которыми человечество уже хорошо знакомо. И, знаете ли, это здорово. В колонии, где мы работали раньше, без кучи защитного снаряжения я не могла во внешнюю среду и нос высунуть, а Виола вообще так и не увидела ту планету, даже пока нас перебрасывали с корабля в жилые блоки. Воздух, которым можно дышать без фильтра, и солнце, не обжигающее кожу, – уже неплохо, очень даже неплохо. Спорить глупо. И черт с ним, с оранжевым небом.

«АРКТИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА» В ЗАПАДНОЙ РУСИСТИКЕ

Белка-сопелка, пришедшая покормиться, – вид известный, но все равно она милая, и я сделала несколько набросков карандашом на бумаге, как настоящие натуралисты докосмической эры. В цифровой формат я переведу их позже – мне нравится рисовать руками, у меня довольно-таки неплохо получается. Возможно, через несколько лет освою рисование на профессиональном уровне – не хуже, чем мама с папой, – и даже смогу оставить что-нибудь для потомков.

[Предисловие Пола Верта[1]]

Впрочем, долгосрочные вояжи к далеким звездам могут и подождать – как только доберусь до Земли, останусь там, по крайней мере, на какое-то время. Хочу узнать, каково это – иметь дом, а не просто «место жительства».

Впервые я прочитал «Арктические зеркала» вскоре после выхода этой книги в свет в 1994 г. Тогда я только что вернулся в США после того, как почти год занимался научной работой в России. Предметом моих исследований было прошлое народов Поволжья, и я воспринял книгу Слёзкина как подтверждение предположения о том, что историю «малых» народов России можно сделать релевантной и ценной для всех историков-русистов. По многочисленным свидетельствам, книга Слёзкина послужила творческим импульсом — в самых разных отношениях — и для других ученых.

Белка-сопелка продолжала есть, уминала дыньку изо всех сил. Она так сосредоточилась на своем занятии, что даже не заметила, как земля рядом с ней задрожала. Я мигом выпрямилась. Это тоже что-то знакомое, но порой даже самые привычные вещи могут преподнести парочку крутых и зловещих сюрпризов.

Только что земля рядом с белкой-сопелкой была ровной и гладкой, а в следующий миг взорвалась комьями грязи и ошметками корневищ. Львиный червь – слепой подземный хищник, этакий крот, состоящий из зубов, ресничек и ненависти, – рванулся из укрытия и сомкнул кошмарного вида пасть на верхней части тела сопелки. Бедняга даже пикнуть не успела.

Первым крупным трудом Слёзкина после защиты диссертации в Техасском университете (1989 г.) стало составление и редактирование — совместно с Галей Димент — сборника, посвященного «мифам о Сибири в российской культуре» и опубликованного в 1993-м^{1}. Год спустя научное сообщество заговорило о Слёзкине как об одном из самых новаторски мыслящих и наделенных творческим воображением ученых его поколения. Возможно, даже большую роль, чем «Арктические зеркала», сыграла в этом публикация в журнале «Slavic Review» программной статьи Слёзкина «СССР как коммунальная квартира»^{2}. В статье, основанной на исследованиях, проведенных Слёзкиным при написании монографии, речь шла о том, как готовность большевиков признать национальные различия в качестве политической уступки, проявившаяся в первые послереволюционные годы, впоследствии, в 1920—1930-х, переросла в своего рода этнофилию — воодушевленную поддержку этнического своеобразия. Теперь эта статья считается одной из основополагающих работ по советской национальной политике.

Обессилев от резкого рывка, львиный червь рухнул верхней частью туловища, торчавшей из земляной воронки, прямо на мою приманку. Реснички на его боках золотистые, вызывающе яркие в сравнении с приглушенной коричнево-желто-синей палитрой местных лесов. Они неустанно движутся, сканируя пространство, и сообщают хозяину обо всех возможных опасностях. Я сидела тише воды ниже травы. Львиные черви напрочь лишены страха и без колебаний кидаются даже на нас, людей, не сомневаясь, что могут нас одолеть и сожрать.

Впрочем, взрослый львиный червь размером примерно с земную свинью, и этого факта более чем достаточно, чтобы мне снились кошмары о тварях, роющих подкоп под наш дом. Передо мной – молодая особь, размером с кошку и в десять раз более злобная. Эта мелочь вполне способна отгрызть мне ногу – лучше не рисковать.

«Арктические зеркала», пожалуй, цитируют и не столь часто, как статью «СССР как коммунальная квартира», но некоторые аспекты этой монографии позволяют говорить о ней как об особенно важном и оригинальном вкладе в изучение российской истории. Во-первых, «Арктические зеркала» примечательны тем, что охватывают всю историю взаимоотношений русских с охотниками и собирателями Заполярья — с XVI в. до перестройки. Пристальное внимание Слёзкина к досоветскому периоду сделало данную книгу ценной для формировавшейся в то время группы молодых ученых, стремившихся изучать дореволюционную историю России в имперском измерении; в то же время четвертый раздел книги — «Последние среди равных» — предвосхитил расцвет исследований по послевоенной советской истории, которые в наши дни явно доминируют в американской русистике. Разумеется, значительная часть «Арктических зеркал» посвящена экстраординарной эпохе 1920—1930-х годов, когда задача осмысления и реформирования жизни «малых народов» на фоне процессов «коренизации» и сталинской революции оказалась особенно трудной. И предложенный Слёзкиным подход к сюжетам того периода, — таким, как коллективизация и раскулачивание, — был важен в том отношении, что побудил других ученых обратиться к изучению этих сюжетов применительно к другим регионам СССР^{3}. Но именно стремление Слёзкина рассматривать исторические проблемы в «большой длительности» (longue duree) позволило ему (и его читателям) ясно осознать те ключевые принципы — линеарный прогресс, развитие, эволюция, — на которых неизменно строились представления русских, какие бы разительные перемены ни происходили в восприятии ими «малых народов». И именно это стремление сделало книгу Слёзкина неоценимым подспорьем для историков-русистов независимо от того, какой эпохой они занимаются.

Немного восстановив силы, львиный червь втянул в себя остатки белки-сопелки и отступил в свою подземную нору. Он молод и достаточно слаб, так что разделался с добычей в одиночку, а не потащил к себе в колонию, где более крупные собратья от жадности могли бы заодно сожрать и его самого.

Иногда трудно быть хищником.

С учетом того, что все мои фрукты заляпаны кровью, а рядом с блюдом – огромная воронка в земле, наверное, разумнее всего на сегодня закончить и отправиться домой. Вряд ли кто-то из зверья сюда еще явится. Тем не менее я не торопилась – стала считать про себя от двадцати до одного. Знаю по опыту: терпение – полезное качество. Животные на Загрее понимают собственную экосистему, но как вести себя с нами, они пока не определились. Иногда они убегают, иногда пробуют напасть, но в основном – сторонятся. Так безопаснее и проще и для них, и для нас.

Во-вторых, «Арктические зеркала» внесли существенный вклад в формирование взаимосвязей между исторической наукой и антропологией Евразии. Только в начале 1990-х гг. постсоветское пространство стало доступным для антропологических исследований[2], и примечателен тот факт, что буквально через год после издания «Арктических зеркал» был опубликован основательный этнографический труд о дальневосточных нивхах, содержащий значительный исторический компонент[3]. Затем появилась целая серия антропологических исследований о народах Сибири^{4}. Говорить об огромном влиянии «Арктических зеркал» на все эти работы было бы, наверное, преувеличением, поскольку Слёзкин все же ставил перед собой несколько иные задачи, чем большинство антропологов. Как показывает название его монографии, «малые народы» интересовали его прежде всего как некая «исходная точка», отталкиваясь от которой русские строили свои представления о человеческой и национальной (в том числе своей собственной) идентичности[4]. Этнографы постсоветского периода, напротив, в гораздо большей степени (что логично) интересуются жизнью и мировосприятием самих северян. Сходным образом, если для Слёзкина важна склонность имперских и советских россиян описывать коренных жителей Сибири на языке обобщающих категорий («инородцы», «малые народы» и т.д.), — что, согласно Слёзкину, может многое поведать нам о восприятии россиянами самих себя, — то антропологи в гораздо большей степени склонны настаивать на уникальности мировоззрения и идентичности каждой группы коренного населения, в то же время, разумеется, признавая важность обобщающих категорий для осмысления опыта коренных сибиряков. Наконец, если Слёзкин не считает убедительными эксперименты некоторых антропологов-постмодернистов «по созданию авторских текстов без авторитета автора» (с. 344), современные антропологи тем не менее по-прежнему полны решимости выработать практику этнографических исследований, свободную от отпечатков колониализма, стоявшего у истоков этой научной дисциплины. И все же, несмотря на указанные различия, Слёзкина объединяет с молодым поколением антропологов интерес к проблемам репрезентации, конструирования чуждости, природы этнографического знания в целом. «Арктические зеркала» многое сообщают читателю о роли этнографии в выработке имперских и советских практик, а также о том, как отзывались на этой дисциплине (и самих малых народах) ошеломляющие повороты советского политического курса.

Так что я замерла, продолжая считать, и, как оказалось, не зря – на счет «три» до меня донеслось какое-то шуршание. Я задержала дыхание, и тут из кустов появилось существо, похожее отчасти на оленя, отчасти на стеклозверя с Сириуса-11 и еще немного – на горку гниющего мяса. Ни намека на видимый кожный покров у него нет. Как такое вообще возможно?

Подойдя к тарелке с приманкой, существо склонило голову и стало осторожно слизывать с нее кровь белки-сопелки длинным раздвоенным языком. Я достала камеру, сделала несколько снимков и переключилась на режим видео.

Похоже, это маленькое миленькое чудовище сделает нас с Виолой на шаг ближе к Земле.

Интерес Слёзкина к этнографии оказался особенно важен для сочетания методов истории и антропологии в работе историков. «Арктические зеркала», по существу, посвящены попыткам русских разных профессий и видов деятельности понять самих себя перед лицом того разнообразия человеческой природы, с которым они столкнулись на Севере. И здесь этнография играла особую роль — с тех пор, как немецкие ученые XVIII в. и их российские последователи ввели в употребление идеи универсальных ценностей, линеарного прогресса, отсталости и цивилизации^{5}. Автор «Арктических зеркал» не просто предлагает весьма убедительную интерпретацию этих проблем, но и очеловечивает такого рода этнографию, показывая, как те или иные деятели — от Михаила Сперанского до Льва Штернберга и Анатолия Скачко — выдвигали и применяли на практике идеи разнообразия человеческой природы и в каких именно условиях им приходилось этим заниматься. Безусловно, Слёзкин — далеко не единственный современный историк, исследующий указанные проблемы. Натаниад Найт защитил докторскую диссертацию о формировании российской этнографии в том же году, когда вышли в свет «Арктические зеркала», а годом позже была защищена диссертация Роберта Джераси, посвященная, помимо прочих проблем, развитию имперской этнографии в Казани^{6}. Но, несомненно, концептуальное мышление Слёзкина и его умение связать воедино историю Сибири, развитие этнографии и проблему формирования российской идентичности оказали важное воздействие на последующие труды и этих, и многих других ученых. Совсем недавно Франсин Хёрш поставила в центр своего исследования о создании СССР проблему этнографического знания, и не так уж трудно уловить дух «Арктических зеркал» в основе ее проекта^{7}. Вполне понятно, что научный подход этих историков сложился под воздействием самых разных направлений, но работу Слёзкина можно с уверенностью назвать одной из наиболее для них значимых^{8}.

