– Вьетнамцы ездят на родину один раз в два года своей учебы, – рассказывал Наросима, – они экономят на всем и в конце учебы везут домой целые контейнеры всякой дряни, которая там у них считается целым богатством, например эмалированные ведра и оцинкованные корытца для стирки и купания детей. Так что – подари своей избраннице таз из нержавейки и она твоя.

– Предлагаю сделку. – Я указываю на шкатулку: – Скажите, что там, а я скажу, кому пишу.

– А у тебя были русские девушки? – не унимался Ван Хэ.

Арлин улыбается от уха до уха:

– Была одна, – кивнул Наросима, – ее зовут Алтынхай Наранбаева, она из Алмааты.

– Боюсь, я бы предпочла больше этой темы не касаться.

– И она тебе дала тоже за джинсы? – спросил Ван Хэ.

Удивительно, как сильно я разочарована. И не только потому, что очень хочу узнать о содержимом шкатулки, но и потому, что в глубине души, наверное, готова была рассказать об Изабель.

– Нет, она мне дала за реферат по истории японского средневековья, она историк, – сказал Наросима.

– Эй, мисси!

– А как же насчет джинсов? – поинтересовался Ван Хэ, – я обратил внимание, на факультете почти все русские девушки ходят в джинсах, значит?

Торчащая из маленького оконца над задними шинами голова Карла безошибочно находит меня. Пучок его прилично раскудрявился.

– Они все хоть раз переспали с арабами, – ответил Наросима, – арабы везут сюда джинсы чемоданами, и имеют русских девушек целыми гаремами, как шейхи в арабских эмиратах.

– Иди сюда, – велит Карл и вновь исчезает внутри.

– Здорово придумано, – сказал Ван Хэ, доставая из бумажника зеленые три рубля казначейства СССР, – пойду на кухню к вьетнамцам, может мне повезет. …

В меня упирается каждый испепеляющий взгляд. Закидываю рюкзак на плечо и, благодарная Арлин за улыбку поддержки, лезу в качающееся логово зверя.

По совету Ходжахмета, Саша взял с собой два чемодана американских джинсов.

До этого я встречала только двух Карлов – самогонщика из бунтовщиков Утопии и владельца музыкального магазина, – и оба преподнесли мне важные (хоть и разные) жизненные уроки. И я уверилась, что Карл – это лучшая разновидность человека, однако теперь, слушая хрюканье и мычание своего третьего Карла, начинаю подозревать, что раньше мне просто везло. Зажав ноздри, легкие и все что только можно, я задерживаю дыхание и высовываю голову за угол. Вонь неземная. Даже не внеземная.

Саша теперь был уже не Сашей, а Ахмед-паша Азизом.

У него был синий Кувейтский паспорт и по легенде он был отпрыском богатейшего нефтяного шейха, владевшего всем севером и югом аравийского полуострова.

Это дерьмо (если можно так выразиться) мегакосмического масштаба.

Саша был аспирантом, изучавшим на геологическом факультете теорию нефтеобразований и разведку методами глубоких бурений.

В углу с насквозь мокрой швабры стекает в ведро неопознанная жижа. Перчатки Карла тоже в ней, и хотя пол и унитаз очищены до блеска, готова поставить все деньги из банки Кэти, что вонь никогда не выветрится. Она въелась в сам каркас автобуса.

Сегодня по легенде ему должно было хотеться двух женщин.

Я прокашливаюсь, объявляя о своем присутствии.

В аспирантском общежитии Ахмед – паша Азиз занимал целых три комнаты. В двух размещался он сам, а в третьей жил его слуга Кемаль, которого тоже пришлось оформить как аспиранта, потому как Советские власти никак не желали признать иного статуса Керима, у них в общежитии видите ли – слуги никому не полагаются.

Пучок Карла скребется о потолок, когда он снимает перчатки и бросает их в ведро.

Все три комнаты выстлали двойным слоем самых дорогих ковров. Стены тоже завесили коврами. И окна – на всякий случай тоже.

– Просто хочу убедиться, что ты не слепая.

Керим рассказал историю, как в прошлом году он трахал одну студентку-первокурсницу из Воронежа целых две недели – каждую ночь. Ей очень хотелось иметь красные зимние сапоги на каблуке. Так вот, первую неделю он имел ее за левый сапог, а следующую неделю – за правый.

