Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Wie einst, Lili Marleen.

Unsre beiden Schatten

Sahn wie einer aus,

Dass wir so lei buns hatten,

Das sah man gleich daraus.

Und alle Leute solln es sehn,

Wenn wir bei der Laterne stehn

Wie einst Lili Marleen.* * – Лили Марлен – популярная песня Ханса Лейпа и Норберда Шульца, исполнявшаяся Лали Андерсон и Марлен Дитрих. Песня посвящена солдатам, воевавшим в Северной Африке в корпусе генерала Роммеля.

Гитлер часто любил повторять, что во всем, что касается авиации, он привык доверять своему старому товарищу Герману Герингу. Но ревнивцы и недоброжелатели старины Германа все время жаловались фюреру, что деньги из военного бюджета расходуются не рационально, что оба руководителя стратегических военных заказов по министерству авиации, и покойный Удет, благополучно разбившийся в автокатастрофе в сорок первом, а потом и Мильх, откровенно брали взятки и заказывали промышленникам не то, что было на самом деле нужно Рейху, а то, что авиаконцернам Мессершмидта и Юнкерса было легче производить, а значит и продать.

– Как обстоят дела у Листа? – спросил Гитлер генерала Келлера.

Все присутствующие знали, что командующий группой Юг генерал-фельдмаршал Лист является персональным выдвиженцем самого фюрера. Потому что именно в полку, которым в восемнадцатом году командовал тогда еще полковник Лист, ефрейтору Адольфу Гитлеру был дан Железный крест первого класса, которым фюрер очень и очень дорожил.

– Я имею честь доложить моему фюреру, – ответил Келлер, – что наступление продолжается несмотря на отчаянное сопротивление русских и на явную нехватку авиационной поддержки.

Гитлер удивленно поглядел на Геринга.

– Мой фюрер, – поспешил объясниться Келлер, – шестой люфтфлотте, поддерживающий группу Юг фельдмаршала Листа в настоящий момент представлен всего лишь двумя гешвадерами – 51-ой ягдгешвадер и 47-ой кампфгешвадер…* – Я недавно вручал Рыцарский крест командиру 51-ой эскадры майору Голлобу, – вспомнил вдруг Гитлер, перебив Келлера, – я расспрашивал Голлоба об обстановке и тот подробно рассказал мне, что у русских в этом районе нет превосходства в авиации. И кроме того, Келлер, вам должно быть известно, что Сталинградское направление является приоритетным, и именно там мы теперь концентрируем всю авиацию.

Геринг перевел разговор на тему об испытаниях реактивных истребителей на заводах Мессершмидта.

– Это принципиально новый тип самолетов, способный в корне изменить ситуацию над Ла-Маншем и над всей Англией, – сказал Геринг, показывая фюреру альбом фотографий сделанных во время пробных полетов Ме-262.

Геринг помнил о том, что Гитлер имел на своего шефа авиации большой-пребольшой зуб за буквальный проигрыш так называемой Воздушной битвы за Англию, в общем проваленной Герингом по всем статьям.

Теперь, говоря о реванше над Ла-Маншем, Геринг не просто затрагивал щекотливую тему, он явно хотел реабилитироваться. Пусть превентивно, пусть опережая события, но обязательно подтверждая свою преданность идеалам партии и интересам Рейха.

Геринг знал о той лютой ненависти, которую Гитлер испытывал теперь к английской короне, именно теперь, когда надежды фюрера были так несправедливо обмануты.

Ведь фюрер верил, что два германских народа – именно два родственных германских народа – немецкий и английский, чьи языки принадлежат не к вырожденческой романской группе, как французский и итальянский, а к германской группе языков – что эти два народа договорятся… Что эти два народа столкуются и обратятся против мировой плутократии и против коммунизма. Именно для этих переговоров Гитлер послал в Англию своего первого заместителя Руди Гесса. Но Руди уже год как в английской тюрьме. Жирная свинья Черчилль, вместо того, чтобы принять предложенный Гитлером союз, помогает коммунисту Сталину. И более того, эта жирная свинья Черчилль, этот алкоголик. Этот курильщик сигар – он бомбит германские города. Армады четырехмоторных \"ланкастеров\" и \"галифаксов\" еженощно в группах по сто и по двести самолетов – налетают на мирные немецкие города и методично стирают их с лица земли.

Геринг знал, что Гитлер мечтает о воздушном реванше.

– Этот реактивный самолет? – заинтересованно спросил Гитлер, – какая у него будет скорость?