Прошло довольно много времени, прежде чем олень-без-кожи вылизал кровь дочиста и отправился, по-видимому, на поиски более изобильных кровавых пастбищ. Тогда я сползла с дерева и достала припрятанное в кустах снаряжение. Я всегда старалась прихватить с собой немного больше, чем нужно. Вот вам совет по выживанию в дикой природе: определитесь, сколько можете унести, и не берите больше, но вовсе не обязательно таскать это все на себе постоянно. Не зря ведь белки-сопелки делают припасы – возьмите пример с них.

Сегодня у меня довольно-таки хорошее настроение. Утро прошло прекрасно, и даже оранжевое небо уже не казалось таким ужасным, хотя я все равно никогда к нему не привыкну. До прихода Коры еще несколько часов. У меня полно времени, чтобы подготовиться. С улыбкой я топала по знакомому пути из леса через поле к нашему дому. Кора ведь никогда раньше не приходила в гости. Может быть, это начало чего-то… Чего-то хорошего.

В-третьих, источники работы Слёзкина представляют собой любопытное и нетрадиционное сочетание официальных, этнографических и литературных материалов. Хотя Слёзкин при работе над монографией использовал архивные дела, «Арктические зеркала» поражают, помимо всего прочего, привлечением необыкновенно широкого спектра опубликованных источников. Слёзкин был в числе первых, кто начал активно обращаться к журнальным материалам 1920—1930-х гг. по национальной проблематике, наглядно продемонстрировав широкие возможности этой источниковой базы. Конечно, в том же направлении работали и другие ученые^{9}, но тем не менее, именно работа Слёзкина показала, какие богатые возможности могут предоставить историку опубликованные материалы (и плодотворное творческое воображение), и стала, таким образом, полезным противоядием от архивного фетишизма. «Арктические зеркала» примечательны еще и тем, как широко разворачивается в них тема художественной литературы — от «Дерсу Узала» В.К. Арсеньева до той традиции сталинских времен, которую Сдёзкин называет «литературой Большого путешествия».

А может, Кора – просто одна из тех девчонок, каких я уже немало на своем веку повидала: она знает, что я здесь ненадолго, и ничего серьезного у нас все равно не выйдет; ей просто хочется немного потусить вместе. Подобный тип людей ужасно бесит мою сестру Виолу; она принимает в штыки любого, кто считает, будто достаточно хорош для меня, но не делает ничего, чтобы это доказать.

От этих мыслей улыбка сползла с моего лица. Не подумайте чего – сестру я люблю. Люблю гораздо больше, чем любое солнце, под которым мы когда-либо жили. Так как любое солнце технически является звездой, о чем Виола любит дотошно напоминать, это значит, что я люблю ее больше всех звезд в небе. Она – мое зеркало, мое эхо, часть моей души. Но…

Наконец, «Арктические зеркала» стали ценным вкладом в изучение истории Сибири. В относительно немногочисленных трудах по этой теме, вышедших на английском языке до появления монографии Слёзкина, уделялось не так уж много внимания прошлому коренных народов. Британский ученый Джеймс Форсайт предпринял попытку восполнить этот пробел, написав историю народов «североазиатской колонии России», увидевшую свет всего за два года до публикации «Арктических зеркал»^{10}. Но хотя труд Форсайта и был достаточно информативным, ему явно недоставало творческого воображения и интуиции, присущих Сдёзкину, и зачастую в этой книге воспроизводятся именно те категории, в деконструкции которых столь заинтересован Слёзкин. Более того, фокусируя внимание на истории конструирования категорий, применявшихся к коренным сибирякам, и рассматривая роль этих народов в формировании самоидентификации русских и их представлений о разнообразии человечества, Слёзкин тем самым достиг беспрецедентных успехов в деле интеграции истории Сибири в общую историю России. Несмотря на то, что с тех пор появилось немало основательных исследований по истории коренного населения Сибири^{11}, на мой взгляд, ни одному исследователю до сих пор не удалось повторить это свершение.

Но при всем при том она остается Виолой – она упряма, угрюма и чаще верит тому, что где-то вычитала, а не собственному опыту. «Девяносто пять процентов отношений среди подростков оканчиваются болезненным разрывом» и «колонисты не вступают в постоянные отношения с детьми временных работников» – это все ее «жесткие факты». И мое любимое: «Ну и что, что я ее даже не видела? Уверена, у вас нет ничего общего».

В заключение стоит отметить остроумие и утонченность, присущие прозе Слёзкина. Некоторых читателей могут раздражать необычный стиль автора и его склонность иронизировать над парадоксами исторического процесса. Но вряд ли кто-либо станет отрицать занимательность письма Слёзкина, и беспристрастный критик наверняка оценит огромные знания и глубину интуиции, проявившиеся в этой незаурядной книге.

Порой моя сестра – та еще дрянь.

Пол У. Верт

Широкая пологая равнина между краем леса и нашим домом, возведенным далеко за пределами поселка колонистов (местные законы вообще странные и многое запрещают; Виола называет это «сектантским менталитетом»), заросла от края до края многоцветной растительностью. Листья растут ярусами, причем каждый ярус окрашен в определенный цвет. И хотя со стороны может показаться, что тут множество самых разных видов растений, на самом деле, все это – часть одной огромной растительной колонии.

Зеленые листья – жуть какие острые. Прямо как ножи. И при этом короткие, их совсем не видно под фиолетовыми. Фиолетовые же способны всасывать абсолютно любую жидкость, с которой соприкасаются. Мама говорит, что технически это растение не плотоядное, оно просто приспосабливается, чтобы выжить, но я думаю так: растение, желающее моей крови, – всяко хищник!

Университет штата Невада, Лас Вегас, США

Я старалась обходить опасные места и внимательно глядела себе под ноги. Львиные черви любят охотиться в траве. Находят самые безопасные на вид места и нападают. Мне прекрасно видны оставшиеся от них борозды. Впрочем, я великовата для червей, да и двуногие существа для них непривычны. Значит, пока что – пока что! – можно слегка расслабиться. Отец как-то сказал, что черви быстро учатся и рано или поздно узнают, что люди на вкус – вполне себе ничего. Вполне возможно, колонистам придется изводить этих тварей, дабы самим не вымереть.


Авторизованный перевод Ольги Леонтьевой


* * *

Отцу, конечно, виднее. Он ведь доктор Джон Шипп, второй по величине ксенобиолог в обозримой Вселенной. Если он не может предсказать, какой фортель выкинет иномирная форма жизни, то обращается к лучшему в своем деле ксенобиологу-бихевиористу[2], то есть к моей маме, доктору Кэтрин Шипп. На двоих у них больше степеней в области чудной инопланетной биологии, чем иголок у ежа.



Правда, нам с Виолой от этого – одни проблемы. Наши родители – независимые, так сказать, подрядчики, то есть они прошли все курсы, необходимые для получения стабильной и хорошо оплачиваемой работы в одной из мегакорпораций. Мама даже как-то совершила вылет с Колониальной морской пехотой – у этих ребят есть доступ в запретные миры с жуть какой дикой природой, которую не всякому дают исследовать, – и научилась отменно стрелять, что, знаете ли, не дает относиться к ней снисходительно. Но, несмотря на все вышесказанное, родители решили выбрать себе работу по душе, предпочтя свой интерес банальной стабильности.


Посвящается моим родителям


Сдается мне, любые более или менее ответственные родители двойняшек скорее устроились бы туда, где им больше заплатят, – но только не наши с Виолой. Они полетели туда, где настоящая наука. То есть прямиком на затерянные в космической бездне планеты, где ни флора, ни фауна пока что не описаны, не изучены и не занесены в справочники. Мы с Виолой успели пожить в пятнадцати разных колониях. И по-моему, наши родители были бы только счастливы, если б этих колоний было вдвое больше. Им хотелось узреть своими глазами, что законы природы и эволюции вытворяют на дальних рубежах, и у нас с сестрой не оставалось другого выбора, кроме как покорно следовать за ними.



Я вышла из зарослей и оказалась в периметре вокруг нашего дома. В колонии, где мы жили, все буквально помешаны на проблеме повторного использования, переработки и «минимизации воздействия человечества на галактику». Красивые слова. Не так-то красиво все это выглядит, когда львиные черви вдруг выскакивают из-под земли и утаскивают вашу любимую кошку к себе в нору. В день переезда родители выжгли все в радиусе десяти ярдов от дома и залили площадку быстросхватывающимся металлопластиком. Вещество твердеет, попадая в кислородную среду, и становится очень прочным – его можно применять даже в условиях вакуума. При этом оно распадается при воздействии специальных биоразлагаемых соединений. Когда мы покинем планету, рана, оставленная нами на ее лице, заживет, и к концу первого вегетационного периода[3] не будет никаких признаков того, что мы когда-либо были здесь.


Подобия — это тени различий. Разные люди видят разные сходства и схожие различия.


Порой думаешь: мы, как призраки. Не оставляем после себя и следов – ни в одном из посещенных миров. И никто не будет тосковать по нам, когда мы снова исчезнем.


Владимир Набоков


Глава вторая



Виола

В пяти футах от края периметра дом обнесен электрическим забором. Он гудит и потрескивает. Только так можно удержать на безопасном расстоянии тех, кто способен доставить нам неприятности. Я подняла руку, чтобы датчики поймали сигнал идентификационного браслета. Раздался щелчок, ток отключился, и две секции забора разъехались в стороны, пропуская меня.

Предисловие

Но это не единственное средство защиты. Всякий, кто хочет попасть в дом, еще должен вручную ввести код доступа, а его папа меняет каждую неделю. Никогда не могла понять, почему он так много внимания уделяет безопасности – как будто на нас идет охота, ей-богу. Мы ведь биологи. Без нас колонию трудно будет содержать. Да если на нас и нападут, то произойдет это, когда мы выйдем за периметр, а никак не дома.

Наш дом – стандартная приземистая жилая коробка с прочными стенами. Крыша – вся в солнечных батареях, окна – обманчиво большие и почти всегда закрыты: пыльца у местных растений ужасно едкая, а у Виолы аллергия. Иногда ее организм совсем разучивается дышать, и в такие моменты мне кажется, что я должна дышать за нас обеих. Я вдыхаю и выдыхаю воздух и молюсь, чтобы ее легкие вспомнили то время, когда мы все делали вместе, когда между нами не было различий. Если я могу жить, Виола тоже сможет. Она просто должна вспомнить, как это делается.