Мой надгортанник трепещет. Карл не знает о Великом Ослепляющем Затмении, не подозревает о моей солнечной ретинопатии, но…

— Ясно, — ответила она, усаживаясь в кресло, которое только что освободил Иксиль. — Приятных снов.

– Молодец, – сказал Саша Кериму и стеганул его плеткой по губам.

Он прикуривает сигарету, затягивается и тычет в знак над раковиной:

– За что, хозяин? – спросил Керим, – за то, что ты еще не привел мне женщину, а уже возбудил во мне страсть своими идиотскими рассказами. ….

– Сделай милость, прочти это.

Я вышел из рубки и, грохоча по железным ступеням, по носовому трапу спустился на нижнюю палубу. Здесь, как и на среднем уровне, по осевой от носа к корме шел единственный коридор. Сейчас он был пуст. Неудивительно — кроме запчастей и систем очистки воды и воздуха здесь располагались только две жилые каюты: моя и та, где только что поселился Иксиль. Спокойный утолок на корабле, где ритмичное гудение механизмов вполне сойдет усталому путешественнику за колыбельную песню.

– Я их всех нашла, – сказала Ирочка.

С облегчением читаю вслух:

– Кто и где? – спросил Генри.

– Бумажные полотенца и средства женской гигиены выбрасывать в ведро. Не смывать.

Но спать я не собирался. Пока. Вместо этого я прошел на другой конец коридора к кормовому трапу и вернулся на среднюю палубу, стараясь как можно меньше шуметь.

– Араб по имени Ахмед-паша – живет в аспирантском общежитии номер пять на Петроградской стороне, немец Ольгис Гимпель живет в гостинице Европейская, а китаец Ван Хэ живет в общежитии на Васильевском острове.

– Как тебе последние два слова? – Карл высовывает сигарету в окно, стряхивает пепел и снова затягивается. – Большие и четкие, да? Так вот, вынужден спросить… ты слепая?

В фильме моей жизни я выхватываю сигарету из его рта и читаю лекцию о вреде пассивного курения. А еще учу его манерам. Карла играет Сэмюэл Л. Джексон, а меня, конечно, мадам Кейт Уинслет.

Иксиля нигде не было видно, наверное, он уже отправился в. машинное отделение сменить Никабара на вахте. Дверь в рубку на другом конце коридора была закрыта. Из чего я сделал вывод, что наша Тера ценит уединение. Хотя, может быть, эта просто естественная сдержанность девушки, которой приходится уживаться в летающей жестянке с шестью незнакомыми мужчинами, причем двое из них принадлежат к иным расам. Как бы там ни было, тем проще будет осуществить то, что я задумал.

– Умница, – похвалил подругу Генри Браун.

Ну или Зои Дешанель.

– Я старалась, – ответила Ирочка.

Дверь в каморку, где стоял бортовой компьютер, тоже была закрыта, но это ничего: насколько я знал, ни одна дверь на «Икаре» не запиралась. Оглядевшись еще разок напоследок и убедившись, что меня никто не видит, я открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

И они снова слились в экстазе чувствительных буйств, соединились в вихре сексуальных излишеств, каждый обманывая другого, каждый уверенный в том, что переиграет своего партнера.



Ладно. Юная Эллен Пейдж.

С тех пор как я был здесь в последний раз, в комнате ничего не изменилось. Если, конечно, не считать того, что теперь здесь не было Теры. Большую часть пространства занимал компьютер «Вортрем Т-66», его блоки стояли вдоль кормовой переборки и по правому борту. К стене напротив был привинчен двухсекционный металлический шкафчик, в одном его отделении стоял принтер, а в другом были разложены по полкам инфодиски и справочники. Между компьютером и шкафчиком был кое-как втиснут пульт, за которым Тера и укрощала эту архаичную машину.

– Я не слепая, – говорю.

КОТ УЧЕНЫЙ

Он кивает, затягивается в последний раз и бросает окурок в окно, тем самым подтверждая мои подозрения: не все Карлы одинаково прекрасны.

Здесь она якобы и сидела, когда ударилась головой настолько сильно, что я услышал это в тоннеле.



Сунув швабру в карликовый шкафчик, он оставляет меня одну в уборной.

