Откуда у них такая информация?

Это кто же такой пишет?

Ага, обозреватель и телекритик Ольшанская.

Это что же, главный с Ольшанской встречался и ей такого наговорил?

А как же тогда относиться к его обещаниям и заверениям, данным Дюрыгину, что у него есть шесть недель, чтобы найти ведущую? Ведь шесть недель еще не истекли.

И ведущая у него будет.

Революция, а не ведущая!

И шоу у него будет не шоу, а воплощенная Парижская коммуна.

И Агаша с голой грудью и французским триколором на баррикаде, как на картине Делакруа.

Дюрыгин снова усмехнулся набежавшему образу.

А что?

Надо будет этот образ использовать и обыграть.

* * *

Монахов был недоволен сценарием.

Агаша принялась рассказывать про то, как, приехав из маленького подмосковного городка в столицу, она встретила богатого, но очень пожилого человека и полюбила его…

– Стоп! Стоп! Стоп! — закричал Монахов, — кто писал этот текст?

В руках он держал сшитый сценарий, где каждая страничка была положена в отдельный тонкий полиэтиленовый чехольчик.

– Кто писал

– Александр Александрович писал, — ответила ассистентша с изможденным лицом.

Надо к черту переписать, — сказал Монахов, — здесь не вяжется с общей концовкой и вообще, Агаша по имиджу не подходит, пусть Сан Саныч перепишет на больного олигарха, а Агаша была медсестрой, ну и там как всегда…

– Это полчаса переписывать, — сказала ассистентша.

– Нормально, а мы пока снимем эпизод с Никифоровым.

Агаша, тяжело вздохнув по поводу того, что ее работа осложняется переписыванием сценария и, соответственно, переучиванием роли, пошла на трибуну, присев среди массовки. Монахов объявил следующего гостя своего шоу, публика по сигналу послушно принялась хлопать.

Никифоров — известный театральный артист, игравший в амплуа этаких блаженных и отвязных, которым ничего не стоит неожиданно заорать благим матом «ой, мороз-мороз», хвастался теперь на монаховской программе тем, что у него в его семьдесят шесть родился ребенок от юной жены.

Агаша думала, что вообще-то стыдно хвастаться тем, что в семьдесят шесть лет ты зачал девушке ребенка. Ясно ведь, как божий день ясно, что артисточка из провинциального театрика очень хотела в Москву, любыми средствами. Ну и решила, что можно будет пожертвовать тремя-четырьмя годочками молодой жизни да выйти за старика. А там он, глядишь-ка, и помрет, и оставит кой-чего. Квартиру, дачу… И почетный статус вдовы.

Но этот откровенно хвастался.

Вон он какой — герой, штаны с дырой! С женщиной молодой спит и имеет ее, жену свою восемнаддатилетнюю, в свои семьдесят шесть. Ну не позор ли это?

– …Есть такая картина художника Василия Пукирева, — говорил в микрофон Монахов, — «Неравный брак». Висит эта картина в Третьяковке.

Агаша эту картину помнила, когда в шестом классе их возили из Твери в Москву на экскурсию.

– Вот что думает об этом жена артиста Никифорова? Давайте похлопаем ей, этой мужественной женщине, она согласилась прийти к нам на наше шоу.

Массовка снова зашлась аплодисментами.

По лесенке на сцену спускалась худенькая длинноногая девушка, спускалась и внимательно глядела себе под ноги, чтобы не упасть, потому что была в тесной миниюбке и на высоких каблуках.

Ассистентка шепотом позвала Агашу:

– Пойдем, Сан Саныч ваш текст переписал.

Агаша вышла в коридор.

Сан Саныч, немолодой уже мужчина в несерьезных джинсах и кожаной безрукавке с множеством кармашков улыбался круглым лицом и сверкал стеклами очков.

– Вот, ознакомьтесь.

Агаша углубилась в чтение. Теперь она как будто приехала в прошлом году из Тамбова, не поступила в первый медицинский и, чтобы готовиться на следующий год, пошла работать в Склифасовского санитаркой. И там познакомилась с олигархом Иваном Ивановичем, который лежал в реанимации, попав туда с инфарктом. Что-то подсказывало Агаше, что все написанное Сан Санычем — чистой воды банальщина, от которой даже скулы зевотой сводит. Такое она и сама бы могла придумать.

– Мне это учить? — спросила она.

– Учите, — кивнула ассистентша. — Монахов уже читал.

На роль олигарха-инфарктника пригласили по спортивному бритого наголо статиста, одетого в черные обтягивающие брюки и черную футболку, из-под которой выпирали загорелые накачанные бицепсы. На умиравшего от инфаркта он был так же отдаленно похож, как артист Никифоров на юного Ромео.