Тысячелетняя экспансия восточнославянского аграрного общества привела к включению в его состав многочисленных групп охотников и скотоводов. Больше не «иноземцы», но по-прежнему чужаки, — пока они оставались «неоседлыми», — эти народы были проблемой для чиновников, миссионеров и интеллигентов, которые стремились определить сущность «русскости» и «чуждости» для русских и чужаков. Судьба двух флангов восточного пограничья оказалась несхожей: если степные кочевники юга стали героями множества продуктивных мифов, то охотники и собиратели «северных окраин» редко угрожали оседлому (христианскому, цивилизованному) миру и в большинстве версий российского прошлого оставались невидимыми. Из всех нерусских подданных Российского государства и нерусских объектов российского попечительства и любопытства народы Севера оказались наименее поддающимися реформированию и осмыслению. От рождения неразумного дикаря в начале XVIII в. до периодического воскрешения естественного человека в конце XX они были наиболее совершенными антиподами всего русского. Рассматриваемые как крайний случай дикости и невинности, они стали удаленным, но существенным отправным пунктом для рассуждений о человеческой природе и русской народности, являясь в то же время удобным объектом для политики, основанной на этих рассуждениях. Эта книга посвящена истории этих взаимоотношений, хронике столкновения России с ее самыми отдаленными «живыми предками», исследованию места «малых народов» в Российской империи и российском сознании.

Вездехода нет – мама и папа работают в лесу, или, может быть, отправились в поселок докладывать губернатору о воздействии колонии на окружающую среду. Так или иначе, Виола сейчас одна, и я понятия не имела, как долго она одна. Взлетев по ступеням, я буквально на ходу ввела код замка. Дверь открылась, и я попала в гостиную – ее вид не менялся, сколько я себя помню. Диван, журнальный столик, экран для видеосвязи, полки с курьезными биологическими образцами и окаменелостями, собранными в десятке разных миров-колоний, семейные фотографии на стенах гостиной. Дома даже пахло всегда одинаково: сложной смесью консервирующих препаратов и земных специй. Порой, зуб даю, этот запах мне даже снится.

У этого подхода есть два важных следствия. Во-первых, как империя, так и сознание, о которых пойдет речь, — российские, а это означает, что коренные северяне будут рассматриваться опосредованно — глазами россиян. Во-вторых, в центре внимания находится взаимодействие политики и представлений (империи и сознания), а это означает, что большинство этих россиян — грамотные наблюдатели, претендовавшие на внимание «общества» и государства. «Опосредованное» рассмотрение, однако, не обязательно означает единообразное или немотивированное. Изучение представлений о «другом» предполагает наличие у другого представлений о себе и других и исходит из возможности взаимных — хотя и неравных — отношений. Так или иначе, русское «гиперборейство» отображает реально существовавших северян.

Когда я была маленькой, то думала, что мы перевозим дом с собой с планеты на планету. Теперь-то я понимала, что родители реконструировали его каждый раз, когда мы переселялись, размещая пожитки по-старому. Все-таки это место связывало нас, напоминало о том, что мы – одна семья. Что мы дома.

И наконец, история, которая будет здесь рассказана, основана на гипотезе, что столкновение культур не может быть полностью описано в терминах угнетения; что колониальные представления не могут быть целиком сведены к «грубому политическому факту» колониализма; что существуют значимые различия между разными голосами в колониальном хоре и что заинтересованным лицам (включая историков) небезразлично, собирается ли заезжий реформатор охранять или «развивать» данное стойбище и ожидает ли он спроса на водку или вопросов про мировую революцию. Все образы, о которых пойдет речь в этой книге, так или иначе порождены имперским господством России в Северной Евразии; но, поскольку они воспроизводят реальность, не тождественную их собственной, важно изучать их взаимоотношения друг с другом, а также с миром, который они искажали и отражали.

Кстати говоря…

* * *

– Виола! Я дома!

– Ложь! Все ложь и притворство… – донесся до меня голос сестры.

Фрагменты главы 7 были опубликованы в журнале «Current Anthropology», vol. 32, № 4 (August—October 1991), p. 476—484, © Wenner-Gren Foundation for Anthropological Research, все права соблюдены; а также в журнале «Slavic Review», vol. 51, № 1 (Spring 1992), p. 52—76. Я выражаю признательность издательству Чикагского университета, а также Американской Ассоциации содействия исследованиям в области славистики (AAASS) за разрешение воспроизвести здесь текст этих статей.

– Ты это подцепила из очередной мыльной оперы? – крикнула я как можно громче.

– Мелко мыслишь. Мне было скучно, и я читала стихи. Шекспир все еще крут.

Я благодарен Объединенному комитету исследований советской истории Общественного научно-исследовательского совета, Институту перспективных российских исследований имени Кеннана, Университету Уэйк Форест и Университету штата Техас в г. Остине — за финансовую поддержку; Шейле Фицпатрик — за бесценную помощь; Сиднею Монасу — за постоянное руководство; Кэролин Бовд и Роберту Фернеа — за поддержку на ранней стадии исследования; Марджори Балзер, Брюсу Гранту, Игорю Крупнику, Джоханне Николе, Адександру Пика, Н. В. Рязановскому, Питеру Ратленду и Реджи Зельнику — за полезные советы; Кевину Доаку, Майклу Хьюзу, Алану Уильямсу, участникам семинара по гуманитарным наукам Чикагского университета и Коллоквиума по теории и методике компаративных исследований Калифорнийского университета в Беркли — за живые дискуссии; Константину Гуревичу, Саре Хеплер, Брайану Кассофу, Молли Маллой, Патрисии Полански, Аллану Урбанику и Реферативной службе славянских исследований Иллинойского университета — за помощь в библиографических поисках; Майклу Янгеру — за компьютерную компетентность; Лизе Литтл — за все вышеперечисленное. Оставшиеся в тексте ошибки — всецело на ее совести.

– Всех нас переживет, – согласилась я, просунув голову в дверь. – Привет.


Юрий Слёзкин


– Привет, – ответила моя сестра-близняшка с болезненной улыбкой.


Беркли, Калифорния


Она устроилась на кровати с планшетом на коленях. На локте у нее кардиомонитор – с виду его можно принять за причудливое украшение, если не знать истинное назначение.



Боже, как она прекрасна.

– Видела что-нибудь интересное сегодня?

Введение.

– Нет, только тебя вот сейчас вижу.

Мы родились абсолютно одинаковыми. Мы и сейчас почти одинаковые, даже несмотря на небольшие различия, внесенные самой жизнью. Мы обе бледные, как папа, хотя Виола гораздо бледнее: она-то никогда не выходит наружу. У обеих – белокурые волосы. Мама говорит, что мы недостаточно ценим это, явно намекая на ту паклю бурого цвета, что красуется у нее на голове. Ну уж такими она сама создала нас, что тут сказать. По мне – она должна быть в восторге от своей работы, а не завидовать тому, что нам чуть больше повезло в генетической лотерее.

МАЛЫЕ НАРОДЫ СЕВЕРА

Вот только забавно то, что у мамы карие глаза и каштановые волосы, у отца – рыжие волосы и голубые глаза, и по всем правилам биологии у них должны были родиться дети с каштановыми волосами, карими глазами и отменным здоровьем, а родились в итоге Виола и я. Мы обе, от волос до глаз, – какие-то обесцвеченные, будто кто-то играл с графическими фильтрами и забыл вернуть цвет, прежде чем сохранить работу. Порой я задавалась вопросом, не связана ли наша бледность с той генетической болезнью, что ест Виолу живьем с момента нашего рождения. Может, не зависть заставляет маму твердить, что наши шевелюры когда-нибудь, в конце концов, изменят цвет. Может, она сожалеет…

В России понятие «народы Севера», «малые народы (Севера)» или «коренное население Севера» обычно включает двадцать шесть этнических групп, чьими традиционными занятиями являются охота, звероловство, рыболовство и оленеводство. Это саами (лопари), ханты (остяки), манси (вогулы), ненцы (самоеды, юраки), энцы (енисейские самодийцы), селькупы (остяко-са-модийцы), нганасаны (самодийцы-тавгийцы), долганы, кеты (енисейские остяки), эвенки (тунгусы), эвены (ламуты), юкагиры, чуванцы, чукчи, коряки, ительмены (камчадалы), эскимосы, алеуты, нивхи (гиляки), негидальцы, нанайцы (гольды), ульчи (мангуны), орочи, ороки, удэгейцы (тазы) и тофалары (карагасы)[5].

Сейчас нас уже никто друг с другом не перепутает, даже если мы обменяемся одеждой и попробуем выдавать себя друг за друга. Сестра стройнее меня, как ни крути – прямо принцесса из сказки, которую перевозят из колонии в колонию вместе с башней, где она заточена. Ни она, ни я не дружили с загаром – я моментально обгорала и с детства так боялась рака, что чуть ли не купалась в солнцезащитном креме. Впрочем, это не помешало мне отхватить россыпь веснушек на переносице. Раньше Виола их подсчитывала каждый день, а теперь притворяется, что их и вовсе у меня нет. Вот и еще одно отличие между нами. Еще одно доказательство того, что быть одинаковыми близнецами – это не навсегда.

Когда в 1920-е годы эта классификация получила официальный статус, «национальная принадлежность» вновь выделенных малых народов определялась правительственными органами на основе традиции, политической целесообразности и лингвистических и этнографических данных. Ни один из этих критериев не был отчетливо сформулирован и не применялся последовательно, но сама имперская практика выделения заполярных охотников и собирателей в особую категорию никогда не подвергалась сомнению[6]. Характеризовали ли их как «бродячих и ловцов, переходящих с одного места на другое», «первобытные племена», «туземные народности северных окраин» или «малые народы Севера», они всегда считались существенно непохожими на своих более «развитых» соседей^{12}. Коми (зыряне), саха (якугы) и русские «старожилы» могли быть и «заполярными», и «коренными» в географическом смысле слова, но, по мнению российских ученых и чиновников, формулировавших и внедрявших в практику подобные классификации, их «традиционное» хозяйство не носило исключительно присваивающего характера, их культуры не были в полном смысле «традиционными» и, следовательно, их общества не всегда квалифицировались как первобытные, традиционные, малые, туземные, коренные или даже приполярные[7].

Ей будет становиться все хуже и хуже, а я буду все старше и старше, и вот однажды я отвлекусь на что-то – и она уйдет навсегда, оставив после себя только голографические записи и смутные воспоминания о том, что у меня когда-то была сестра.

В лингвистическом отношении охотники-собиратели Северной Евразии принадлежат к уральской (финно-угорской и самодийской) и алтайской (тюркской и тунгусской) языковым семьям, а также к более мелким группам, объединяемым в не связанную общностью происхождения «палеоазиатскую» категорию[8]. Саами Кольского полуострова говорят на одном из финских языков (ближайшем родственнике балто-финских, обычно описываемом как отдельная ветвь) и состоят в родстве со своими тезками из Северной Скандинавии, в то время как ханты и манси из низовий Оби и Северного Урала входят в ту же угорскую подгруппу, что и венгры («манси» и «мадьяр» — однокоренные слова). В дальнем родстве с финно-угорской семьей состоит самодийская, которая, по всей видимости, выделилась из протоуральской около четвертого тысячелетия до нашей эры. Сегодня народы, говорящие на самодийских языках, включают ненцев, энцев и нганасанов, которые живут вдоль арктического побережья между Мезенью и Хатангой, а также селькупов, которые населяют Тым и верховья Таза. Ко времени российского завоевания на самодийских языках говорили также саянские камасины, маторы, койбалы и другие ныне исчезнувшие группы.