– Более тысячи километров в час, – ответил маршал авиации Мильх, ответственный за военные заказы.

– О! – воскликнул Гитлер, удивленно, – это будет превосходный бомбардировщик! Мы разбомбим Лондон дотла и никакая авиация англичан не сможет помешать этому.

Геринг вздрогнул, но не стал перечить Гитлеру.

Ведь Ме-262 это не бомбардировщик!

Это истребитель-перехватчик…

Но разве Гитлера переубедишь?

Его не интересуют технические тонкости.

Гитлеру нужны бомбежки Лондона и он называет истребитель бомбардировщиком…

Потому что в этом суть большая политическая необходимость.

А Фергеляйн в зале для гостей – ангажировал дам на пятый или уже на шестой по счету фокстрот.

А Зепп Дитрих уже выпивал третий или четвертый по счету коньяк. … * ягдгешвадер – авиационное соединение германских ВВС – соответствует истребительной авиадивизии (около ста самолетов) и состоит из трех групп (полков).

Кампфгешвадер – бомбардировочная эскадра (дивизия) Самолеты, самолеты, самолеты…

– А знаете, Эмма, – сказал Фергеляйн жене Геринга, – я смотрел трофейный русский фильм об авиации, снятый на эвакуированной в Среднюю Азию киностудии Мосфильм, – это вообще то комедия в стиле дешевых еврейских голливудских поделок, так там русские летчики поют некие куплеты, смысл которых в том, что \"первым делом у них самолеты, а женщины уже потом\".

Эмма расхохоталась.

– Это совсем как про моего мужа, он помешан на авиации.

– Самолетам воздух, а мне земное, мне дайте женскую красоту, – сказал Фергеляйн, склоняясь к ручке Эммы Геринг-Зонеман …

– Полундра, братва, воздух! – крикнул Лазаренко.

Со стороны солнца на их растянувшуюся цепочкой группу, заходил двухмоторный самолет. И уже даже отчетливо видно было двоих или троих пилотов, сидевших там – в большой, словно дачная веранда, застекленной кабине.

– Жорка, пулемет давай, – заорал кто-то из морпехов.

Самолет прошел над ними так низко и так быстро, что буквально оглушил воем своих пропеллеров, и вихрь снежной пыли поднявшись над ледником, скрыл в белом облачке и Жорку, стрелявшего из пулемета, и что-то там оравшего старшину Лазаренко.

– Ложи-и-и-и-сь! – кричал Тетов, – кричал. Хотя от шума самолетных винтов и грохота пулемета Мg, палившего с плеча Жоркиного второго номера, крика Игорева не было слышно.

Словно в замедленном рапиде Игорь видел, как от внешних пилонов выкрашенных голубым цветом плоскостей с черными на них крестами, оторвались две бомбы, оторвались и стремительно понеслись вниз и вперед по инерции. И тут же вонзились в снег.

Игорь рухнул лицом в белую снежную пыль, и тут рвануло.

Ухнуло по ушам каким – то глухим ударом.

И сразу не слышно стало ни винтов самолета, ни стрекота пулемета Мg.

И только осколки льда еще запоздало падали и сыпались с неба на спину.

Снова уйдя под солнце, самолет неслышно начал свой второй заход.

– Жорка, не промахнись! – крикнул Лазаренко.

Жорка торопливо закладывал новую стальную ленту в приемник. Отстрелянная – пустая лента валялась тут-же под ногами в желтом конфетти стреляных, пахнущих свежим порохом гильз.

Самолет, качнув крыльями, уже лег на боевой курс и теперь приближаясь, стремительно, с каждой секундой увеличивался в размерах.

Наконец Жорка справился, захлопнул откидную рамку ствольной коробки и оттянув затвор, припал к прикладу.

– А-а-а-а-а! – заорал Жорка, нажимая на спуск, и новый всплеск желтого конфетти из стреляных гильз просыпался на белый снег ледника. Но крик Жоркин потонул в грохоте ревущих моторов фоке-фульфа, пронесшегося так низко, что казалось брюхом и пилонами своих плоскостей – сшибет сейчас бескозырку с бесшабашной Жоркиной головы. ….

Когда все стихло.

Когда все стихло, Лазаренко устроил перекличку.

– Аркан, Абрамов, Урч, Жабин, Пирожков, Жорка, Шофёрик…

Получалось, что все целы…

Бывает же!

А Фриц лежал кверху голубым брюхом своим на западном склоне ледника и даже не горел.