– Молодость моей юной любовницы вернула мне сердечное здоровье… — по складам читал бритоголовый партнер Агаши по сценарию Сан Саныча.

«Мы бы с Абрамом Моисеевичем на свадьбе в сто раз лучше бы текст придумали», — сказала себе Агаша.

* * *

Джон наставлял Натаху Кораблеву:

– Молодостью, молодостью должна добрать того, чего по талантам не имеешь. Гость на молодость должен прельститься, а ты ему должна в этом помочь. Выставиться, показать себя. Заинтриговать, распалить. Вон Розка как умеет, талант от Бога!

Натаха хотела было уже с обидою возразить: вы тогда вашу Розу этому гостю и подкладывайте — да вовремя прикусила язычок. Если выгонят, куда она теперь пойдет? К Рафику в ларек на «Войковскую» возвращаться? Да и потом по сценарию Розка должна была другим гостем заниматься, режиссером Зарайским, у них с ним персонально расписано.

– Как же мне его? Прямо на себя повалить, что ли? — наивно округлив глаза, спросила Натаха.

– Не испорти, здесь грубостью не возьмешь, не тот случай, здесь лаской и тонким соблазном, — задумчиво поглядев в камеру, говорил Джон. — Сперва, как приедут, мы в гостиной посидим, поговорим там о делах, а вы с Розой вроде горничных, вроде официанток прислуживать будете, виски, кофе, коньяк, пепельницы и все такое прочее. А потом я им предложу пройти в сад, на горочку для мини гольфа клюшками помахать, ну и перед этим переодеться в комнатах, скинуть пиджаки. А комнаты им вы с Розой покажете, каждому свою. Тут ты и должна проявить максимум талантов. Должна сделать свой блиц. Поняла?

Натаха понять-то поняла, но при всем желании обойтись в этом древнем искусстве обольщения одним лишь волевым порывом было явно недостаточно.

– Может, Ира с Лелей? — спросил Борис.

– Нет, Ира с Лелей еще хуже, — сказал Джон, — они с охранниками Махновского будут сидеть, телевизор смотреть.

Решили, что Роза позанимается с Натахой, покажет, поучит. Поднялись на второй этаж в спальные комнаты, чтобы сразу в реальной обстановке учиться.

– Тебе надо внезапно и натурально обнажиться, понимаешь? — спросила Роза, показывая, как может порваться специально заранее надорванная бретелька. — У тебя грудь большая, вон, больше моей, так и соблазни его грудью, мужики любят формы.

Натаха трижды показала в камеру, как она будет распахивать перед Махновским свою блузку с черным под ней лифчиком.

– Ничего, сойдет, — кивал Джон.

– А потом, а потом тебе надо обязательно прикоснуться к нему, тоже невзначай, и извиниться, чтобы он не подумал, что ты специально, а если и подумал бы, то усомнился, что не наверняка специально.

Натаха потренировалась. Сделала раз наклон, два наклон.

– Ты делай вид, как будто ты суетишься, прибираешься, будто рассыпала что-то здесь, ну и как положено горничной, наводишь порядок, поняла? А он здесь, ты вокруг него суетишься и цепляешь его своей грудью, прикасаешься. Мужчина и спиной почувствует, когда к нему девушка грудью прижимается.

– А потом? — спросила Натаха.

А потом разыграй смущение, смутишься — еще обнажись, разыграй невинность, но при этом ты должна быть очарована высоким статусом гостя, типа тебе так приятно, что такой знаменитый человек с тобой в этой комнате, а ты хоть девушка честная и застенчивая, но так млеешь от славы, исходящей от него, что теряешь голову… Поняла? Мужчинам нравится такой театр, они в него верят.

Пару раз Натаха проиграла сцену перед Джоном и Розой. Роль высокопоставленного клиента при этом играл Борис.

– Ничего, вполне достоверно, — кивал Джон.

– Если он мужчина, то должен соблазниться, — с апломбом заявила Роза.

ГЛАВА 2

Король рейтинг

Революционное шоу вызрело-таки в дюрыгинской голове.

Идея с Делакруа и Парижской коммуной отмелась. Ведущей у него будет простушка.

Пастушка-простушка.

Этакая Элиза Дулитл.

Он шел от того, что у него не будет породистой Ирмы Вальберс.

И сперва просто хотел сыграть на контрасте.

Его элитарное гламурное шоу с королями и королевами бизнеса, с президентами компаний и известными политиками будет вести простушка.

Разве это не ход?

В этом будет фишка совершенно нового стиля.

Этакий неожиданный вкус необычного коктейля, где эффект совкусия достигается видимой несовместимостью компонентов.

Дюрыгин принял решение и начал договариваться с директором программ «Москва-сити FM».