Через открытое окно в комнату струился утренний воздух. Я пересекла комнату и положила локти на подоконник, подперев скрещенными пальцами подбородок. Вздохнула. Виола не обращала внимания – как обычно. Я вздохнула еще раз, потянулась, и по телу разлилась удивительно приятная истома.

И тут сзади мне в голову прилетела подушка.

На языках тунгусской группы говорят по всей Северной Азии. Тунгусы в собственном смысле слова (сегодняшние эвенки, эвены и нещдальцы) широко рассеяны по всей Сибири восточнее Обско-Иртышского бассейна, в то время как в низовьях Амура и на Сахалине живут нанайцы, ульчи, орочи, ороки и удэгейцы, представляющие близкую тунгусской маньчжурскую подгруппу. Что касается тюркоязычных народов, то таймырские долганы являются наследниками четырех тунгусских кланов, которые в течение XVIII в. усвоили диалект якутского, а тофаларов (тофа) обычно отличают от пастухов-тувинцев скорее на культурной, чем на лингвистической основе.

Я повернулась. Виола смотрела на меня, как гриф на добычу, держа наизготовку второй снаряд.

– Не заставляй меня еще и эту подушку бросать, – сказала она. – Я же немощная, ты забыла? Мама будет злиться.

Народы, говорящие на языках, по-видимому предшествовавших уральским и алтайским, известны как палеоазиатские или палеосибирские. Они включают юкагиров, чукчей, коряков и эскимосов, населяющих северо-восточную оконечность азиатского материка; алеутов, переселившихся с островов Атка и Any на Командорские острова в 1825 или 1826 г.; камчатских ительменов; нивхов из низовий Амура и с Сахалина; енисейцев, которые в ХУЛ в. жили в верхнем течении Енисея по берегам Елогуя, из которых лишь одна, самая северная группа — кеты — сохранилась до XX в.

– Если ты немощная, то львиная доля людей – просто живые мертвецы, – засмеялась я.

Чукотский, корякский и ительменский языки — генетически родственные члены чукотско-камчатской семьи (чукотский и корякский очень близки друг к другу). Эскимосский и алеутский языки принадлежат к большой семье, которая в основном находится за пределами российской сферы влияния; нивхский и юкагирский не связаны ни с одной из известных языковых семей; а кетский (енисейский) находится в полной лингвистической изоляции — как генетически, так и типологически.

– Может, и так. Может быть, мы вообще последние люди во Вселенной, и все колонии, где мы были, – всего лишь голограммы. Родители их сделали, чтобы мы не чувствовали себя одинокими. Кстати, такая версия объясняет все неувязки, правда?

– Есть такое, – призналась я, наморщив нос.

Регион, населенный малыми народами, делится на две основные экологические зоны: арктическую тундру и субарктическую тайгу. Тундра простирается вдоль Северного Ледовитого океана; для нее характерно редкое зеленое покрытие из кустарника, лишайников и мхов, а также малая плотность фауны. Зона тайги состоит из хвойных северных лесов, где преобладает сосна, лиственница и ель. Граница между ними — важный экологический и культурный рубеж, известный как граница деревьев или «край лесов». Тундра и частично тайга находятся в зоне вечной мерзлоты. Эти пласты круглогодично мерзлой земли замедляют процесс вегетации и препятствуют дренажу талой воды, в которой каждое лето зарождаются мириады комаров^{13}.

Такая жизнь, как у нас, когда кочуешь из колонии в колонию, – лишнее напоминание о том, что человеку от себя не убежать, как бы он ни менялся и ни развивался. По мне – это ужасно. Вообще-то в теории колонии подчиняются земному законодательству, но на деле могут наплевать на все и пойти какой-то своей дорогой. И как раз вот в этих «своих дорогах» чаще всего – ничего хорошего.

На одной планете детям было строго-настрого запрещено говорить в присутствии взрослых. На другой каждый, кто хотел жить в безопасной зоне, обязан был работать, не покладая рук – в том числе старики, инвалиды и маленькие дети (им бы впору ходить в школу и вырезать поделки из бумаги). По контракту наши родители обязаны неукоснительно соблюдать установленные правила, и мы с Виолой провели шесть месяцев на работе: маркировали склянки и кормили лабораторное зверье.

Способы человеческого существования зависят от среды обитания^{14}. В тундре единственным животным, способным пропитать значительную популяцию хищников, является северный олень (известный в Северной Америке как карибу), и именно вокруг северного оленя — как добычи и собственности — строится большая часть традиционных хозяйственных занятий обитателей Арктики. Во время массового российского вторжения население тундры сочетало охоту и оленеводство. Северный олень зимовал на краю леса или в защищенных речных долинах, а летом откочевывал к морскому побережью или в горы, чтобы спастись от гнуса и комаров; люди следовали за своими животными или пытались перехватить мигрирующие дикие стада в местах слияния рек. В XVIII в., когда численность дикого северного оленя сократилась, большинство ненцев, эвенов и тундровых чукчей и коряков сделали оленеводство своим постоянным занятием. Важнейшей хозяйственной единицей было стойбище, которое обычно состояло из нескольких нуклеарных семей, их иждивенцев (включая инвалидов, вдов и сирот из менее обеспеченных стойбищ) и так называемых помощников, которые могли быть разорившимися хозяевами оленьих стад или молодыми, начинающими оленеводами. Все животные находились в частной собственности, и индивидуальные оленеводы или хозяйства могли присоединился к другому стойбищу или основать свое собственное, всегда преследуя при этом главную хозяйственную цель «оленного человека» — максимальное увеличение стада^{15}.

Весело.

Другим важным источником средств существования было море, и во многих прибрежных районах коренные северяне охотились на тюленя, кита и моржа. Две группы в особенности — эскимосы и «оседлые чукчи» — жили почти исключительно за счет морского промысла. Их «корабельные команды», или байдары, были родственными союзами, во многом аналогичными стойбищам оленеводов, но размер промысловой группы менялся в зависимости от времени года и текущей задачи: охотой на тюленя часто занимались охотники-одиночки, в то время как китобойные экспедиции требовали труда значительного числа людей. Далее на юг вдоль Тихоокеанского побережья оседлые коряки сочетали охоту на морского зверя с рыболовством, а ительмены почти исключительно полагались на ежегодный нерест лосося. Большинство народов Тихоокеанского побережья, включая Приамурье, использовали в качестве транспортного средства собачьи упряжки^{16}.

Задумавшись, я не сразу заметила, что Виола замахала рукой, привлекая мое внимание, и крикнула:

– Земля вызывает Оливию! Земля вызывает Оливию! Оливия, ответьте! Или надо говорить: «Загрей вызывает Оливию», а?

Охотники и собиратели таежной зоны (большая часть обских угров, лесных самоедов, кетов, эвенков, тофаларов и народов Приамурья) сочетали в различных комбинациях рыболовство и охоту^{17}. Летом большинство их жило во временных поселках вдоль озер и рек; зимой небольшие отряды или отдельные охотники выслеживали медведя, лося, дикого северного оленя и пушных зверей.

– Уймись. – Я швырнула в нее подушкой.

Ни один из коренных народов Севера не был «оседлым» в русском (земледельческом) смысле этого слова. Природа их деятельности требовала циклических перемещений, и даже у охотников на морского зверя и у рыбаков, ловивших лосося, были разные летние и зимние жилища. Экономические объединения были изменчивыми по размеру и составу в соответствии с сезоном, доступностью ресурсов и политическим выбором отдельных супружеских пар. Более крупные родовые группы связывали своих членов узами взаимных социальных и духовных обязательств, но редко функционировали как стабильные хозяйственные или военные объединения. Среди оленеводов постоянное увеличение стад и сопутствующая тенденция к семейной автономии имели своим результатом минимальную социализацию за пределами стойбища. Патрилинейные группы у чукчей имели довольно неопределенные границы (усыновление было легким делом и происходило во множестве форм), насчитывали немного поколений, не имели собственных имен и не были экзогамными, так что власть «главы стойбища» не простиралась за пределы его стойбища. Более того, поскольку статус лидера в первую очередь зависел от богатства оленевода, частые эпизоотии и семейные разделы приводили к постоянным переменам в структуре власти.

– О, эта девица сильно тебя зацепила, – хихикнула Виола. – Она-то хоть знает, что ты уже у нее на крючке?

– Уймись, говорю!

Среди менее самостоятельных охотников и рыболовов родственные группы играли более заметную роль (в особенности в брачной политике таежных народов), но личный престиж был столь же преходящим. Учитывая невозможность накопления богатства, страховкой бродячего охотника или собирателя от превратностей добывающего хозяйства был обычай делиться едой, так что политическая власть зависела от способности распределить добычу и в конечном счете от физической силы и «охотничьей удачи» (понимаемой как благоволение духов). «Сильных мира сего» избирали и, раньше или позже, смещали в ходе скачек, борцовских состязаний, военных или охотничьих экспедиций^{18}.

– Значит, еще не знает! – Голос Виолы звучал одновременно и восторженно, и с хитрецой. Она это умела. – Сколько ты готова мне заплатить за то, что я не расскажу ей?

Разделение труда было основано на возрастных и половых различиях, причем мужчины главным образом отвечали за добычу продовольствия, а женщины — за его обработку, перевозку и ведение домашнего хозяйства. В зоне тайги большинство браков представляло собой долгосрочные хозяйственные союзы между двумя экзогамными родами, способ, посредством которого рабочая сила (и источник будущей рабочей силы) обменивалась на собственность в форме калыма за невесту; в случае развода калым возвращался. В тундре, в особенности на северо-востоке, браки заключались двумя индивцдами после успешной отработки за невесту со стороны жениха.

– Давай ты не расскажешь, а я не задушу тебя во сне, идет? – Отойдя от окна, я с размаху плюхнулась к ней на кровать.

– А ну слезь! – Виола отпихнула меня. – Что, соскучилась, что ли, по мне?

Полигамия была одновременно и показателем успеха, и вложением в будущее, но, поскольку лишь немногие мужчины-северяне могли позволить себе более одной жены, обычным делом были набеги с целью похищения женщин (а также детей, собак, северных оленей). Пленники-мужчины были практически бесполезны, и их предавали смерти, если они, предвидя поражение, не успевали сами убить членов своих семей и покончить с собой. Некоторые военные столкновения, в особенности порожденные местью, тщательно организовывались и регулировались с участием представителей обеих сторон, которые согласовывали время, место и стратегию боя^{19}.