Я гляжу на свое лицо в крошечном зеркале и желаю всего и сразу. Чтобы мы никогда не покидали Ашленд. Чтобы мама не болела. Чтобы мы не ходили в тот день в закусочную «У Дэнни». Чтобы Кэти спрыгнула со скалы. Чтобы я не выбрасывала эти письма. Чтобы не избавилась собственноручно от доказательств. Чтобы у меня была какая-нибудь осязаемая, не знаю… штука.

1.

И чтобы одного желания было достаточно, но черта с два.

Я подошел к пульту и уселся в кресло. Оно, конечно, было не таким удобным, как кресло пилота в рубке, но ведь при экстренных маневрах важно, чтобы на своем месте усидел пилот, а не укротитель компьютера. Я собрался с духом, подался вперед и в порядке эксперимента вмазался головой об угол пульта.



Иногда нам просто нужна штука.

Конечно, на сей раз я выступал в роли, так сказать, лично заинтересованного слушателя. Но даже с поправкой на это обстоятельство звук получился совершенно не таким, как тот, что я слышал. Тот стук определенно был металлическим, а этот звучал в точности как удар головой о пульт.

Тот самый остров на Волге – возле правого берега за Большим ульяновским мостом – они назвали Лукоморьем.

7. Да начнутся метаморфозы

Пострадавшая часть тела принялась ныть, дополнив и без того широкий диапазон моих ноющих болей. Потирая лоб, я медленно оглядел комнату. Одно из двух: или Тера по чистой случайности ударилась головой как раз в тот самый момент, когда я услышал стук металла о металл, или же она врет. Если верно первое, источник звука надо искать где-то в другом месте, если второе — то, что издало лязг, находится здесь, в компьютерной.

И вправду – истинное пушкинское Лукоморье.

– Не против, если я присяду?

И дуб, возле которого они фоткались.

Меня озаряет знакомой улыбкой, отчего надгортанник срывается в стратосферу. И вот так просто Пончомен усаживается на место Арлин. Моей Арлин. Он наклоняется, снимает свои грошовые мокасины – в носках которых реально звенят какие-то гроши – и сует их под сиденье. (Рядом с сумкой моей Арлин.) А потом поворачивается ко мне с энтузиазмом черта из табакерки и протягивает руку:

Вопрос заключался в том, что бы это могло быть. В отличие от мастерской Иксиля здесь не было лежащих на полках или висевших инструментов, которые могли бы упасть и звякнуть о палубу. Зато наличествовало множество кабелей и разъемов, но все они — легкие и покрыты изоляцией. Шкафчик был полностью сделан из металла\", но привинчен к переборке. Кроме того, если бы он опрокинулся, диски-с данными и документация разлетелись бы по всему помещению и Тера не успела бы все это так быстро собрать. О томах документации можно и не говорить, они просто не могли издать металлический лязг.

И под которым они целовались с Оленькой всю ночь.

– Я ведь так и не представился. Джо.

Это Оля Лазарева первая придумала, что это Лукоморье.

Если только, вдруг осенило меня, один из справочников не фальшивка, скрывающая нечто иное.

«Соображай быстрее, Мэлоун». Я указываю на свое правое ухо и качаю головой:

И они потом представляли живые сцены по Пушкину, где Оля Лазарева была Котом Ученым, а Оля Шленникова висела на ветвях навроде Русалки.

– Я глухая.

У меня ушло добрых десять минут на то, чтобы вытащить каждый том с полки, внимательно его осмотреть, а потом поставить на место. Десять бездарно потерянных минут. Все книги были именно томами эксплуатационной документации и не могли издать такой звук.

Лешка Старцев изображал Лешего, а Володьке Худякову оставалось разве что представлять собою дядьку Черномора или прекрасного Витязя с копьем…

Он опускает руку, но продолжает улыбаться:

Таким образом, оставалась только одна возможность. То, что уронила Тера, она носит с собой. Возможно, гаечный ключ, но трудно представить, зачем он ей может понадобиться.

Оля вообще прекрасно читала стихи.

– Мы же разговаривали. В Джексоне.

Или оружие.

И Мандельштама, и Пастернака, и Ахматову с Цветаевой.

И наслушавшись, Худяков сказал:

Активируем непоколебимое упрямство старушки Мэлоун – я отворачиваюсь к окну, сделав вид, будто не услышала.