Программного директора — Лешу Ксютова — Дюрыгин знал лично.

Делали с ним вместе несколько совместных проектов.

В жюри каких-то идиотских конкурсов вместе сидели, да еще, как-то давно, ездили с ним в Канны на фестиваль.

Отношения между ними вполне приятельские, и Дюрыгин надеялся на то, что Агаша поработает у Ксютова в его радиоэфире и накрутит себе первичную популярность.

Дюрыгин отловил Лешу во второй аэсбэшке.

В офисе «Москва-сити FM» у программного директора практически не было кабинета. Только рабочий стол с компьютером в соседней с «эфиркой» комнате, отделенной от студии стеной с большим звуконепроницаемым окном.

Программный сидел возле компьютера, набитого форматной музыкой его радиостанции, и глядел в окно на своего дискжокея, рядом мигала всеми своими лампочками пиковых индикаторов эфирная стойка фильтров и усилителей.

Собственно, это функциональная подсобка, а не кабинет. И дискжокеи, и продюсеры бродячих голодных музыкантов, все кому не лень заходят сюда и роются в длинных стеллажах CD, пользуются и часто не возвращают любимые Лешины раритеты.

– Слушай, давай пойдем где-нибудь перетрем, здесь у тебя не поговоришь, — предложил Леше Дюрыгин, выразительно кося глаз на пасшегося возле длинного стеллажа с дисками длинноволосого, аля хардрок семидесятых, парня.

– Только недалеко, — поставил свое условие Леша, — у меня через сорок минут собрание, разбор полетов и ошибок, у нас прямой эфир, сам понимаешь.

– Понимаю, — кивнул Дюрыгин, — разбираете, кто на вчерашнем эфире в микрофон «…твою мать» сказал.

– Типа того, — кивнул Ксютов, — но бывает и хуже.

– Это когда проплаченную спонсором песню диджей забыл поставить в жесткую ротацию, — хмыкнул Дюрыгин.

– Все-то ты знаешь, — покачал головой Ксютов, — с тобой даже как-то и неинтересно.

Вышли из офиса, направились по коридору к лифтам.

– Я все удивляюсь, Лешка, — размышлял вслух Дюрыгин, — кабинета у тебя практически нет, где же ты взятки от всех этих директоров и раскрутчиков берешь? От спонсоров этих Наташ Краснопуповых, Вов Дилановых и прочих полуголых сисястых ансамблей за то, чтоб поставить их в жесткую ротацию?

– Я взяток не беру, это все знают, — серьезным тоном сказал Ксютов.

– Да я так, пошутил, это же общеизвестный факт, что ты взяток не берешь, — хлопнув Ксютова по плечу, примирительно сказал Дюрыгин. — Надеюсь, ты и с меня взятки не попросишь за мою протеже.

– За какую протеже? — оживился Ксютов. — У тебя появилась певичка? У нее есть хит?

– Нет, не певичка, у меня лучше, — заговорщицки улыбаясь, сказал Дюрыгин, — у меня отлетная дискжокейша для тебя есть.

– Да? — удивился Ксютов. — Откуда и зачем?

Они спустились на лифте на четвертый этаж и прошли в кафетерий.

– Ну, что у тебя за жокейка? — спросил Ксютов, когда они уселись за дальним столиком.

– Понимаешь, я ее готовлю себе на новое шоу, она очень способная, живая, непосредственная, оригинальная…

– Стоп, — прервал Дюрыгина Ксютов. — Она на эфире когда нибудь работала?

– Нет, но она очень артистичная и способная, все на лету схватывает. Музыкальную школу окончила… В Твери.

– Но ты же знаешь, у нас на нашем радио дискжокей работает в одно лицо без звукорежиссера и сам за пультом микширует звук, а это значит, что ее, твою протеже, надо полгода готовить на эфирного звукорежиссера, учить ее пульту и микшированию, возиться с ней, а для чего — чтобы раскрутить ее к твоему шоу? — усомнился Ксютов.

– А ты ее поставь в пару с кем-нибудь, а хоть бы и с Сережей Мирским на утренний эфир, — предложил Дюрыгин. — Мирский будет звук микшировать, программу вести, а моя Агаша как гость на эфире… А?

– Нуууу… — нахмурился Ксютов. — У Мирского ведь и свое самолюбие есть, он не захочет программу с кем-то делить.

– А Ирма Вальберс у него была на нескольких эфирах? — возразил Дюрыгин.

– Ну, сравнил жопу с пальцем! — воскликнул Ксютов. — Ирма сама по себе звезда, с ней и Мирскому не западло на эфире побыть, неизвестно кто кого еще раскручивает в этой паре, а твоя эта, как ее? Агаша? Кто ее знает? Она же не Ирма Вальберс! С ней Сережа еще и не захочет эфиром делиться.