– Может быть, – ответила я, глядя, как она подкладывала подушку за спину, недовольно пыхтела и ерзала, устраиваясь поудобнее, искала такое положение тела, в котором будет не очень больно. Из-за болезни Виолы наша комната оборудована так, чтобы сестре тут было максимально комфортно, и это, сдается мне, задевало ее гораздо сильнее, чем меня. Все здесь – и мягкие матрасы, и подушки – напоминало Виоле о том, что она больна. И более того – о том, что нет никакой генной терапии, нет настоящего лечения; ее страдания можно только в известной степени облегчить, но не прекратить.

Другой формой перераспределения собственности был натуральный обмен, который обычно предполагал контакт между населением тундры, тайги и побережья, а также даннические/торговые отношения с южными и западными купцами и сборщиками налогов. Большая часть торговли осуществлялась мужчинами в специально отведенных местах, хотя некоторые сделки могли производиться при помощи делегаций женщин-рабынь или путем так называемой «немой торговли», когда две стороны поочередно оставляли свои товары в условленном месте до тех пор, пока каждый не будет удовлетворен и не признает сделку честной^{20}. Долгосрочные торговые союзы, обычно известные как «дружба», были довольно широко распространены и сопряжены с правом преимущественного (а иногда исключительного) обмена, а также с определенными социальными привилегиями.

Вот что по-настоящему плохо.

Прошлую колонию мы покинули из-за того, что у Виолы развилась жуткая аллергия на какое-то местное растение. Предкам пришлось разорвать контракт в середине срока и вытащить нас оттуда до того, как Виола перестала дышать.

Идея обмена лежала в основе традиционного арктического мира: чтобы жизнь могла продолжаться, каждый должен был чем-то поделиться и получить что-нибудь взамен^{21}. Хозяин Моря приносил свои богатства и питался плодами Земли; духи животных, которые соглашались быть убитыми, получали пищу; а род, куда брали замуж женщину, был обязан расплатиться калымом или работой. У всех вещей были свои духовные владельцы или двойники, которых надо было умиротворить, умилостивить или подкупить (иногда этим занимался шаман). Каждое успешное убийство или поимка зверя были подарком, и каждое кровопролитие — жертвоприношением.

Вот что плохо…

Мы обе втайне надеялись, что после того случая они отправят нас обратно на Землю. Там у нас есть бабушки и дедушки, которых мы и в глаза не видели, всякие кузены – они могли бы показать нам по-настоящему интересные штуки, а не всякую ерунду для туристов. Там, на далекой родной Земле, есть врачи, которые могли бы сделать для Виолы гораздо больше, чем все колониальные шарлатаны вместе взятые.

К концу XVI в., когда русские начали в больших количествах и с серьезными намерениями прибывать в Северную Евразию, обитатели тундры и тайги познакомились с людьми, чьи условия обмена были новыми и порой удивительными. Китайцы на берегах Амура, татары и монголы в Южной Сибири, новгородцы и затем московиты на северо-западе настаивали на регулярной выплате дани пушниной в обмен на «покровительство». Охотники, по всей видимости, рассматривали дань как своего рода обмен, но такой, который влечет за собой новые товары, новые правила и новые обязанности.

Но мы здесь, на Загрее. На задворках задворок цивилизации.



Повезло так повезло.

Часть 1.

Виола перестала ерзать и тронула меня за руку.

ПОДДАННЫЕ

– Так что вы с Корой собираетесь делать? – спросила она, аккуратно вылавливая меня из омута мыслей. Вот что хорошо, когда у тебя есть сестра-близнец: даже если мы ссоримся – а мы-то ссоримся часто, это второе мое любимое занятие после рисования, – она всегда знает, когда меня пора отвлечь от самой себя. И я знаю о ней то же самое, пусть даже ее нужно отвлекать не так часто, как меня.



Мы с ней не держим секретов друг от друга. Ни единого.

– Мама сказала, что сегодня можно проверить силки вокруг главного гнезда львиных червей, – сказала я. – Я позвала Кору пойти со мной. Ей ведь тут жить – может, всю жизнь, – а она даже не видела большую часть здешней флоры, не говоря уж о фауне. Ей полезно будет.

Глава 1.

Виола скорчила самодовольную физиономию.

НЕКРЕЩЕНЫЕ

– Значит, хочешь устроить ей экскурсию? Круто, что тут еще сказать. Отличная идея – свидание со смертью.

Мои уши залились краской. Я прикрыла их волосами, но Виола заметила.

Вот безымянный остров. Шкипер Шмидт На нем находит неизвестный вид Животного. Чуть позже шкипер Смит Привозит шкуру. Всякий заключит, Тот остров — не фантом. Джон Шейд. Бледное пламя[9]  
– Ой, да брось, – засмеялась она. – Я пошутила. Вообще-то, это очень мило. – Внезапно ее смех умолк, и в голосе послышалась еле различимая тоска. – Я рада, что ты нашла кого-то себе по душе. С кем можно пойти в чащу и потыкать пальцем в ужасных хищников. Вот и все.

– Она милая, – смущенно пробормотала я.

Государева прибыль

– Ну и ну, и это все, что ты можешь сказать: милая? Еще недавно ты о ней так распиналась, будто это не девочка, а какой-то редчайший алмаз.

Я толкнула Виолу локтем.

– Так, хватит.

Одной из важнейших причин возникновения древнерусских княжеств была торговля пушниной, а лучшие меха поступали с северных границ. Под 1096 годом «Повесть временных лет» приводит новгородский рассказ о странном народе, который жил за высокими горами «на полунощных странах» и говорил на невразумительном языке. Летописец отождествляет этот народ с одним из «нечистых» племен, изгнанных Александром Великим, но на новгородских землепроходцев большее впечатление производил тот факт, что пленники «помавают рукою просяще железа… дают скорою противу»[10]. Богатство Новгорода было основано на экспорте пушнины (в Булгар, Киев, Византию, а позже — в города Ганзейского союза), а самым распространенным путем ее добычи было наложение дани. Пушные звери постепенно отступали, и в поисках новых шкур и новых звероловов новгородцы дошли от Двины до Мезени и Печоры. К концу 1200-х годов они привычно называли «Югорскую землю» на Северном Урале своим владением^{22}.

Сестра снова рассмеялась, начала что-то говорить – и вдруг осеклась, пристально уставившись на меня.

– Так тебе серьезно нравится Кора, да?

В XIV в. в борьбу за арктическую пушнину вмешались великие князья московские, которые к тому времени стали крупными поставщиками мехов своим южным соседям, а также московские реформаторы монастырской жизни, которые искали в северных лесах «общежительства», новых обителей и новообращенной паствы^{23}. В 1383 г. Стефан, «зырянский наставник», был назначен первым епископом Пермским; в течение следующего столетия новгородцев вытеснили с Двины; а в 1499 г. силы Ивана III основали город Пустозерск близ устья Печоры и снарядили большую экспедицию «на Угорскую землю и на Гогуличи»^{24}.

Я молча кивнула.

– Ну, тогда я буду рада с ней познакомиться. Правда-правда. Уверена, раз она тебе по душе – значит, она того стоит. – И тут Виола пихнула меня с такой силой, какой я от нее не ожидала. – А сейчас прими душ и переоденься. Ты похожа на пастушку. А ведь все знают: городские девушки не любят деревенщин.

Перелом наступил в середине XVI в. Взятие Смоленска вызвало оживление торговли с Польско-Литовским государством и Лейпцигом; открытие англичанами северного пути в Россию привело к основанию Архангельска; а завоевание Казани (1552) и Астрахани (1556) открыло для России рынки Центральной Азии и сделало уязвимым Сибирское ханство, небольшой остаток Золотой Орды на реке Тобол и важный транзитный центр доставки мехов из Арктики. Последующее расширение сферы торговых интересов Москвы совпало с распространением моды на меха в Западной Европе и при османском дворе. Согласно Дж. Флетчеру, «мехов» «вывозили из Страны в некоторые годы купцы из Турции, Персии, Болгарии, Грузии, Армении и иных Христианских держав ценностью в четыре или пять тысяч рублей»^{25}.

– Ах ты дрянь! – фыркнула я, вставая с кровати.

– Еще какая.

В последней четверти XVI в. за доступ к «сокровищам земли полуночной» соперничали хан Кучум из рода Чингизидов, собиравший дань пушниной с охотников и рыболовов Нижней Оби, и купеческая фамилия Строгановых, обладавшая царской грамотой на право добычи соли, торговли и обложения данью местных звероловов, а также на праю удостоверяться, что «салтан Сибирский» не препятствует «нашим остяком, и вогуличам и югричам нашие дани в нашу казну давати»^{26}. Около 1581—1582 гг. казачье войско из нескольких сот человек, нанятое Строгановыми, усиленное местными «охочими людьми» и возглавляемое неким Ермаком Тимофеевичем, перешло за Уральские горы и после продлившейся год военной кампании разграбило столицу ханства. Мощь казачьего огнестрельного оружия и недостаток энтузиазма у части союзников Кучума решили исход дела, и «драгие лисицы, черные соболи и бобры» были посланы в Москву^{27}. Лишенное центра, который связывал воедино сложную структуру местных союзов, Сибирское ханство быстро распалось. Ворота в Северную Азию были открыты, и сотни, а позже тысячи царских подданных устремились на восток в поисках пушнины.

И Виола проводила меня неугасающей улыбкой до самой двери.

Все-таки у меня лучшая сестра в галактике. Уж простите меня, все остальные сестры, – я знаю, о чем говорю.

Движение возглавляли независимые купцы и звероловы^{28}. Затем, «ревнуя о государевой прибыли» и не забывая о собственной, пришли служилые люди, наемники и казаки во главе с назначенными Москвой воеводами[11]. Путешествуя по переплетающимся сибирским речным путям, они находили «новые земли», строили новые крепости (остроги) и налагали дань пушниной (ясак) на новых «иноземцев». Когда ресурсы пушнины истощались или ясачное население становилось слишком большим, чтобы им можно было управлять из одного острога, строили новый, и процесс повторялся^{29}. Примерно через шестьдесят лет после похода Ермака Иван Москвитин достиг Охотского моря, а Семен Дежнев обогнул мыс, который ныне носит его имя. Дальше к югу продвижение Московского государства на Южный Урал, в верховья Енисея и бассейн Амура было остановлено степными кочевниками и пограничными аванпостами Маньчжурской империи. Так или иначе, именно северо-восток, — где меха были гуще, а народы были «небольшими», — привлекал большинство европейцев[12].

Наставления, которые они получали из Сибирского приказа в Москве, были последовательными и недвусмысленными:

Глава третья

Кора


И велеть тем служилым людем с ними промышленными, новых немирных землиц неясачных юкагирей и тунгусов и всяких иноземцев разных языков, которые по тем рекам и по иным по сторонним рекам живут, призывая, приводит под государеву, царскую высокую руку. И ясак с ним на государя имата ласкою, а не жесточью, и учинить тех землиц вперед под государевою, царскою высокою рукою в прямом холопстве в ясачных людех навеки неотступным^{30}.