– Мама, я летчика люблю! – присвистнул Жорка, – командир, айда сгоняем, позырим на Фрица, авось парочкой \"парабеллумов\" разживемся, зазря мы его сшибли, что ли?

Но даже соблазнительная перспектива разжиться парочкой трофейных Р-8, не смогла склонить Лазаренко к тому, чтобы еще потерять пол-часа столь драгоценного теперь времени.

– Вперед, братва, некогда нам на Фрица сбитого дывыться, в походную колонну и вперед. Лейтенант Тетов в голове, я замыкающим!

И только радостный Жорка все никак не унимался, – а мне за сбитого Фрица орден Красного Знамени или \"звездочка\" положена, а?

И еще спел пару раз.

Про летчика.

Видать, вроде как заупокой трех душ немецких пилотов:

– Мама, я летчика люблю

Мама, я за летчика пойду

Летчик делает посадки

Жмет меня без пересадки

Мама, я за летчика пойду. ….

Радист Хофман щелкнул тумблером и рация сама настроилась на фиксированную волну.

Эти новые приемо-передатчики Телефункен-Блаупункт делались специально для парашютно-десантных войск, они были очень легкие, компактные и были совершенно просты в обращении. Если в бою и убьет радиста, то любой из десантников сможет справиться – просто включить пару тумблеров и все дела! Если, конечно, радио придет открытым текстом, незашифрованное.

– Радио из центра, – доложил Хофман.

Клаус не торопил Хофмана, зная, что еще минут пять у того уйдет на расшифровку.

У них не было специальной шифровальной машинки типа \"Энигма\", которая была похожа на гибрид арифмометра и пишущей машинки, поэтому Хофману приходилось пользоваться шифровальными таблицами.

Клаус щурясь любовался отблесками заката, окрасившими края дальнего ледника во все оттенки красного – от оранжево-огненного, до глубоко-бардового.

Горы не могут не трогать романтической немецкой души.

Ах, сколько стихов читала ему Лизе-Лотта, когда вот так же любовались они с нею огненно-бардовыми закатами. И как странно! Именно в этих же местах. И всего только три года прошло с той поры…

Хофман протянул Клаусу исписанный им листок.

Фон Линде дважды перечитал, шевеля губами.

Потом задумался.

– Разрешите и мне посмотреть, господин оберлейтенант, – фельдфебель Хайнрике, который был теперь командиром первого взвода вместо убитого во вчерашней стычке с русскими разведчиками Волленгута, протянул руку, прося листок с радиограммой.

Клаус молча подал Хайнрике шифровку.

Тот тоже дважды перечитал и хмыкнув, вернул листок командиру.

Клаус все еще молчал – обдумывал прочитанное. И Хайнрике тоже молчал – соблюдал субординацию. Стояла тишина, только рация попискивала, да оберефрейтор Венц с ефрейтором Шульце насвистывали тихонечко популярный куплет:

Unsre beiden Schatten

Sahn wie einer aus,

Dass wir so lei buns hatten,

Das sah man gleich daraus.

Und alle Leute solln es sehn,

Wenn wir bei der Laterne stehn

Wie einst Lili Marleen.

– Ви айнст Лили Марлен, – подпел вдруг Клаус, поднимаясь с рюкзака, на котором сидел.

– Что, господин оберлейтенант, изменяем маршрут? – спросил Хайнрике.

Хайнрике прочитал шифровку и теперь тоже знал, что центр сообщил командиру их спецгруппы Клаусу фон Линде. Центр сообщил о том, что на пол-пути в долину, в ущелье Духор их будет ждать засада русских. И центр поэтому предлагал изменить маршрут. Идти в обход – по гребню Дух-Салор и по леднику Пионерский.

– Мы пойдем в обход? – повторил свой вопрос Хайнрике.

– Нет, – ответил Клаус, – мы не можем потерять трое суток на такой маневр, и потом на что мы все будем похожи после подобного перехода с нашей ношей! Мы все выдохнемся и половина людей вообще не дойдет, поэтому мы двинемся по старому намеченному маршруту.

– А русские? – спросил Хайнрике, – а что делать с русскими?

– А русских мы будем вышибать из ущелья, – сказал Клаус, – как шампанскую пробку из бутылки.

И добавил, взваливая свой рюкзак себе на плечи, – предупрежден, это значит вооружен, так что выше нос, Хайнрике, тебя еще дождутся твои сестрички дома в Баварии!