– А ты заставить не можешь, как программный директор?

– Могу, но пока не вижу резона зачем.

– А если денег дать? — улыбнулся Дюрыгин.

– Ты же знаешь, я не беру, все мои действия только на благо рейтинга станции.

– Знаю, поэтому и уважаю.

– Льстец, — укоризненно покачав головой, сказал Леша. — Ладно, приводи свою протежейку, погляжу я на нее, да, может, и правда поставлю с Мирским.

– Правильное решение, — похвалил Дюрыгин.

– Ты не думай, что меня так легко уговорить, — назидательно заметил Ксютов, — я соглашаюсь чисто из прагматически корпоративных соображений.

– Типа я тебе, а ты потом мне, и наоборот?

– Правильно, — кивнул Ксютов, вытирая салфеткой рот, — я сейчас сделаю тебе, а ты потом сделаешь мне.

* * *

Агаша пришла на «Москва-сити FM» как раз на еженедельную сходку всех дискжокеев. Программный директор проводил разбор полетов.

– Ты Агаша? — спросил Ксютов, завидев стоящую в проеме дверей девушку и прервав на полуслове свой спич.

– Да, — ответила Агаша с улыбкой, — мне можно?

– Проходи, присаживайся, — сказал Ксютов, — знакомьтесь, Агаша будет с нами на эфире работать до сентября, а потом пойдет в новое телешоу к Дюрыгину на НТА.

Дискжокеи заинтересованно глядели на Агашу.

– Так на чем бишь я остановился? — продолжал Ксютов. — Да, насчет прошлого четверга. В прошлый четверг вырубился компьютер, и что? И сразу вылез весь ваш непрофессионализм…

Ксютов стоял, опершись руками на спинку стула, подчиненные сидели за длинным столом и глядели на своего шефа. Глядели и слушали, а шеф давал всем разнос.

– Стоило на день вырубиться программному компьютеру, как сразу повылезало, что никто не владеет ни искусством микширования, ни искусством речи, ни чувством меры, ни элементарной внимательностью, которая вообще никому здесь из присутствующих, как мне кажется, не присуща. Здесь вообще, похоже, собрались какие-то апологеты невнимательности, анархисты, отрицающие всякий установленный в эфире регламент и порядок.

Ксютов раскачивался вместе со стулом и говорил:

– Лена, к тебе это относится в первую очередь, ты была в эфире с двенадцати до шестнадцати, сразу после Мирского…

Красивая блондинка Лена поджала губки и потупила взгляд. Агаша поняла, что эта Лена, наверное, очень набедокурила на своем эфире, и ее сейчас будут за это ругать.

– …Лена, тебе сколько раз объясняли, что заговаривать музыкальную композицию на голосе исполнителя категорически нельзя? Это брак в работе дискжокея. Я вам всем, когда брал вас на работу и стажировал, тысячу раз объяснял, что перед тем, как ставить песню с диска или с другого носителя, дискжокей обязан прослушать вступление и концовку песни и по секундомеру прохронометрировать интродукцию и коду. Кроме того, для облегчения вашей работы на плейлисте возле каждой песни обозначены вход и выход, сколько секунд от первого звука до начала пения и наоборот, и буквами даже обозначено — для особенно тупых. Вот, поглядите, кто забыл, — Ксютов потряс в воздухе распечаткой плейлиста, — вот, после песни Элтона Джона стоит цифра 12 и буква «эф»… Что это значит? Это значит, что после того, как Элтон Джон кончил петь, музыка в этой песне звучит еще двенадцать секунд, и у дискжокея, если ему вздумалось красиво, как он думает, наезжать на хвост этой песни, есть целых двенадцать секунд, чтобы на музыке уходящей песни прокомментировать ее или сказать свою очередную гениальную глупость, вроде той, что сказала в тот же четверг Оля Сиротина.

Теперь все посмотрели на Олю, полную девушку, что сидела по левую руку от программного.

– Но вернемся к профессионализму. Лена, ё-мое, у тебя на этом Элтоне было целых двенадцать секунд, за это время в эфире можно всего Шекспира процитировать, а ты мало того, что в следующую песню группы «Грин Дэй» очень плохо въехала, так ты своим чрезмерным комментарием залезла на голоса исполнителей, а это брак, а это непрофессионализм. Что? Не могла посмотреть, что до вступления голосов написано пять секунд? Чего тебя понесло?

Дискжокеи зашушукались, за столом прокатилось оживление.

– За двенадцать секунд процитировать всего Шекспира? — хмыкнул сидевший рядом с Агашей толстый брюнет с полосатой футболке. — Ольга и на пять секунд ни одной цитаты из Шекспира в своей памяти не наберет.

Послышались смешки.