Всякая колонизованная планета, где я когда-либо бывала, неизменно сталкивалась с нехваткой ресурсов. На одной, например, ничего не желало расти, да еще и находилась планета на сильном удалении от путей снабжения – запасы пополнялись только раз в четыре месяца. Поэтому жители колонии жестко нормировали продукты и боялись, что не ровен час – начнутся стычки между соседями за лишнюю банку консервированной фасоли. Веселого мало, конечно. На другой планете две трети колонистов страдали от аллергии на местный вид деревьев. Конечно, до анафилактических приступов не доходило – все просто чихали и мучились, – но без антигистаминов было не обойтись, а это лишние расходы.

«Ласка» (торговля) была предпочтительнее «жесточи» (войны), поскольку казалось, что она обеспечит государю «прибыль проч-ну и стоятельну». Согласно устной традиции, храбрость кетских воинов была подорвана русским хлебом^{31}. Для двух героев тунгусской сказки такую же роль сыграли хлеб и сахар: «Жевал, жевал тот [хлеб] — понравилось. Говорит по-эвенкийски: “Хорошо”. Потом взял сушку, съел: “Вкусно”. Съел сахар. “И не думай убивать хороших людей”, — говорит [другому]. Бросили [они] луки и начали есть»^{32}. Другими популярными предметами были ножи, топоры, одежда, чай и цветные бусы, но самым большим спросом пользовались алкоголь и табак. Согласно одному юкагирскому рассказу, однажды небольшой отряд охотников встретил человека с волосами вокруг рта и последовал за ним к его дому. Там хозяин предложил им еды, которая пришлась юкагирам по вкусу, и особую воду, которую самый старший в отряде согласился попробовать после серьезных колебаний:

На Загрее туговато с металлом и водой. Колонию построили из переработанных материалов; ничто здесь не расходовалось впустую и не выбрасывалось. Вся жизнь жестко зависела от поставок сырья из космоса, оттого даже веточка, подпирающая форточку, чтобы не закрывалась, в глазах людей на Загрее была сродни преступлению – ведь ее можно было бы пустить на что-то более насущное.

Когда папа вручил мне устав колонии, я перепугалась – да что там, ужаснулась тому, до чего они тут дошли со своей экономией местных ресурсов. Например, на Загрее действовали нормы потребления воды – самые чудовищные нормы в мире, если хотите знать мое мнение. Человечество придумало много удивительных вещей, но я думаю, без нормального водопровода все эти чудеса гроша ломаного не стоят.


Выпил и говорит:
— Ребята, худых мыслей отнюдь не держите. Вот как живу, в течение своей жизни ни от кого такой воды не пробовал.
Потом опять выпил и снова перед нами воду поставил. Выпил другой старик и говорит:
— Нет, ребята, видно, старик этот правду сказал, уж очень вкусная вода. Выпил снова тот старик и перед нами поставил.
— Теперь, — говорит, — юноши попробуйте. Мы тоже попробовали и сказали:
— Да, наши старики сказали правду. Потом опять один старик говорит:
— Я же сразу почувствовал и сказал, чтобы вы не имели худых мыслей. Потом нас всех кормили и поили. Стали друзья нам рассказывать, но мы ничего не понимали, показываем им на уши.
Они нам показали что-то загнутое, блестящее. Взяли мы, посмотрели, в середине что-то прорублено. Вложили что-то туда, потом огонь принесли. Потом эту штуку к нашим ртам поднесли. Потом эту штуку взяли и стали все сосать. Сидели мы и разговаривали знаками. Они сказали нам:
— Вы в следующее лето собирайтесь и приезжайте. Мы привезем разных вещей.
Потом мы встали и собрались уходить. Наши друзья дали нам топоры и ножи и, кроме того, дали нам всякой разной одежды^{33}.


К счастью, папа не обделен дипломатическими способностями. Он сумел освободить нас от стандартных ограничений. В любом случае я бы ими пренебрегала нещадно – ведь как по мне, нет в мире ничего лучше горячего душа. Грунтовые воды на Загрее залегают неглубоко, а у нас была мощная установка для фильтрования. Довольно удобно: можно мыться, сколько хочешь, и не беспокоиться, что горячая вода кончится. Одно из немногих преимуществ временного жилья.

Если охотники вернулись на следующее лето, у них могли попросить пушнину и попробовать записать их в поставщики «навеки неотступно». Если они признавали сделку честной, то могли стать в глазах русских «ясачными людьми». Если этого не происходило, то строгие наказы предписывали казакам «смирять [их] войною, небольшим разореньем», а если и это не помогало, «их воевать, и жены и дети имать в полон»^{34}.

Я дважды вымыла волосы с шампунем, натерлась скрабом и даже думала побрить ноги, как вдруг раздался негромкий звонок сигнализации. К нашему периметру приближалось что-то покрупнее белки-сопелки.

Не то чтобы казаки нуждались в наказах: война была их профессией, а других жен в округе не было. Согласно якутскому преданию,

Нажав на плитку на стене душевой, я включила водонепроницаемый видеоэкран, куда поступал сигнал камеры со двора. Система безопасности в доме, увы, не такая, как хотелось бы маме, она далека от совершенства, но папа при всяком удобном случае обновляет ее. Так что девушку у входных дверей я разглядела со всей возможной четкостью.


прибывшие русские выстроили высокие башни из бревен… Дивясь этому, как дети, так и взрослые приблизились к башням и стали осторожно разглядывать их. Тут они увидали, что они [русские] раскидали вокруг домов конфеты, пряники, бисер и бусы. Придя сюда, много детей, женщин и мужчин стало собирать их. Когда они так собирали, [русские] на них сверху сбросили бревна, которые давили и убивали их. После этого стали убивать выстрелами из кремневых винтовок, палящих пороховым огнем^{35}.


Кора выше меня. Ненамного, но когда мы общаемся, мне приходится чуть запрокидывать голову и смотреть на нее так, будто я звездочет, а она звезда. У Коры красивая смуглая кожа – спасибо хорошей наследственности и двум солнцами Загрея, что перемещаются по небу в причудливом танце. Этот пейзаж регулярно вдохновляет членов местных театральных кружков ставить долгие и скучные номера, как бы по мотивам местной мифологии – если бы она тут была. Но на этой планете не было никого, кто мог бы эту самую мифологию придумать.

Энцы также сохранили сообщения о приходе русских: «Что-то слышно неладно. Где-то идут люди, убивают людей. Это, говорят, где Печора [Санэроям] есть река, на эту сторону перешли уже. Найдут людей, народ, и с одного бьют, бьют сразу»^{36}.

У Коры тонкие руки и правильные черты лица: большие глаза, пухлые губы, маленькая ямочка на подбородке. Черт, она… она идеальна. Генетики во всем мире могут работать тысячу лет – и никогда не выдадут ничего более безупречного, чем Кора Бёртон, любовь всей моей жизни.

Вооруженное сопротивление было нередким и подчас успешным: по сообщениям современников, некоторые «иноземцы» «похваляются побить [русских] до одного человека, а называют землю и реки своими»; грозят «громить… государев… хлеб, а русских людей побить, и… под город с войною приходить, и город сжечь, и по дорогам и на пашнях русских людей побивать»; или просто отказываются платить ясак, заявляя, как члены одного чукотского стойбища, что они никогда не платили дань русским, «и ныне де платить не будем». На Оби одно угорское поселение досталось казакам после трехдневного приступа, а другое сдалось, только когда в ход пошли пушки; в северо-западной тундре, согласно донесениям казаков, охотники на оленей постоянно совершали набеги на русские санные поезда и транспортные партии («им самоядь ходу не дала и запасы отгромили»); а на Тихоокеанском побережье Охотский острог находился в непрерывной осаде около тридцати лет, причем с 1662 по 1678 г. погибло около 230 русских^{37}.

Мне плевать, что говорила Виола о статистике подростковой любви. Мне все равно, что она звала мое чувство «щенячьей нежностью» и смеялась над моими неуклюжими попытками убедить Кору, что я буду для нее лучшей подругой в обозримой Вселенной. Кора красива, умна – такого счастья я не заслуживаю, – а еще…

А еще она сейчас позвонит в дверь, а я – голая, в душе, с мылом в волосах.

На северо-восточной оконечности континента, где даннические отношения были неизвестны, усмирительные кампании продолжались в XVIII в. Большинство камчатских поселений были защищены валами, «и из тех острожков бьются, бросают каменьем, пращами, и из рук большим каменьем с острогу мечют, и обвостреным кольем и палками бьют»^{38}. В отсутствие пушек, русские морили врага голодом или поджигали поселения, убивая тех, кто пытался спастись^{39}. Иногда сами защитники предпочитали смерть: «И как юрты огнем зажгли, почели неболшие люди из юрт выходить… многие промеж собой прибились, жен и детей своих прикололи, а за жестокосердием своим из юрт не вышли, в огни без остатку все сгорели»^{40}.

– Блин! – Я схватилась за душевую форсунку и направила струю себе на голову, нимало не заботясь о том, что вода хлестала по глазам и била в нос; все, что мне сейчас нужно, – как можно скорее покончить с мытьем. – Блин блинский!

На Чукотском полуострове, где соболей было мало, а звероловы были несговорчивы, пушная лихорадка выдохлась. В связи с сокращением поголовья диких северных оленей чукчи все чаще обращались к набегам^{41}.[13] В 1747 г. туда отправился большой карательный отряд под командованием майора Дмитрия Паалуцкого, чтобы, согласно инструкциям Сената, «не токмо верноподданных ея императорского величества коряк обидимое возвратить и отмстить, но их чукч самих в конец разорить»^{42}. Экспедиция потерпела поражение, а майор Павлуцкий, который посвятил большую часть своей военной карьеры попыткам усмирения коряков и чукчей, был убит в бою^{43}. В 1769 г. русскими был оставлен Анадырский острог, основанный за сто лет до того Дежневым и служивший военной базой против чукчей. Для превращения чукчей в российских подданных понадобилось полтора столетия торговли и двадцать лет коллективизации.

Так, ладно. Помыться я все-таки успела. Изо всех сил стукнув по стене, я закрыла воду и выключила экран (почти одновременно), затем выбралась из душа, наскоро обернулась мятой одеждой, и чуть не растянулась на полу, поскользнувшись на коврике – и все это за несколько секунд. Вовремя схватилась за раковину и кое-как удержала равновесие, ругаясь про себя. Натягивание носков на мокрые пятки – наказание за все, что я сделала не так в прошлом году.

Снова негромко прозвенела сигнализация, и тут же раздался звонок в дверь. Этот звук заполнил весь дом. Я вздрогнула.

Чукотка была уникальна по своей недоступности и непривлекательности. В других регионах Северной Евразии большинство обитателей туцдры и тайги стали «ясачными лкдами» к концу XVII в. Часть населения европейской тундры, бассейна Оби и Южной Сибири были знакомы с данническими отношениями, и им просто пришлось переши к другому сюзерену, часто в составе той же административной единицы^{44}. Так называемым «лучшим людям» предлагали освобождение от дани и военную защиту в обмен на службу по сбору ясака^{45}. Ожидалось, что преуспевшие «князцы» войдут в состав российской дворянской иерархии[14].

– Оливия!!! – Виола, конечно, немощная и больная, но, если нужно, так крикнет, хоть святых выноси. Пожалуй, кричать – ее величайший талант. – Мне открыть?

Некоторые угорские старейшины воспользовались открывшимися возможностями. При отправлении своих княжеских обязанностей они чинили «насильства и тесноты великие», а в затруднительных случаях призывали на помощь русских служилых людей. Некоторые из них обратились в христианство, строили церкви и отвергали «бесовские» обычаи^{46}. В конечном счете, однако, эксперимент по созданию «остяцких» и «вогульских» княжеств под властью крещеной алты не удался. Не имея аналогичных общественных институтов, охотники и рыболовы Оби не выказывали должного почтения к аристократии, навязанной из Москвы. В 1636 г. кодские ханты восстали против своего правителя и попросили царя взять их под свою высокую руку. «За князем Дмитрием Алачевым в ясаку отнюдь… быть невозможно, — писали они, — и быть не хотим»^{47}. В конце концов князь Дмитрий Алачев бежал в Москву и стал российским дворянином, а через несколько лет о создании местной элиты пришлось забыть. Как писал один служилый человек, у тунгусов есть «княсцы и старейшины», но «они когда хотят слушают, а ежели в чем только усмотрят проступок, то искореняют и убивают»^{48}.

– Я сама! – завопила я. – «Блин! Блин! Блин!!!»

И тишина. Я наконец надела рубашку и бросилась к двери; во все стороны летели брызги, мокрые волосы противно липли к голове. Фиг с ними – мне нужно добраться до двери, прежде чем Кора решит, что я передумала и не хочу ее видеть. «Пожалуйста, не вздумай уйти, – отчаянно молила я про себя. – Просто подожди немного и, прошу тебя, не злись».

От всех «обьясаченных иноземцев» требовали дать торжественную клятву верности (шерть) — напрямую или через одобренных русскими представителей. Русские ясачные сборщики предполагали, что у каждого народа есть своя «вера» и что в каждой вере есть своя сакральная формула, скрепляющая всех верующих узами взаимных обязательств. Некоторых звероловов-хантов, например, заставляли клясться перед медвежьей шкурой, на которую клали нож, топор и другие «страсти орудия». Жуя кусок хлеба, звероловы слушали, как толмач говорил: «Аще лестию сию клятву утвораете, и неправедно служить и радеть в отдании ясаку будете, зверь сей отмщение вам да будет и от него смертию да постраждете. Хлеб сей и нож да погубит тя»^{49}. Подобные обеты редко оказывались эффективными, и служилых людей постоянно побуждали приложить усилия для выяснения «прямой шерги»^{50}. На дальнем северо-востоке, где оказалось, что у чукчей, коряков и ительменов «веры никакой нет»^{51}, ясачные сборщики приводили «их к присяге вместо креста и Евангелия к ружейному дулу с таким объяснением, что тому не миновать пули, кто присягает неискренно»^{52}.

Переведя дыхание, я распахнула дверь. Мир прекрасен и удивителен – почти идеален, потому что Кора еще тут. Меня вдруг осенило, зачем на Загрее оранжевое небо: оно оттеняет ее кудри, и они переливаются тысячей оттенков красно-коричневого с проблесками золота. Кора похожа на воплощенную земную осень, прибывшую в этот затерянный мир, чтобы люди не забывали о том, как удивительно красива их родная планета.

– У тебя рубашка задом наперед, – улыбнулась Кора. – Я не рано?

– Что? Нет. Нет! – Я нащупала подол рубашки – тот определенно задрался очень уж высоко. Ох, блин блинский. Как же сложно выглядеть прилично! – Я завозилась тут что-то. Сначала того оленя в лесу увидала, ну и о времени забыла совсем – такой он был крутой. Хорошо, что ты пришла! Я только… надену рубашку как надо… и мы с тобой пойдем. Я покажу тебе все…

К «изменникам» можно было «многими крепкими приступами приступать»^{53}, но большинство ясачных людей были кочевниками, которые «по все годы шатаются, живут самоволно и русских людей побивают»^{54}. Преследовать их в тундре было опасным и по большей части неблагодарным делом. (На Тазу, например, служилые люди «за ними для ясаку не ходят… да и от зимовий де своих отходити не смеют, бояся от них, иноземцев»^{55}). Одно из решений состояло в том, чтобы признать взаимовыгодность отношений между звероловами и казаками и обменивать на ясак товары повышенного спроса. Тунгусы, например, «прошают… подарков, олова и одекую[15], и себе корма, муки, и масла, и жиру, и как де им подарков, олова и одекую дадут и их накормят, и они де против того, по упросу, с двух, с трех семей по соболю дадут. А бес подарков ничево дать не хотят… А как только станут им говорить чтоб они… ясак давали… и они их [ясачных сборщиков] побивают»^{56}. Иногда сделки осуществлялись в соответствии с местными обычаями, когда «данники» оставляли свою пушнину на снегу и ждали на расстоянии большими вооруженными отрядами, что будет предложено взамен^{57}. Другим традиционным ритуалом было дарение в обмен на гостеприимство. Казаки принимали своих гостей, одетые в свое лучшее «цветное» платье. Разряжали пушки (если таковые имелись) и мушкеты, подавали хлеб и водку^{58}. «А без государева жалованья, — сетовал один ясачный сборщик, — тунгусы государева ясаку… не дают»^{59}. Очевидно, впрочем, что то, что тунгусы считали торговлей, русские считали данью. Как бы ни были запуганы государевы служилые люди, они называли пушнину «ясаком», а вещи, которые они давали в обмен, «подарками». Этому могли способствовать поступавшие из Москвы напоминания («а оне б того, иноземцы, не плутали, государю оне ясак дают, а не продают»)^{60}, но, вероятно, главной причиной важности подобных различий была разница между рыночной (русской) стоимостью пушнины и предложенными за нее подарками.

– Вообще-то я надеялась повидаться с этой твоей загадочной сестрой, про которую ты говорила. – Добрая, искренняя улыбка Коры обезоруживала. И как такой отказать? Ни за что ведь не откажешь – и будешь совершенно прав.

Такого поворота я никак не ожидала.

Несмотря на популярность российских товаров, поведение северян оставалось «бесстрашным и самовольным», а поставка пушнины — ненадежной. Наиболее эффективным средством борьбы с перебоями в поставках было взятие заложников, метод, распространенный на южном приграничье и, вероятно, родственный степной практике похищения с целью выкупа. В большей части Северной Евразии узы родства были достаточно сильны, чтобы использовать их как способ воздействия на сородичей пленника. Захваченных в бою или соблазненных угощением и выпивкой заложников (аманатов) держали взаперти в русских зимовьях и периодически показывали родственникам в обмен на ясак^{61}. При случае их могли отпускать «домой, к их женам и их детям» и заменять на добровольцев из числа их сородичей («каждый год или полгода, или каждый месяц»), так что в некоторых местностях пребывание в заложниках стало семейной обязанностью^{62}.

– О, ты… ты хочешь познакомиться с Виолой? – промямлила я. – Хе-хе… что, правда?

– Ну да! – воскликнула Кора. – Все в школе интересуются ею и тем, как ты живешь. И ты сама-то подумай – как у тебя тут круто! – Она развела руками. – Столько места!

Не все члены семьи были достойны уплаты ясака. Полезные заложники должны были быть видными членами рода (желательно шаманами, старейшинами или вождями) и выглядеть откормленными и довольными, «чтоб ясачным людям в том сумнения никакого не было»^{63}. Даже если дело обстояло именно так[16], выплата ясака не была гарантирована. Как объяснял русскому царю один самоед-аманат, покинутый своими сородичами, «а се государь, мы, сироты твои, люди дикие и кочевные, на одном месте жить невозможно»^{64}. Иными словами, члены его стойбища откочевали в другое место и до поры до времени не могли вернуться. В подобных случаях ясачные сборщики должны были разъезжать по тундре, демонстрируя заложников и требуя пушнину в обмен на их благополучие^{65}. Бесполезных аманатов (в основном чукотских и корякских «оленных людей») охранники вешали, морили голодом или пытали; другие спасались бегством, «сами давились и друг друга кололи до смерти» или поступали на русскую службу^{66}. Молодой человек по имени Апа выбрал последний способ:

Когда Кора так говорит, это звучит довольно-таки… странно. В распоряжении колонистов Загрея – целая планета. Четыре континента, куча островов, несколько прекрасных океанов. Полный набор климатических зон, большинство из них вполне сойдут за земные, хотя из-за ледяных шапок в горах тут случаются кислотные дожди. Не знаю, как такое возможно, но, признаться, и знать не особо хочу; география Загрея – штука страшная, если вдаваться в нее слишком подробно.


В прошлом, государь, во 156-м [1647] году на усть Колымы реки поймал меня, Any, Якугцково острогу сын боярской Василей Власьев. И с тоя поры, государь, и отец и мати мои, и род, племя отступилися, и твоего, государева, ясаку под меня не платят. И топерво, государь, я, сирота твой, хочю служить тебе, праведному государю, и во всем прямить и чюхоч своих родников приведу под твою, царскую, высокую руку^{67}.


Это я к чему? Колонистам есть где развернуться, но они добровольно впихивают себя в одно-единственное поселение, где целые семьи живут в общежитиях. Одна семья – одна комнатка, чуть больше той, где живем мы с Виолой. И все это ради какого-то эфемерного принципа «не расходуй больше положенного»; будто бы лишь внешние сырьевые дотации дают им право осваивать пространство дальше. А ведь сама суть колонизации – выбрать мир, где будет достаточно места, чтобы делать все, что заблагорассудится, и забыть о проблемах перенаселенной Земли. Насколько я знаю, почти все население Загрея сосредоточено в главном поселке; существовала еще парочка маленьких станций и один шахтерский поселок высоко в горах – но это ведь просто курам на смех. Случись какая-нибудь катастрофа – и колонии крышка.

Надлежащая регистрация ясачных иноземцев была относительно легким делом в прибрежных поселениях, но оказывалась чрезвычайно запутанной применительно к оленеводам и таежным охотникам и собирателям. Один служилый человек, уставший от «хитростей» иноземцев, жаловался, что «имена переменяют у платежу мало не по всея годы и тем книгам смуту чинят, а приносят государев ясак немногие люди, и кого де имена зборщикам скажут, того они и напишут, а подлинно имени не скажут». На ранних стадиях полное отсутствие знакомства с иноземцами могло сделать этот кошмар счетовода еще ужаснее: «Платеж был или нет, про то неведомо, потому что они, ясачные сборщики, их [самоедов] налицо опазнывать не умеют»^{68}.

То есть наш дом – довольно просторный, в окружении дикой природы – нонсенс для колонистов.

Но я-то не хочу прослыть нонсенсом. Я – просто девушка, хочу показать другой девушке всякие красивости, чтобы она потом думала обо мне, когда вновь увидит их. И хотя я люблю свою сестру, Виола как две капли воды похожа на меня, и вовсе не обязательно сейчас, чтобы Кора путалась, кто из нас кто. Мне хочется узнать, как она воспримет меня и только меня – без оглядки на Виолу.

Несмотря на сложности и временные неудачи, усилия по обложению ясаком приносили желаемые результаты. С 1589 по 1605 г. (когда большая часть Западной Сибири была приведена под российский контроль) годовой пушной доход государства утроился, и к 1680-м годам его стоимость достигла приблизительно 125 тыс. рублей (в сравнении с 15 тыс. рублей в 1589 г.)^{69}. В первые годы после завоевания ясак не фиксировался («что принесут») и обычно взимался с территориальной единицы в целом. Позже, когда уровень счетоводства улучшился, ежегодным окладом облагался каждый мужчина от восемнадцати до пятидесяти лет. Квоты устанавливались по числу шкур, но в некоторых областях вводился пересчет на деньги, чтобы учитывать различия в качестве^{70}. Стоимость шкур, принесенных охотниками, определялась местными ясачными сборщиками. Политика по отношению к рабам, зависимым людям и подросткам варьировалась от года к году, но те, кто были «бедны или больны и увечны», освобождались от уплаты^{71}.

– А сестренка спит, – улыбнулась я. Надеюсь, улыбка не показалась Коре подозрительной. – Но предки разрешили устроить вечеринку в следующий раз, когда они уедут в командировку, так что ты всяко ее увидишь.

– Вечеринку? – Похоже, Кора заинтересовалась. – Тут?

– Ну да. – На самом деле нет. – Мы отлично проведем время, ты представь только. – Ох, как же я влипла. Прибейте меня кто-нибудь. Не могу я устроить вечеринку – родители никогда ничего подобного не позволят. Да они с меня шкуру спустят, если я только заикнусь о таком! Но теперь я не могу не устроить вечеринку, ведь Кора глядит на меня так, будто я самая крутая девчонка из всех, кого она только встречала.

Такова была официальная политика Москвы. На практике ясачные сборщики едва ли могли сочетать «ласку» с «государевой прибылью». С одной стороны, успехи воеводы — а также уровень его личного богатства — измерялись количеством полученной им пушнины. С другой стороны, размер ясака, который доставляли коренные северяне, зависел от их охотничьей удачи, потребности в российских товарах и путей миграции. Это расхождение интересов не сулило ничего хорошего для стабильного налогообложения, не говоря уже о «ласке». Год за годом сборщики подделывали книги, занижали стоимость пушнины и вымогали с ясачных людей «поминки», в то время как те платили «на прошлые годы» и за своих покойных родственников^{72}. Каждый воевода должен был доставлять по меньшей мере столько же ясака, сколько его предшественник. Если кто-нибудь из проживавших на его территории умирал или убегал, он был обязан доложить об этом в Москву. Проводилось расследование, и, если сообщения воеводы подтверждались, царь издавал особый указ, освобождавший ясачных людей от излишних налогов. (В промежутках между указами охотники должны были платить за умерших и отсутствующих^{73}.) Казне требовалась гарантированная прибыль, а это означало, что московские цены на каждую шкурку должны были превышать сибирские цены. Если этого не происходило, воевода выплачивал разницу. Понятно, что такое бывало не слишком часто^{74}.

А что, может, так оно и есть. У меня в распоряжении – резиденция, где можно взять и устроить вечеринку, так? Я стараюсь выглядеть круто и тщательно скрывать свое отчаяние.

– Ты, конечно же, приглашена…

Иногда ясачные люди и ясачные сборщики объединяли свои усилия в деле саботажа официальной политики. Индивидуальный оклад на всех взрослых мужчин оставался по большей части фикцией вплоть до второй половины XVIII в., когда он был официально отменен. После первой переписи в Томском уезде в 1720 г., например, выяснилось, что во все предшествующие годы ясак взимался с волостей в целом, часто при посредничестве местного представителя. Было также установлено, что государственная казна получала только половину всего ясака. Виновный был приговорен к повешению, но получил монаршее снисхождение и был взамен «бит кнутом нещадно»^{75}. Вскоре после этого практика налогообложения поселений и стойбищ была узаконена.

– Вот здорово! Да мне весь класс обзавидуется!

Да уж… Либо Кора заинтересована во мне куда меньше, чем я в ней, либо в колонии какие-то странные, непонятные мне представления о флирте.

Ясак не был единственной обязанностью ясачных людей. Будучи приведены под государеву высокую руку, они должны были содействовать военным кампаниям Москвы против «неясачных людей» («немирных иноземцев»). От Белого моря до Тихого океана русские завоевания стали возможными благодаря местным воинам, многие из которых с удовольствием принимали участие в расправе над своими соперниками. Кодские ханты, например, могли похвастаться весьма впечатляющим послужным списком: «Отцы наши и братья, и мы городы и остроги во всей Сибири ставили и на твоих государевых изменников и ослушников, на колмацких людей и на татаровей, и на остяков, и на самоядь, на тунгусов и буляшских людей, и на всяких ослушников служили мы, с тобольскими и березовскими казаками за один ходили»^{76}.[17] По ходу дела они «непослушных людей иноземцев побивали и в полон жен их и детей имали, и деля тот полон по себе»^{77}. Далее к востоку зависимость русских от местных союзников была еще большей. Войны против коряков и чукчей были в значительной степени делом юкагиров и эвенков. Некоторые союзники казаков освобождались от уплаты ясака и имели право держать собственных пленников^{78}.

– Погоди, я возьму ботинки и рюкзак, и мы пойдем, – пробормотала я, продолжая улыбаться.

Кора невинно захлопала большими карими глазами, и мне захотелось исполнить любое ее желание. Я сейчас – просто податливая глина в ее уверенных руках.

Другие колониальные повинности включали службу проводниками и толмачами, постройку острогов, обеспечение перевозок. Подводная повинность была особенно обременительной и вызывала бесчисленные жалобы. Необходимость ждать русских чиновников и возить их неизвестно куда сильно мешала промысловой рутине. Некоторые ясачные люди были готовы платить дань в тройном размере, лишь бы избежать разорения^{79}. Им редко шли навстречу: нужды имперской администрации и плачевное состояние транспортной системы обеспечили сохранение подводной повинности вплоть до XX в.

– Может, я все-таки войду?

Любое желание… кроме желания войти в дом, где Виола, конечно же, захочет с ней поболтать – и выдаст мою неуклюжую ложь с головой.

Не менее непопулярными, но гораздо менее настойчивыми были попытки правительства использовать труд коренного населения в сельском хозяйстве. На протяжении многих лет одной из важнейших забот сибирской администрации было обеспечение продовольствием новых острогов, а затем городов и рудников. Ввозить зерно из России было слишком дорого, и там, где это было возможно, правительство поощряло создание местного сельского хозяйства. Русских крестьян вынуждали или убеждали переселяться в Сибирь, а сибирских бродяг и ссыльных объявляли крестьянами и сажали на землю^{80}. Некоторых обских угров первоначально также привлекали на «государеву пашню», но их неуспех в роли крестьян и постоянные мольбы о пощаде заставили правительство отказаться от этой политики^{81}. «И впредь, государь, — сообщала группа манси в 1598 г., — нам сиротам твоим пахати твоей государевы пашни не возможно, потому что, государь, и достальные животишка истощили, и женишка и детишка проели, и помираем голодною смертью»^{82}. Москва старалась откликаться на подобные жалобы, не столько, вероятно, из чувства сострадания, сколько из постоянной заинтересованности в получении дани пушниной. Те же манси, например, предлагали платить столько ясака соболями, сколько царь «нас сирот своих велит пожаловати обложит»^{83}. Умелые звероловы приносили больше выгоды, чем неумелые крестьяне, а надежды на русскую колонизацию еще больше ослабляли стимул к внедрению на Севере подневольного труда коренного населения.

– Понимаешь, сейчас нельзя: Виола спит… – сбивчиво начала я, пытаясь изобразить сожаление. – Такое правило папа установил. Если его нарушить…

– Никакой вечеринки. – Кора понимающе кивнула – и я готова благодарить ее вечно.

Продолжение торговли пушниной требовало большего числа крестьянских поселений, но распространение крестьянских поселений подрывало торговлю пушниной. Вновь прибывшие крестьяне пахали, охотились и ловили рыбу на земле, которая использовалась «ясачными» звероловами. Еще более существенным было то, что русские поселенцы очищали землю под пашню, выжигая лес и обращая в бегство зверей. Некоторые служилые люди, переселенцы и монастыри арендовали землю у местных охотников, которые заявляли, что соглашаются на такие сделки «для своих нужд и для ясашного платежа и росплаты прежних своих долгов, а не для какого своего неправдивого умышления». В чем бы ни заключались их умышления, правительство неодобрительно относилось к любому отчуждению «ясачных земель» и часто требовало их возвращения, равно как и наказания всех причастных к таким сделкам. Прежде чем создавать новое крестьянское поселение, следовало определить, «порозжее ли то место и не ясачных ли людей». Тем же, «которые у ясачных людей угодья пустошат [чинить] за то воровство наказание… бить кнутом нещадно, чтобы иным неповадно было… ясачным людем в звериных промыслах чинить поруху». Разрываясь между необходимостью доставлять больше пушнины и требованиями, чтобы сибиряки кормили себя сами, воевода прилагали все усилия, чтобы добиться того и другого, — пользуясь иногда тем обстоятельством, что крестьяне одного воеводы могли жить среди ясачных людей другого. Проистекавшие из этого конфликты сеяли вражду между разными уездами, множили воеводские челобитные и в конечном счете приводили к захвату местных охотничьих и рыболовных угодий русскими поселенцами^{84}.

Может, я гораздо более опытная лгунья, чем мне самой кажется.

– Я быстро! – пообещала я Коре и стремглав бросилась в комнату. Итак, надо взять куртку, обувь, походный рюкзак, а еще…

Даже там, где русские не селились постоянно (т.е. в большей части приполярной Евразии, за исключением немногих областей по большим рекам), они серьезно влияли на местную хозяйственную жизнь. В первые годы после завоевания казаки и купцы в поисках еды и женщин часто совершали набеги на стойбища ясачных людей и их «пытками пытали, и поминки с них великие имали, и их грабили, лисицы и собаки, и рыбу и жир, чем они сыти бывают, имали насильством»^{85}.

– Ты что, не собираешься пригласить ее зайти?


В прошпом-де в 164 [1654] году зимою сын боярский Кирило Ванюков, собрав на Индигирке реке из-за всех зимовий многих служилых и торговых и промышленных людей для своей бездельной корысти, сказал измену на ясачных индигирских юкагирей и послал на них служилых и торговых и промышленных людей… больше ста человек… и велел погромить. И служилые и торговые и промышленные люди по ево Кирилову велению тех индигирских ясачных людей погромили — жен и детей и оленей с триста на погроме взяли и иного всякого юкагирского живота погромили и от того погрому на Индигирке юкагиры обеднели^{86}.