Когда я вышел из компьютерной и направился к кормовой лестнице, коридор на средней палубе был по-прежнему пуст. Я устал, моя использованная не по назначению голова решила посостязаться с ногой по силе болезненных ощущений, а в душе возникло мерзкое ощущение, что я гоняюсь за собственным хвостом. Даже если у Теры есть оружие, это еще ни о чем не говорит. Кроме того, оставалась еще возможность, что звук исходил откуда-то из другого места. Я в это на самом деле не верил, но возможность-то оставалась.

– Не на Васильевский остров я приду умирать, а на этот остров – и пусть здесь будет смерть моя.

Пассажиры занимают места, двигатель грохочет, и автобус медленно набирает ход. Где бы Арлин ни села, она получит свою сумку с доставкой. Может, вообще разобью лагерь в проходе рядом с ней.

Жилая каюта номер восемь ничем не отличалась от остальных семи кают «Икара»: такая же маленькая и тесная. У дальней от двери стены, которая представляла собой часть внутреннего корпуса, была привинчена трехъярусная койка, а напротив нее, у той переборки, что отделяла каюту от коридора, — тройной шкафчик. Интерком был вмонтирован прямо в одну из плит внутреннего корпуса. Рядом со спальным местом у дальней стены еще оставался приблизительно метр свободного пространства. На корабле, меблированном чуть получше, там стояли бы кресла или компьютерный терминал. «Икар» был явно рассчитан на то, чтобы перевозить гораздо больше пассажиров или членов экипажа, чем было на борту в нашем рейсе. Так что каждый из нас облюбовал себе отдельную каюту, и еще одна из тех шести, что на верхней палубе, оставалась свободной. Подобная возможность уединиться была мне на руку, так как позволяла передвигаться по кораблю почти незамеченным. Но это обстоятельство давало такую же свободу передвижений и всем остальным, что было уже не столь удобно.

Все смеялись.

И Лешка Старцев смеялся.

Войдя, я протянул руку к выключателю у дверей и установил в каюте приглушенный ночной свет. Потом улегся на нижнюю койку, укрылся одеялом, сунул под подушку плазменник, чтобы был под рукой на всякий пожарный, и закрыл глаза. Когда я засыпал, из темноты под закрытыми веками на меня смотрел очень недовольный дядя Артур. Неприятнейшее видение.

– Я наблюдал за тобой, – говорит Пончомен.

А Володя Худяков возьми, да и напиши записку-расписку, де в этом дупле, в этой резиновой утке-манке будет лежать смерть моя, за которой я сюда обязательно вернусь.

Я просыпался медленно, с трудом. Поначалу я вообще толком не понимал, где это я и что со мной. Я смутно чувствовал — что-то не так, но никак не мог понять, что именно. Освещение в каюте оставалось приглушенным, как я его и установил, дверь закрыта, и я по-прежнему был один. Ритмичное гудение системы жизнеобеспечения не изменилось по тону и сопровождалось все той же еле заметной вибрацией корпуса. Более низкий гул гипердрайва…

Если на свете есть четыре более жутких слова, то я папа Римский.

– Дурачок, – сказала Оля, обнимая кудрявую Володькину голову, ей Богу, дурачок.

Отсутствовал.

Пялюсь на мелькающие за окном деревья. «Ты не слышишь его, Мэри. Ты глухая и не слышишь».

«Икар» заглушил двигатель.

– Ты болтала со старушкой и водителем автобуса, – продолжает мужик.



Мне понадобилось ровно пятнадцать секунд, чтобы натянуть ботинки и куртку. Впопыхах едва не забыв плазменник под подушкой, я кубарем выскочил из каюты, промчался по коридору, взлетел по трапу на среднюю палубу со скоростью пробки, вылетающей из бутылки, и вихрем ворвался в рубку.

В пилотском кресле сидела Тера. Услышав мое стремительное приближение, она обернулась.

Если б тут был песок, я б ткнулась туда головой.

2.

– Я знаю, что ты меня слышишь.



— Я думала, ты спишь, — со сдержанным удивлением сказала она.

А если б бетон, то ткнула бы туда головой его.

Саша включил иридиевый инициатор.

– Антуан, – шепчу я, не отрываясь от окна.

Время на всей Земле и во всей Солнечной системе остановилось.

— Почему стоим? — выпалил я. Брови барышни чуть заметно взлетели.

– Что?

В образовавшемся по оси иридиевого стержня зеленом коридоре бежали несколько фигурок.