– Тихо! — прикрикнул Ксютов. — Дальше… Дальше я хотел сказать о главном. Невнимательность — это естественная сфера обитания ваших душ. Вот поглядите! Стоило в четверг полететь программному компьютеру, как вы умудрились навести полный хаос в рекламных окнах и буквально свести с ума нашу рекламную службу. Чего, казалось бы, проще? Девочки из рекламной службы коммерческого директора приносят дискжокею расписание рекламных окон каждого часа эфира. Там черным по белому прописано время рекламного окна и последовательность роликов. Делов всего-то — приготовить все картриджи с роликами, засунуть их в картридж-плейеры…

– Слушайте, у вас здесь все так сложно, — шепнула Агаша вертевшемуся рядом толстяку, — я ни за что не смогу разобраться.

– Да пустяки, — шепнул Агаше толстяк, — все дело в том, что сломался программный компьютер и пришлось гнать программу вручную, по старинке, музыку с CD, а рекламу с картриджей, а так-то в нормальные дни все с компьютера, все с жесткого диска в эфир идет.

– …И потом, — Ксютов закашлялся, — Рита, ты почему между семнадцатью и восемнадцатью выругалась в эфире?

– Кто? Я? — изумилась девушка, сидевшая напротив Агаши.

– Да, ты.

– Как я выругалась?

– Ты после Димы Билана, перед Шакирой сказала, что Шакира блядь.

– Что? — задохнулась от возмущения дискжокей Рита. — Не говорила я такого.

– Ну что голословно, давай контрольную запись эфира послушаем, — сказал Ксютов и обратился к Агашиному соседу-толстяку: — Сережа, найди нам пятничный эфир семнадцать часов, Ритин эфир…

Так это же Сергей Мирский, ахнула про себя Агаша. Тот поднялся со стула, подошел к компьютеру, проделал несколько манипуляций мышью. Из колонок, подвешенных под потолком, послышались звуки музыки, которые сменились звонким девичьим голоском.

– Вот здесь, ага, погромче сделай, — командовал Ксютов.

– … А мужскую компанию на нашем эфире будет разбавлять Шакира, — проговорил голосок Риты.

– Ну вот, — сказала Рита, — не блять Шакира, а разбавлять Шакира, ты слушал не ухом, а брюхом.

– Мммда, — согласился ничуть не обескураженный Ксютов.

– Оговорили, гады, — пожаловалась Рита, — и кто-то ведь донес, черная душа…

– Ты не пугайся, — после совещания сказал Мирский слегка обалдевшей Агаше, — всю программу буду вести я, я буду и фишки на пульте двигать, и музыку гнать, и за рекламные окна отвечать, а ты будешь только говорить, когда я тебе мигну или свистну.

* * *

У Дюрыгина с главным получился очень хороший разговор по душам.

Редко такие продуктивные и откровенные разговоры у них выходили, а тут повод хороший случился.

У главного сын родился.

У главного от первой жены двое. Парню, Дюрыгин его несколько раз видел здесь, на телевидении, лет восемнадцать, он на журфаке в МГУ учится, а девочка помладше. А вот новая молодая жена главного толькотолько родила.

Михаил Викторович, как и подобает счастливому отцу, узнав новость — ему еще утром, в девять часов, позвонили из роддома, — первую половину рабочего дня провел в эйфорическом настрое.

Презрев английские правила, каждому посетителю предлагал виски и коньяк и вообще перешел потом из кабинета в переговорную, где позволил себе немного больше нормы.

Дюрыгин оказался как раз кстати.

Михаил Викторович любил выпивать с симпатичными ему людьми.

– За ножки, — поднимая стакан с густым коричнево-оранжевым напитком, сказал Дюрыгин.

– За нашу работу, — алаверды ответил главный, — потому как если не будет хорошей работы, не пойдут эти ножки.

– Слушай, Миша, — сказал Дюрыгин, переводя разговор в выгодное ему русло, — если уж о работе, давай обсудим мое шоу, у меня есть несколько интересных идей.

– Ты же хотел достать ведущую класса Ирмы Вальберс, — вскинув брови, отреагировал Михаил Викторович, — и что? Достал уже?

– Нет, не достал, — ответил Дюрыгин, ставя стакан на стеклянную столешницу, — но готовлю новый кадр из совершенно новых, и она, по-моему, очень интересна, тебе бы стоило посмотреть.

– Валера, у нас ведь не испытательный полигон для прогона конкурсов на новую телеведущую, нам надо если выстреливать, то наверняка.

Я понимаю, Миша, дорогой мой, я все понимаю, но, на мой чуткий нюх, это будет именно то, чего хочет наш среднестатистический зритель.

– Во как! — изумился главный. — Ты уже за медиагруппу Гэллапа меришь аудиторию?