– Анна и Грэт, – прошептал Хайнрике, тоже взваливая на плечи свой рюкзак. …

Фридрих Вильгельм Канарис предавался любимому делу – разглядывал коллекцию старинных монет.

– Не верь лисице в степи, не верь еврею в его божбе, – повторял Канарис детский нацистский стишок, перекладывая серебряные талеры времен столетней войны… Эти талеры были свидетелями великой чумы, выкосившей половину Европы, они были свидетелями церковной реформы Лютера и изгнания испанцев из Фландрии.

Много рук, много кошельков и карманов видали эти монеты, много событий видали они.

А эти – новые пфенниги с германским орлом и свастикой – попадут ли они потом в коллекции грядущих нумизматов?



А?



Попадут?

Не верь лисице в степи, не верь еврею в его божбе…

А можно ли верить Гимлеру?

Ведь это именно Гимлер по своим каналам узнал, что группу Клауса фон Линде будут встречать!

Еврею верить нельзя, а Гимлеру – как главному врагу всех евреев, по логике, верить можно… Так?

Но Канарис не совсем еще идиот, и кое-что понимает в системе верховных интриг, а иначе не был бы он главой армейской разведки! Конечно, он был искушен в интригах – этих вечных играх и забавах спецслужб всего мира. Ведь еще будучи помощником министра Носке в далеком двадцатом году Канарис сам блестяще интриговал против будущих жертв нацистского режима. Чего только стоило его участие в убийстве Либкнехта и Люксембург, когда ему же потом и поручили вести расследование по им же спланированному убийству!

Канарис протянул руку к следующему ящичку. Вот российский серебряный рубль тысяча семьсот пятого года чеканки. Реверс, аверс… Профиль Великого императора Петра.

Русские.

Ох, уж эти русские! Неужели они намеренно сдали людям Гимлера свою группу?

Почему?

Зачем они это сделали?

И вдруг Канарису отчетливо пришла в голову мысль:

Гиммлер!

Это Гиммлер!

Он сдал его операцию русским. Не важно, что русские сдали потом ему своих, важно то, что Гимлер сдал планы Канариса, его операцию и его людей! Вот что было теперь важнее всего! Это же было очевидно. Почему он адмирал Фридрих Вильгельм Канарис так непростительно долго соображал, все время подозревая, что что-то тут не то!

Конечно, разумеется этот плебей Гиммлер, этот ревнивец до чужих успехов и до чужой славы, это он сдал ту операцию, что не досталась его чернорубашечному ведомству, это он сбросил русским сведения о группе фон Линде.

Вот почему передовой отряд фон Линде сразу после высадки напоролся на русский дозор. И это не был шальной заблудившийся на леднике дозор, это была целевая засада, посаженная именно в то место, где планировалась высадка.

Что же делать? – думал Канарис, – что же теперь делать?

Еще не поздно дать фон Линде радиограмму, отменяющую всю операцию…

Но как тогда связать все происходящее со второй компонентой нынешних исполненных драматизма событий? Как вписывается в происходящее этот встречный вброс информации русскими? И снова через Гиммлера, через его каналы!

Самый простой ответ на это – Гиммлер хочет выступить как бы спасителем операции.

Де, Канарис и его Абвер недостаточно тщательно подготовили операцию, а Гиммлер и его разведчики буквально в последний момент спасли и группу фон Линде и всю операцию по подрыву нефтяных терминалов…

Нет, что то тут не так.

Канарис нажал кнопку звонка.

Микаэль Любэк – дежурный адъютант вошел и вытянулся в струнку.

– Дайте радио группе фон Линде, – сказал Канарис, – пишите, я буду диктовать:

Любэк шустро открыл блокнот и взяв в руки карандаш, застыл в позе покорного ожидания.

– В связи с новыми открывшимися обстоятельствами, вам предлагается изменить маршрут и двигаться в точку запасного варианта эвакуации группы. Там встать лагерем и ждать дальнейших указаний.

– Подпись? – спросил Любэк.

– Послать за подписью полковника Шмидта, – сказал Канарис.

Любэк лихо повернулся на сто восемьдесят градусов и щелкнув каблуками, взялся было уже за дверную ручку, но Канарис окликнул его,

– Да, и вызовите мне Гелена, пожалуйста. И срочно. …

– Скажите, господин оберлейтенант, – спросил Хайнрике, – а почему вы так и не получили крест за восхождение на Эльбрус?