– Мое имя. – Я поворачиваюсь к Пончомену. Хочу видеть, как фальшивая улыбка сползет с его лица. – Меня зовут Антуан.

— У нас опять складка на корпусе, — спокойно ответила она. — Чорт уже готовится к выходу, чтобы заделать ее.

Вот только он не перестает скалиться. На самом деле Пончомен (не собираюсь называть его «Джо») лыбится пуще прежнего.

– Совсем не умеешь врать.

Это были все знакомые Саше лица.

Я хмуро уставился на дисплей у нее за спиной. Все верно. Новая камера, которою Иксиль с Шоуном по моему настоянию установили в шлюзе, показывала две громоздкие фигуры в скафандрах. За ними смутно угадывался люк. В одном из скафандров явно был Чорт, в другом, что тоже не вызывало сомнений, Иксиль.

– Держу пари, получше, чем ты.

Он вздыхает и достает из складок ткани книгу. Я даже не знала, что в пончо есть карманы.

Ольгис Гимпель, Генри Браун, Ван Хэ, Марыля, Ребякин, Ира Кантер…

– Сомнительно.

— Надо было вызвать меня, — пробурчал я.

Теперь всех их втянет в себя воронка и через несколько мгновений шесть новых НЛО выскочат со стороны Южного полюса Земли… Выскочат и отправятся в дальний космос.

– Да? И почему же?

– Потому что я адвокат.

– Еще не все кончено, Мельников, еще совсем не все кончено! – крикнул ему Гимпель.

— Зачем? — — возразила она, — При этой операции совершенно не требуется участие пилота. Кроме того, ты же свободен от вахты, забыл? Иди досыпать.

Пока я ищу, где у него выключатель, Пончомен вещает о своей практике на юге Луизианы, обеспечившей его небольшим кондо, которое он делит с экс-секретаршей, а ныне женой, бла-бла-бла-застрелите-меня-пожалуйста.

– Хочешь послушать о моем последнем деле?

– Встретимся в следующем этапе, – крикнул Генри Браун.

В динамике радиосвязи щелкнуло.

Я распахиваю рот в фальшивом зевке, смотрю прямо на него и медленно моргаю.

– В общем, недавно одни из наших крупнейших клиентов – вероятно, ты о них слышала…

Его лицо уже начало искажаться изменениями недекартовых масштабов, его уже затягивало в черную дыру.

— Тера, мы готовы, — раздался голос Иксиля. — Можешь отключать генератор.

Целую минуту я притворяюсь, будто что-то ищу в рюкзаке.

– До скорой встречи там! – крикнула Марыля.

– …более того, они хотели подать в суд за – только представь! – обманом втюханные им кровельные работы! Клянусь богом, я не выдумываю. И как бы там ни было…

— Принято, — отчеканила Тера, накинула ремни и повернула регулятор гравитации на девяносто граду сов. — Внимание, отключение гравитации.

– Я вернусь, – крикнула Ира Кантер, геометрически уже искаженная с непомерно длинной и узкой головой и ногами длиною с вагон-ресторан поезда Красная Стрела…

Я вздыхаю так громко, как только способен человеческий организм.

– Ира Кантер работает на КГБ, – крикнул Ребякин.

– …самое лучшее – это была материнская компания! Можешь в это поверить?

Она щелкнула выключателем, и я, как обычно, испытал краткий приступ головокружения вкупе с тошнотой. Потом желудок и прочие органы брюшной полости все же вернулись на свои места.

Он тоже сильно вытянулся и через пару секунд должен был пропасть, втянутый в черную дыру.

Втискиваясь в непрерывный поток абсурдной болтовни Пончомена, я поднимаю руку.

– Я успел первым, – подумал Саша, – я успел первым.

– Да? – Он выглядит несколько удивленным.

— Иди спать, — повторила Тера, не отрывая глаз от монитора. — Если что-нибудь пойдет не так, я тебя вы зову.

Теперь ему предстояло вернуться, забрать Катю и потом решить ребус с островом и со смертью Ходжахмета Ходжаева.

Что за смерть на том острове?

– Прости, но, кажется, ты пропустил знаки.

— Не сомневаюсь, — процедил я. Похоже, я снова опростоволосился перед нашей барышней. Это становится очень вредной привычкой. — Я посмотрю немного.