– У меня нюх, Миша, — повторил Дюрыгин, — и он меня еще никогда не подводил.

– Интуиция? — уточнил Михаил Викторович.

– Назовем его интуицией, — согласился Дюрыгин, — мой нюх на такое название не обидится. Но дело не в этом. Дело в том, что, будь то мое шоу, план которого я предлагал тебе еще месяц назад, или шоу Зарайского с Ирмой Вальберс, — это уже априори морально устаревшие шоу, они устарели еще до выхода в эфир.

– Это как? — удивился главный.

– А так, что наши прежние шоу, что мое, что Зарайского, один хрен, базировались на основной площадке среднестатистического спроса и могли стратегически претендовать только на поддержание популярности канала, но отнюдь не на прирост.

– Ага, понятно, говори, это интересно, — оживился главный.

– А самое главное — задачу прироста аудитории — эти шоу не решали.

– Ну, давай, давай, развивай тему, — Михаил Викторович нетерпеливо подгонял Дюрыгина. — Я тоже думал об этом, но мне интересны твои предложения.

А я теперь думаю, — ободренный Дюрыгин заговорил быстрее и увереннее, — что надо создавать такое шоу, которое не только поддержит популярность, отвечая потребе основной средней статистики, но и сыграет на привлечение латентных рекрутов в фанаты нашего канала, привлечет ранее не затрагиваемые слои зрительских масс.

– А конкретнее, как ты думаешь это сделать? — спросил главный.

Он был уже совершенно трезв, переживания молодого отца отодвинулись на задний план. У Михаила Викторовича професиональное явно превалировало над личным.

– Я думаю, что надо делать веселое шоу, которое, условно говоря, проймет и бедных и богатых, достанет до печенок и столичных штучек, и провинциалов и будет одинаково интересно всем зрителям, поднимаясь над разграничительными рамками социального статуса.

– Во как! — воскликнул главный. — Создать универсальное супершоу, опирающееся на обще-объединяющую зрителя идею.

– Верно, — согласился Дюрыгин, — надо забыть про гламур, надо абстрагироваться от московской моды, за которой, как за знаменитыми тремя соснами, мы лес перестали видеть.

– Молодец, — кивнул главный, — моими мыслями мыслишь, я об этом как раз думал, что московский наш гламур уже заколебал зрителя в нищей глубинке и ничего не вызывает, кроме раздражения и завистливой ненависти к нашему телеканалу — как к апологету и провайдеру московской гламурности.

Так в том-то и дело, Миша, — радуясь случаю высказать давно наболевшее, оживленно продолжил Дюрыгин, — демонстрировать периферийной нищете нашу сытую жизнь, показывать людям, у которых в домах изо всех удобств только электричество да холодная вода, да и те с перебоями, показывать этим людям шоу, где гости приходят в бриллиантах и обсуждают, что лучше отдыхать — на Багамах или на Майорке и какие автомобили лучше — полугоночные типа «родстер» или кабриолеты «Мерседес», это как раз и есть неадекватный непрофессионализм.

– Да? — риторичеки переспросил главный. — Неадекватный, говоришь?

– Именно неадекватный, — кивнул Дюрыгин, — оторвавшийся от действительности и живущий уже только в мире своих ошибочных ощущений, не соответствующих реальности, а реальность такова, что народ пока смотрит наши гламуршоу, но не потому, что ему нравится их смотреть, а потому, что другого мы им не показываем, не показываем, наивно в собственной неадекватности полагая, что если нам, телевизионщикам, это интересно, то и пипл схавает.

– Ну, так и что же ты, адекватный ты наш, предлагаешь? — спросил Михаил Викторович, наливая в стаканы еще на пол-пальчика по граммулечке оранжево-коричневого виски.

Что предлагаю? — вздохнув, переспросил Дюрыгин. — А вот мне пришла в голову мысль, что ведущую для будущего шоу надо брать из народа, а не из блистательной рублевской тусовки. Я ничего не имею против Ирмы Вальберс, но прикинь, кто ближе и милее простым зрителям в глубинке, да и в спальных районах Москвы и Питера? Наша Ирма, которая живет с миллионером, ездит на кабриолете и манерно говорит с каким-то немецким акцентом? Или девочка из спального района, приехавшая на Москву из Калуги или Твери и в избытке хлебнувшая московских трудностей?

– И ты такую ведущую нашел? — спросил главный, прищурив один глаз.

– Нашел, — кивнул Дюрыгин.

– Покажешь?

– Покажу.

– А шоу для народа тоже придумал? — спросил главный.

– И шоу придумал.

– Расскажи.