– Говорят, фюрер был разгневан, когда ему доложили об этом, – ответил Клаус, – говорят, он сказал, что его горные егеря должны брать боевые позиции русских, а не заниматься спортивными рекордами.

Хайнрике хмыкнул, – фюреру, конечно виднее, но я будь на то моя воля, дал бы всем ребятам по Железному кресту первого класса, а капитану Гроту и вам – по Рыцарскому кресту.

– Жаль, что не ты служишь в главном имперском управлении по наградам, – улыбнулся Клаус.

Они прошли намеченную дневную норму и теперь люди пили горячий кофе и имели возможность поменять носки, перешнуровать обувь, переложить поудобнее поклажу, боеприпасы и оружие.

Клаус снова залюбовался, глядя в даль… Как читала ему Лизе-Лотта? Из Фауста?

Давай дойдем до этой крутизны

И там присядем. Часто я бывало,

На той скале сидел средь тишины,

Весь от поста худой и отощалый

Ломая руки, я мольбой горел,

Чтоб Бог скорей избавил нас от мора.

И положил поветрию предел

Так думал глядя я на горы…

Блажен, кто вырваться на свет

Надеется из лжи окружной.

В том что известно – пользы нет.

Одно неведомое нужно.

Но полно вечер омрачать

Своей тоскою беспричинной

Смотри: закат свою печать

Накладывает на равнину

День прожит, солнце с вышины

Уходит прочь в другие страны.

Зачем мне крылья не даны?

С ним вровень мчаться неустанно!

На горы в пурпуре лучей

Заглядывался б я в полете

И на серебряный ручей

В вечерней темной позолоте

Опасный горный перевал

Не останавливал бы крыльев

Я море бы пересекал

Движенья этих крыл усилив…

Клаус фон Линде усмехнулся своим мыслям:

В том что известно – пользы нет.

Одно неведомое нужно…

Нет, не в том неправ старина Гёте, не в том.

Не то нужно, что неизвестно.

В известном польза есть.

Просто теперь война.

И пользы нету в стихах.

А есть польза в суконной прелести устава. Устава и наставления по действию горных егерей в условиях высокогорья.

И зачем мне – офицеру горных егерей сто три филолога, знающие наизусть всего Шиллера и Рильке?

Мне нужны вместо них – вместо ста трёх филологов мне нужны три унтерофицера – знающие наизусть весь боевой устав горноегерского дела!

Зачем мне помнить наизусть эти строчки из Гёте?

Мне нужно помнить из Боевого Устава строчки и параграфы о том, что:

Превосходство над противником в условиях действий на сильно пересеченной горной местности достигается:

1. занятием господствующих высот и надлежащим стремлением постоянно находиться выше противника 2. занятием ключевых точек рельефа и контролем над местами преодоления естественных контурных препятствий – мостов, бродов, естественных узкостей, седловин, ущелий, перевалов…

3. обустройством огневых позиций и наблюдательных пунктов, обеспечивающих дальние и беспрепятственные сектора обстрела и наблюдения за передвижением противника 4. обеспечением поперечного маневра, путем обустройства рокадных троп и проходов…

Радист Хофнер снова вытащил рацию.

– Герр оберлейтенант, снова есть радио из штаба, – доложил радист.

Клаус прочитал и смяв бумажку с расшифровкой, начал рвать ее на самые мелкие кусочки.

– Это сугубо мне и строго конфиденциально, – пояснил он разочарованно глядящему на него Хайнрици.

– Ты посылал подтверждение в получении? – спросил Клаус у радиста.

Тот отрицательно покачал головой.

– И не посылай, – приказал Клаус.

И поглядев на Хайнрици, добавил, – пятнадцать минут всем отдыхать, ровно в семнадцать часов подъем и продолжать движение! ….

Это был очень жестокий бой.

Как у летчиков, когда они идут друг на друга в лобовую атаку.

Или как у горных козлов, когда встретившись на узкой горной тропе они бескомпромиссно не желают уступать друг дружке.

И Тетов и Линде знали о том, что их группы встретятся.

Именно здесь.

Именно на этом леднике.

Группу Тетова сюда послало его командование.

Группу Линде сюда послало его начальство…



И…



И то и другое начальство знало…

Они все были готовы к этой встрече.

Эта встреча не была неожиданной.

Просто…

Просто это было дело принципа.

Мужского принципа…

Либо ты пройдешь.

Либо я пройду…

Но оба…

Но оба мы не пройдем! ….