И выполнит ли Ходжахмет условия джентльменского соглашения?

– Знаки?

Да…

— Ты мне тут не нужен, — отрезала она, сердито сверкнула на меня глазами и снова погрузилась в созерцание мониторов. — Более того, ты мне мешаешь. Ступай.

Он снова улыбается, как тогда, под навесом в Москитолэнде. Боже, прям до мурашек. Не знаю, что с ним не так, но это явно не просто заурядный надоедливый придурок. Так или иначе, пришла пора открыть тяжелую правду. Жестко и смело, в стиле Мим.

Арабы руками Саши оказались шустрее немцев и американцев с китайцами.

– Ага, слушай, у меня нет сил рассказывать, как ты только что забил на все культурные намеки, принятые в… ну, в культурном обществе. Так что скажу просто: мне плевать, чувак. Я изображала зевоту, моргала, громко вздыхала, притворно копалась в рюкзаке. Я обдумывала, как бы тебя убить, а потом дошла до мыслей о самоубийстве. Потому сейчас я выражусь единственно доступным для твоего понимания способом: ты украл место моей подруги, и я скорее сдохну, чем буду слушать твою трескотню. Дело закрыто, советник.

— Известно, где образовалась складка? — спросил я, пропустив распоряжение удалиться мимо ушей.

Но что дальше?

Он больше не улыбается.

— На большой сфере. По правому борту, — сказала Тера. — Чорт считает, что повреждение невелико.

И главное – отдаст ли Ходжахмет Катю?

– И каков мой приговор, ваша честь?

С этими мыслями – оранжевым огненным шаром Саша вылетел из-подо льда Северного полюса, и зависнув на высоте ста метров, взял курс на юг… Точнее – в сторону острова в Красном море, где ждала его жена Катя.

— Будем надеяться, что он прав.

Я прижимаюсь головой к холодному окну как раз вовремя – успеваю увидеть, как солнце прячется за горизонтом.

А может и не ждала?

– Разговоро-запретительное постановление.

Ведь она еще была и женой Ходжахмета А читателя ждут -новые встречи с Сашей Мельниковым в книгах:

Барышня не ответила. Несколько минут мы вместе следили за мониторами, я молчал, поскольку переживал за ребят, а она помалкивала демонстративно и холодно. Иксиль, должно быть, позаботился о том, чтобы больше спонтанных включений генератора не произошло. Но наверняка я этого знать не мог, а обсуждать данный вопрос на открытой радиочастоте не хотел. Я попытался прикинуть, как я сам заблокировал бы генератор, если б был на месте моего напарника, но я мало что смыслил в хитроумных системах искусственной гравитации.







Книга вторая \"Пришествие\"

— Вы давно летаете вместе? — прервала мои раз мышления Тера.

Арлин оказалась тем еще вредителем, хоть и невольно. Не прошло и пары минут с тех пор, как я вынесла Пончомену запретительное постановление, и она явилась за сумочкой. Все б ничего, но старушка назвала меня по имени. Раз эдак десять. Мим то, Мим се, и пару раз даже «А как пишется «Мим» по буквам?» Нет, ну серьезно. Излишне упоминать, что как только она ушла на свое место, мое тщательно выстроенное дело о молчании рухнуло.



– Любишь читать, Мим? – спрашивает Пончомен, перелистывая страницы своей книги. – Пища для мозга и для души.

Книга третья \"Падение орла и сокола\"

Я ошеломленно заморгал и уставился на нее в некотором недоумении. Тера, которая решила завязать светскую беседу, — это определенно что-то новенькое в наших с ней недолгих отношениях.

Солнце уже зашло, большинство пассажиров спит, но некоторые, вроде идиота на соседнем сиденье, пытаются читать под светом потолочного фонарика. Опять идет дождь, даже сильнее, чем прежде, отчего ехать довольно страшновато. Дворники на лобовухе автобуса гипнотизируют – они совсем не такие, как на легковых машинах или грузовиках… все равно что сравнивать наждачную бумагу и гладкий кафель.



– Вот так бред, – шепчет Пончомен, и его оборвавшийся голос зависает в воздухе будто перышко.



— Шесть лет, — ответил я. — Я взял его на «Берег штормов» примерно через год, как купил корабль. Думал, вдвоем с компаньоном мы будем быстрее доставлять грузы, дела пойдут на лад, прибыль вырастет.