– А вот я подумал, — медленно начал Дюрыгин, — подумал я, что если пойти от обратного, пойти от наоборот, от негатива, если мы раньше неправильно кормили простой народ зрелищами блистательных тусовок, всей этой блистательной и от этого нереальной для большинства бедняков жизни, то…

– Но ведь вспомни голливудскую мечту и голливудское чудо времен великой депрессии, — вставил главный, — ты помнишь эти общеизвестные азы истории кино, что беднякам в тридцатые, чтобы им не было так безрадостно жить, показывали жизнь богатых?

– Я помню, — согласился Дюрыгин, — но там было не все так однозначно, а потом, не путай кино с телевидением, кино люди смотрели раз в неделю по субботам, а в телевизор глядят каждый день, и потом ситуация несколько не та и время иное…

– Ну так ты придумал негативно обратное шоу.

– Верно, я придумал: а не показать ли богатым жизнь людей бедных кварталов глухой провинции, где нет горячей воды и канализации?

– Но это уже было, дорогой ты мой, — улыбнулся главный, — это мы уже проходили.

– Когда?

– После Великой Октябрьской революции, дружище, когда Шариковы и Швондеры принялись поднимать рабоче-крестьянское искусство и пели по вечерам на собраниях, — широко улыбнувшись, пояснил главный, — так что ничего нового ты не придумал.

– Нет, Миша, это не совсем то, о чем я тебе хотел сказать, не совсем то…

– Так где же то самое? Говори.

– Вот мы только что с тобой согласились, что идеальное супершоу — это когда оно замешано на объединяющей все слои общества идее.

– Правильно, — кивнул главный.

– Так вот представь себе, что на необитаемом острове остались люди из самых разных слоев, и богатый, и бедный, и среднего достатка, и им надо решить одну задачу, как им выбраться, как выжить?

– Это уже было в сериалах, — недовольно отмахнулся главный, — был сериал, где самолет сделал вынужденную посадку в тайге и смешанная по социалке публика три недели сериала шла по этой тайге — бедные вместе с богатыми.

– Ну и что? Нельзя теперь, что ли, хорошую идею воплотить у нас в шоу? — обиженно переспросил Дюрыгин.

– Я не говорю, что нельзя, — покачал головой главный.

Помолчали.

И Дюрыгин со страхом думал, что вот — уходит верный случай добиться от Михаила Викторовича согласия на проект века.

Сейчас главному кто-нибудь позвонит, и тот сорвется по срочным делам, и разговор прервется без скорых перспектив на то, чтобы продуктивно продолжиться.

Дюрыгин решил идти ва-банк.

– А я тем не менее уверен в себе, и в девочке своей уверен, выгорит у нас это дело, Миша, зуб даю — выгорит…

– Зуб, говоришь? — главный быстро глянул на Дюрыгина, в глазах его мелькнуло что-то. — Давай, подготовь мне синопсис, напиши мне на трех страничках идею шоу и примерный ход сценария…

– Лады, — радостно кивнул Дюрыгин.

– А девочку твою простолюдинку мне покажи, — хлопая себя по ляжкам и как бы подводя этим черту в разговоре, сказал главный, — хочу я на девочку твою поглядеть.

ГЛАВА 3

Как подставить депутата

– А кто ты? — ухмыльнувшись, спросил охранник. — Ты проститутка, каких на Москве миллион.

Натаха поймала себя на мысли, что давно так не краснела. А покраснела оттого, что по какой-то укоренившейся внутри надежде на то, что жизнь ее скоро изменится к лучшему, уже полагала себя не обычной девахой из ларька на «Войковской», а чуть ли не актрисой, сопричастной к телевизионной элите.

– Обычная ты проститутка, — убежденно подтвердил свое заключение охранник, — и дача эта ваша — обычный публичный дом, обычный бордель, я таких по Подмосковью сотни уже повидал.

Этот неприятный разговор происходил на заднем дворе дачи-поддачи.

Зарайский привез-таки Махновского, и те вот уже три часа пили с Джоном и еще одним, иностранцем, приехавшим как бы за компанию.

Гости сидели в гостиной, а Натаху даже прислуживать не позвали, сказали, что сами справятся.

Натахе показалось, что она не понравилась главному из гостей — Махновскому. Но Розу, красавицу Розу тоже выгнали, и она гордо удалилась наверх в спальные комнаты. А Натаха вот вышла посидеть на солнышке, покурить.

Тут-то к ней и привязался охранник Махновского. Мол, что простаиваешь без дела? Станок не должен без дела простаивать, и раз уж все они сюда притащились из Москвы целой автоколонной из двух «Мерседесов» и «гелендвагена» и если начальство сексом пренебрегает, то пусть уж его — красивого парня при пистолете — девочка обслужит…

А Натаха вдруг обиделась и едва не разревелась. Что же это такое? Что же это за доля ее такая? Везде сосать. И Рафику с Тофиком в ларьке на Войковской — сосать, и на телевидении, если хочешь в кадр на эпизод попасть, помощнику режиссера — сосать, и здесь тоже, и всем и везде… Одно и то же.