Жорка со свои пулеметом занял самую превосходную позицию. Сектор обстрела был на все сорок пять градусов, да и что важно – рельеф здесь был не выпуклый, а вогнутый, и поэтому на все восемьсот, а то и более метров пространства перед собой, Жорка видел на снегу каждую кочку, каждую ледышку видел!

– Ты мне только ленты набивать успевай, – сказал Жорка своему второму номеру – Абрамову.

Абрамов – в контраст Жорке сурового вида мужчина из Самарских. Вернее – из поселка Кротовка Кинель-Черкасского района. Абрамов почти никогда не улыбался.

Ему было почти сорок. В Кротовке у него осталась молодая жена. Красивая. Она пошла за него – почти за старика, потому что имела некоторое врожденное уродство – хромала из-за родовой травмы и одна ножка у нее на вид немного отличалась от другой. Молодых парней это отпугивало. А вот пожилого серьезного мужчину Абрамова это обстоятельство не отпугнуло. Любил он свою Катюшу очень сильно. И когда уходил на фронт – беременная она была. Теперь переживал, как там они? До Куйбышева немец не дошел. И более того, туда в Куйбышев осенью сорок первого все правительство переехало с Калининым и с Молотовым – в Кремле в Москве один лишь Сталин остался… Но все равно волновался Абрамов, – голод ведь… Карточки на хлеб, карточки на крупу, карточки на подсолнечное масло… А какие подсолнухи у них в Кинели! Какая там сахарная свекла!

У них в Кротовке заводик сахарный был до войны.

И весь поселок с того сахара самогонку гнал!

Бывало на праздники – все, даже бабки столетние – и те вдрызг напивались.

А теперь этот сахарный заводик взрывчатку выпускает для фронта.

И Катя там учетчицей работает…

– Абрамов, Абрамов не зевай! Ленту давай! – орет Жорка.

Жорка шебутной…

То орет, то смеется, то песни поет.

В основном – похабные.

Мама, я повара люблю

Мама я за повара пойду

Повар делает котлеты

Хреном режет винегреты

Мама я за повара пойду – Абрамов! Абрамов, твою мамашу! Заснул? Ленту давай!

На снегу перед Жоркиной позицией лежат два явно убитых егеря и еще двое ранены.

Немцы пытаются ползком-ползком – добраться до раненых…

А Жорка их отсекает длинными.

Из-за черной скалистой гряды, до которой было метров шестьсот-семьсот, тявкнул миномет.

Еще раз тявкнул…

– Всё, кранты нам, Абрамов, немчура артиллерию притащила! – сказал Жорка.

Мины тоненько и противно засвистели падая из зенита казалось теперь прямо на Жорку и на Абрамова.

Бух!

Бух!

Только белая пыль и ледяная крошка столбом.

И вдруг!

Что это?

Толи от сотрясения, вызванного взрывами, толи вообще от запоздалого летнего снеготая, ледник весь вдруг как бы покрылся сеткой открывшихся тут и там трещин, до поры скрываемых снежными наносными мостиками… И теперь, от сотрясения, вызванного взрывами мин, эти наметенные снежные мостики над трещинами рухнули вниз…

– Смотри, немцы провалились! – Жорка ткнул Абрамова в бок, – гляди один другого страхует…

Две пары санитаров, что выползли на ледник, чтобы подобрать своих раненых егерей, попали теперь в незавидную ситуацию. В каждой из пар, один из егерей провалился в трещину и висел теперь на страховке, в то время, как страхующие ничего не могли сделать, потому как Жорка сильно поливал их огнем из своего Мg.

Снова тявкнул миномет.

И снова, и снова…

Мины тоненько и противно пищали, вываливась из самого небесного зенита.

Бух!

Бух!

Бух!

Но наши тоже попали в аналогичную историю.

Две пары братишек, что тащили патроны к Жоркиной позиции, тоже провалились в трещины.

Снег прямо разверзся под Лешкой Одинцовым и он, пролетев метров пятнадцать вниз головой, повис, зажатый между двумя ледяными стенками.

Та же история приключилась и с Гришей Черкасовым.

Тетову доложили на его КП.

– Доставайте! – приказал он.

– Не можем, немец лупит из минометов, – отвечал командир отделения Федя Кулешов – мальчик из города Нальчик, как шутил про него Жора-весельчак.

Ничего себе мальчик!

В Феде Кулешове были все сто девяносто сантиметров.

– И корень – тридцать пять сантиметров, – добавлял Жора, смеясь.