Впервые, с тех пор как велела ему заткнуться, я поворачиваю голову. Книга в его руках тонкая, прошитая растянутой красной пряжей, с потрепанным сверху и снизу корешком.



– Что? – шепчу я в ответ, не отрывая взгляда от книги.

— Но, как я догадываюсь, ничего не вышло, верно?

This file was created

Пончомен поворачивает ко мне скрытую прежде обложку, и я вижу название: «Индивидуализм – старый и новый».

with BookDesigner program

– Автор – философ. Джон Дьюи. Меня с этого парня реально бомбит.

— С чего ты так решила? — поинтересовался я.

bookdesigner@the-ebook.org

«Это не та же книга. Не та же. Это не та же книга».

06.10.2008

Мне так часто приходилось отвечать на подобные вопросы, что последняя фраза у меня невольно прозвучала несколько резко.

Пончомен протягивает мне томик:

– Интересно? С радостью одолжу.

— Ты здесь, не так ли? — сказала Тера. — Извини, я не хотела тебя обидеть. Сейчас, когда паттхи закапали почти все стоящие перевозки, странно слышать, что кто-то еще вообще умудряется выжить в этом бизнесе.

Игнорируя его, я отворачиваюсь к окну и вглядываюсь в размытый пейзаж. Но вокруг ночь, слишком темно снаружи и слишком светло внутри, и я вижу лишь собственное лицо с заостренными чертами в обрамлении длинных темных волос. Сейчас я как никогда непрозрачна.

— Дайте им еще несколько лет, — горько усмехнулся я. — Если паттхи будут продолжать в том же духе, не за горами то время, когда они на все наложат свою лапу.

Зажмуриваюсь, и в этом чистейшем небытие книга Пончомена выковыривает смутное детское воспоминание из подкорки моего мозга. Путешествуя по синапсам и нейротрансмиттерам, оно взбивается до кондиции восхитительного соуса, и вуаля – кушать подано:

— По крайней мере, все законно. — Она искоса посмотрела на меня. — А ты ведь перевозишь законные грузы, верно, Маккелл?

Мама сидит в любимом желтом викторианском кресле, читает Диккенса. Я, в нежном возрасте семи или восьми лет, расхаживаю вокруг с молочной клетью, притворяясь, будто наша гостиная – это бакалейная лавка.
– Почем кедровые орехи? – спрашиваю я девчачьим голосом.
– По восемьдесят два доллара, – отвечаю другим, грубым.
Папа сидит за столом. Сверлит взглядом биографию Трумэна, хмурится. И, думая, что в свои годы я ничего не слышу, спрашивает:
– Тебе ни капли не тревожно, Ив?
– По поводу чего, Барри? – отзывается мама.
– Я о… да только взгляни на нее, – шепчет папа, закрывая книжку. – Она ведет себя, как…
Голос его обрывается, но мама улавливает суть:
– У нее нет братьев и сестер, Барри. Чего ты ожидал?
Папа хмурится сильнее и шепчет все яростнее:
– Именно так все начиналось у Из. Голоса и всякое такое. В точности вот так!
Теперь и мама захлопывает книгу:
– Мэри не похожа на Изабель.
А папа вновь открывает свою и утыкается в нее носом:
– Твои слова да богу в уши…


— Вожу. При малейшей возможности, — ответил я как можно более беспечным тоном, рассматривая ее профиль. Хотелось бы мне знать, что таится за этими карими глазами. Разговаривала ли она с кем-нибудь на Ксатру? Может быть, что-нибудь слышала про мое вынужденное сотрудничество с братцем Джоном и организацией Антоновича? — А ты? — спросил я, надеясь сменить тему. — Ты давно летаешь?

– Мим? – Голос Пончомена возвращает меня к настоящему.

— Не очень, — призналась барышня. — А что вы с компаньоном делаете, когда не удается найти законной работы?

– Что?

Н-да, попытка сменить тему с треском провалилась.

Он вскидывает бровь и улыбается, вроде как забавляясь:

— Иногда подвизаемся на внутрисистемных перевозках, — ответил я. — Порой, если застреваем на какой-нибудь планете без заказов, приходится наниматься на временную работу в портах, пока что-нибудь не подвернется. А так — кладем зубы на полку.

— Наверное, вы оба не слишком-то любите паттхов, да?

– Я тебя как будто… в транс вогнал. Все нормально?

— Среди тех, кто зарабатывает перевозкой грузов, у них вообще маловато поклонников, — угрюмо сказал я. Вспомнился разговор с Никабаром. — Это ты так мягко пытаешься разузнать, не везем ли мы груз для паттхов?

Киваю.

Я знаю, девушки с хорошими актерскими данными могу изобразить практически что угодно — жестами, позой, лицом и голосом. Но по моему скромному опыту краска, залившая щеки Теры, не имела ничего общего с профессиональной игрой актера.

– Уверена? Я мог бы… ну не знаю, вдруг на борту есть доктор или типа того.

— Очень жаль, если окажется, что это так, — сказала она. Подчеркнутое равнодушие в ее голосе являло собою резкий контраст с бурей чувств, которую выдал румянец на щеках. — Хотя я сомневаюсь, что мы это сможем выяснить, пока не окажемся на Земле.

Он вертится на сиденье, словно позади нас и вправду сидит человек со стетоскопом на шее.

— Да и там тоже, — заметил я. — Кто бы ни были заказчики Бородина, они не обязаны вскрывать грузовой трюм на наших глазах.

– Говорю же, все нормально.

— Да, конечно, — пробормотала Тера так, словно раз говаривала сама с собой. — Интересно, почему он наврал, что появится на борту?

Пончомэн облизывает большой палец и листает книжку дальше:

— Кто, Бородин-то? А почему ты думаешь, что он нам врал?

– Хорошо, а то я как раз дошел до самого интересного. Ни за что не поверишь, что Дьюи пишет дальше…

Она пожала плечами.

– Я как раз дошел до самого интересного, Ив. Вот, слушай: «Мысли вслух, спорящие голоса, комментирующие поступки голоса, соматическая пассивность, вынимание мыслей…»
– Что ты читаешь? – прерывает мама.
Я слышу, как папа поворачивает книгу, демонстрируя обложку:
– «Клиническая психопатология» – нашел в библиотеке.
Мне четырнадцать. Стою за дверью родительской спальни, прижавшись к ней ухом.
– Барри, какая древность! Это что, пряжа? Развалилась настолько, что пришлось сшивать.
Папа шумно дышит через нос.
– Оттого написанное тут не стало менее актуальным, Ив. Автор, Курт Шнайдер, великолепен! Предположу даже, что гораздо лучше Макунди. Смотри, он тут говорит, как отличить психотическое поведение от психопатического.
Опускаюсь вниз и заглядываю в щель под дверью.
Мамины хлипкие тапочки раздраженно снуют по комнате.
– Психопатическое поведение? Господи, Барри!
Папа вздыхает:
– Я же тебе рассказал, что видел сегодня.
Сегодня Эрик-с-одной-р бросил меня прямо во время обеда. А позже, забрав меня из школы, папа вел себя как-то странно.
– Ты видел нашу дочь, расстроенную из-за мальчика, – говорит мама.
Мгновение не раздается ни звука, а потом…
– Ив… – Тихий печальный голос отца полон отчаяния. – Она задавала вопросы и сама на них отвечала. Точно как Изабель.


— Ты же видел записку, которую он нам оставил. Он написал ее еще до того, как ихмисы закрыли космопорт на ночь.

– Ладно, теперь я встревожен, – влезает Пончомен.

Я вспомнил директора Айми-Мастр в администрации космопорта на Мейме и все эти разговоры об убийстве.

Мой смещенный надгортанник трепещет, утихает и снова начинает дрожать. Я вытаскиваю из рюкзака средство для снятия макияжа и протискиваюсь мимо коленей Пончомена.

— Возможно, он оставил письмо просто на всякий пожарный, — предположил я. — Может, он вполне чисто сердечно хотел присоединиться к нам, но обстоятельства не позволили.

Больше не могу ждать.

— Уж конечно! — фыркнула барышня. — Полная бутылка или теплая постель. Обстоятельства.

Иду по проходу под бесконечный вой шин снаружи и грохот волн, поднимаемых ими на лужах. В предпоследнем ряду Арлин спит на плече Джаббы Хатта. Тот читает роман Филипа К. Дика, словно и не замечая на себе крошечной головы соседки.

— Или небольшое следствие по делу об убийстве. Тера недоверчиво прищурилась.