– Я актриса, а не проститутка, — гордо отвернувшись и затягиваясь, сказала Натаха.

Но не очень много уверенности было в ее голосе.

–  Ну-ну, — фыркнул охранник, — расскажи это своей бабушке…

Натаха курила, подставляя лицо июльскому солнцу. Было солнечно и ветрено, хороший денек для загорания. Раздеться бы, но этот охранник, сволочь, при нем разве получится? Сочтет за приглашение.

* * *

Что-то не связалось в сценарии у Джона.

Этот Махновский — хитрая бестия. Хоть и пьяный уже приехал, но телок сразу потребовал из комнат убрать, а наливать да за закусками бегать своего нукера поставил с пистолетом. А другой в то время, как хозяин напивался в компании с Джоном, режиссером Зарайским и привезенным до кучи с ними иностранцем, на заднем дворике изучал внутренний мир Натахи.

* * *

– Значит, вы здесь актрисы? — не отставал охранник.

– А тебе-то что? — грубо и с вызовом ответила Натаха.

– Эх, дура ты, девка, — тяжело вздохнул охранник, — используют тебя здесь, как гигиеническую салфетку тебя используют, покуда тебе еще двадцати пяти не исполнилось. А исполнится, выкинут на помойку — если повезет, если живой останешься, если на иглу не подсадят, а то пойдешь прямиком на обочину шоссейной дороги дальнобойщиков обслуживать, за хавку, за выпивку да за дозняк герыча.

Натаха молча курила. Уйти? Пойти наверх к Розке? Завалиться в кровать да отреветься?

– Думаешь, мы лохи такие? — не дождавшись ответа, продолжил охранник. — Думаешь, не разглядели видеокамер понатыканных везде? Хорошие мы бы были тогда профессионалы, если бы не заметили. Бордель здесь у вас копеечный, а тебя, дуру, сманили сюда по глупости твоей! Пообещал вам этот Джон, что кинозвезды из вас сделает, в киношную карьеру вас запустит?

Натаха молчала. Ей было неприятно. И не просто неприятно, а страшно.

Страшно и пусто на душе. Боялась она того, что не сбудутся мечты, что оборвется надежда.

Когда Натаха воровала у Агашки визитку Джона, она думала, что вытаскивает свой выигрышный билет. Думала, что обскачет всех своих подружек, всех товарок своих опередит и выскочит из провинциальной бедности в телевизионные звездочки. Думала, что прервется наконец порочный круг. И не надо уже будет всем давать, всем этим Рафикам, Тофикам, и сосать тоже не надо будет. Неужели прав этот мужик? Взрослый такой дядька, умный вроде.

– А вы фээсбэшник? — спросила Натаха.

– А тебе-то что?

– Много подмечаете.

– Служба такая, государственного человека охраняем и в его мимолетных прихотях не даем ему попасть в неприятность.

– Это вы точно сказали, — кивнула Натаха и горько усмехнулась.

– Вы ж тут нашего босса хотели в пьяной оргии голым с девочками заснять, — хмыкнул тот, — это ж невооруженным глазом видно, а мы такой подставы сделать не дадим.

– Молодцы, — сквозь зубы процедила Натаха.

Охранник наклонился, загасил сигарету о землю и неожиданно сказал:

– А ты беги, беги отсюда, девочка, покуда еще не совсем погибла.

– Куда бежать то? — в пустоту спросила Натаха. — От мечты, от надежды на лучшую жизнь бежать?

* * *

Мах пьяно подмигнул Зарайскому.

– Ну что, Мотя, нравится тебе девочка?

Все разглядел, все заметил цепкий глаз думского депутата и кумира женщин среднего возраста.

– Нравится, — сглотнув слюну, ответил Зарайский.

– А ты знаешь, — мечтательно сказал Мах, — а я вот люблю наблюдать. Люблю наблюдать за чужим счастьем. Сам вот несчастен, так вот на счастье других хотя бы порадоваться люблю. Я в Италии как-то был, там нам таких девчонок местный градоначальник мафиози притащил, таких девчонок, но я, ты ж знаешь, я ж семьянин, так вот, позвал охрану и с удовольствием час или два наблюдал…

– Позвать? — оживился Джон.

– Да, кликни эту, которая Мотьке нашему нравится, — кивнул Мах.

Они сидели на огромном диване перед камином.

– А других девочек позвать? — спросил Джон.

– Не, — помотал головою Мах, — эту позови, Мотькину.

Джон кивнул охраннику, показал пальцем на потолок: