Жюль Верн

Дорога во Францию

Глава первая

Зовут меня Наталис Дельпьер. Родился я в 1761 году в деревне Граттепанш, в Пикардии. Отец мой был земледелец и работал в поместьях маркиза д\'Эстрель, причем мать, сестры и я помогали ему по мере сил. Отец не имел и даже в будущем не предполагал иметь никакой собственности. Будучи земледельцем, он, кроме того, был и церковным певчим, так как обладал благодатным голосом, который слышен был даже на маленьком, прилегавшем к церкви кладбище; вдобавок отец был грамотен, так что мог бы быть не только певчим, но и священником. Я почти ничего не унаследовал от него, исключая голоса.

Родители мои, много потрудившись в жизни, умерли оба в 1779 году. Царство им небесное!

Старшей из двух моих сестер, Фирминии, в эпоху моего рассказа, было сорок пять лет, второй, Ирме, сорок, а мне тридцать один год. Когда родители умерли, Фирминия была замужем за уроженцем Эскарботена, Бенони Фантомом, простым слесарем, который никогда не мог хорошо устроиться, несмотря на то, что дело свое знал изрядно. В 1781 году у них уже было трое детей, а несколько лет спустя родился и четвертый; другая же сестра, Ирма, осталась в девушках. Ввиду всего этого я не мог рассчитывать ни на нее, ни на Фантомов и должен был сам позаботиться о своей судьбе, причем мне удалось устроить ее так, что на старости лет я имел возможность прийти на помощь родным.

Первым умер отец; мать последовала за ним через полгода. Я был очень огорчен этой двойной потерей. Да! Смерть не разбирает, похищая и нелюбимых и близких нам людей; но тем не менее, умирая, постараемся быть в числе тех, которых любят.

Отцовское наследство, за вычетом всех расходов, оказалось менее ста пятидесяти ливров. И это были все сбережения, накопленные шестидесятилетним трудом! Сумму эту мы с сестрами поделили поровну, так что каждый из нас не получил почти ничего.

Итак, после смерти родителей я остался восемнадцатилетним парнем с двадцатью пистолями в кармане; но я был здоров, крепко сложен, способен к тяжелой работе, да и голос у меня был отличный! Тем не менее я не умел ни читать, ни писать, чему, как дальше будет видно, научился позднее; а тому, кто не выучился грамоте в детстве, потом она дается с большим трудом, – что всегда отзывается на способе изложения мыслей, как, например, в этом рассказе.

Что мне было делать? Продолжать труд отца? Поливать своим потом чужое добро, чтобы в конце концов пожать нищету? Перспектива печальная и далеко не привлекательная; но пока я над ней раздумывал, произошло одно обстоятельство, решившее мою судьбу.

В Граттепанш как-то приехал родственник маркиза д\'Эстреля, граф де Линуа, служивший капитаном в Ла-Ферском полку и пожелавший провести у маркиза двухмесячный отпуск. Для него устраивались большие празднества, облавы, охоты на кабанов и лисиц с гончими; на эти празднества съезжалась аристократия и собирались великосветские красавицы, не говоря уж о самой маркизе, которая была очень хороша собой.

Для меня среди всего этого блеска существовал только один капитан де Линуа, державший себя просто и охотно разговаривавший с нами. Мне захотелось быть солдатом. Что же может быть лучше для здорового и сильного человека? К тому же при хорошем поведении, храбрости и некоторой доле счастья нет причин застрять в пути, если будешь бодро шагать вперед.

Многие думают, что до 1789 года простой солдат, сын буржуа или крестьянина, никогда не мог быть офицером. Это ошибка: при наличии некоторой решительности и выдержки можно было без большого труда дослужиться до унтер-офицера; затем, пробыв в этом чине десять лет в мирное время или пять в военное, можно было получить эполетку, сделаться сержантом, из сержанта лейтенантом, из лейтенанта капитаном. Затем… затем, стоп! Дальше идти нельзя. Но ведь и это уже великолепно.

Граф де Линуа во время облав несколько раз обращал внимание на мою силу и ловкость. Само собой разумеется, что в чутье и понятливости я уступал собаке, но зато при больших облавах ни один загонщик не мог перегнать меня, носившегося быстрее ветра.

– Ты, кажется, смелый и крепкий малый? – сказал мне однажды граф де Линуа.

– Да, ваше сиятельство.

– А руки сильны?

– Поднимаю триста двадцать.

– Поздравляю!

Вот и все, что было между нами сказано, но, как видно будет дальше, дело не ограничилось этим коротким разговором.

В то время в армии был странный обычай; всем известно, как производилась вербовка солдат: каждый год вербовщики рыскали по деревням, напаивали молодежь, потом давали подписывать бумагу тем, кто умел писать, а неграмотные ставили крест, что было равносильно подписи.

Затем злополучный юноша получал двести ливров, которые тут же уходили на выпивку, укладывал свою котомку и отправлялся умирать за отечество.

Такой образ действий мне был совсем не по нраву: мне хотелось служить, но не продавать себя, – в чем, думаю, согласится со мной всякий уважающий себя человек.

Так вот, в те времена офицер, получивший отпуск, обязан был по закону, при возвращении в полк привезти одного или двух новобранцев; обязательство это распространялось и на унтер-офицеров; стоимость же вербовки колебалась тогда между двадцатью и двадцатью пятью ливрами.

Все это было мне известно, и у меня явился проект, ввиду которого я, когда отпуск графа де Линуа подходил к концу, смело попросил капитана взять меня в рекруты.

– Тебя? – удивился он.

– Да, ваше сиятельство.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– И ты хочешь быть солдатом?

– Да, если вашему сиятельству угодно.

– Нужно, чтобы не мне, а тебе было угодно. Ты серьезно желаешь этого?

– Совершенно серьезно.

– Тебя прельщают двадцать ливров?

– Нет, меня прельщает желание послужить родине, а так как мне было бы стыдно продавать себя, я не возьму ваших двадцати ливров.

– Как тебя зовут?

– Наталис Дельпьер.

– Прекрасно, Наталис, ты мне нравишься.

– Очень счастлив, капитан.

– И если только ты согласен следовать за мной, то пойдешь далеко!

– Хоть на край света!

– Предупреждаю тебя, что я покидаю полк для морского перехода. Море не страшит тебя?

– Ничуть.

– Хорошо! Ты переплывешь его. Знаешь ли ты, что там воюют с целью прогнать англичан из Америки?

– Что такое Америка?

Я в самом деле никогда не слышал о ней.

– Есть такая страна у черта на куличках, – отвечал капитан. – Не буду тебе много о ней толковать, скажу только, что это страна, воюющая за свою независимость. Уже два года, как генерал Лафайет заставляет там говорить о себе, и в прошлом году король Людовик Шестнадцатый обещал помочь американцам своими войсками. Граф Рошамбо и адмирал Грасс уезжают туда с шестью тысячами человек. Я намереваюсь отправиться с ними в Новый Свет, и, если ты согласен сопровождать меня, мы поедем вместе освобождать Америку.

– Едем освобождать Америку!

Вот каким образом я, будучи зачислен в экспедиционный корпус графа Рошамбо, в 1780 году высадился в Ньюпорте.

Три года я пробыл вдали от Франции; видел генерала Вашингтона – гиганта ростом в 5 футов 11 дюймов, с большими руками, большими ногами, в голубом мундире с лосиными отворотами и черной кокардой на фуражке; видел моряка Поля Джонса на его корабле «Боном Ришар», видел генерала Антони Вайна, прозванного бешеным; участвовал в нескольких схватках (не без того, чтобы перед первым выстрелом не осенить себя крестным знамением); был в бою при Йорктауне, в Виргинии, где жестоко побитый лорд Корнваллис сдался Вашингтону. Во Францию я вернулся в 1783 году, не быв ни разу ранен, вернулся простым рядовым, как и прежде.

Что вы хотите, я не умел читать!..

Граф де Линуа, возвратившийся вместе с нами, хотел зачислить меня в Ла-Ферский полк, где думал продолжать службу, но меня потянуло служить в кавалерии. Я инстинктивно любил лошадей, а чтобы дождаться производства в конные офицеры, мне нужно было бы пройти такую массу чинов!

Конечно, пехотная форма всем к лицу и очень красива со своей пудреной косичкой, голубиными крыльями и белой крестообразной амуницией; но, что вы хотите – лошадь еще более соблазнительная штука, и я, по зрелом размышлении, открыл в себе призвание быть кавалеристом.

Итак, я, отблагодарив графа де Линуа, рекомендовавшего меня своему другу, полковнику де Лостанжу, поступил в Королевский Пикардийский полк.

Я люблю этот великолепный полк, и потому да простят мне, если я буду говорить о нем с нежностью, которая может даже показаться смешной. Я сделал в нем почти всю свою карьеру, уважаемый начальниками, которые никогда не лишали меня своего покровительства и подталкивали вперед по службе.

Эрик-Эмманюэль Шмитт

Впрочем, через несколько лет, в 1792 году, Ла-Ферскому полку суждено было сыграть такую странную роль по поводу его сношений с австрийским генералом Болье, что мне не приходится жалеть о моем выходе из этого полка. Я больше о нем говорить не буду.

ЖЕНЩИНА В ЗЕРКАЛЕ

Вернемся к Королевскому Пикардийскому полку. Лучше него ничего быть не может. Он стал моей семьей, и я оставался верен ему до того момента, когда он был распущен. Там счастливо жилось. Я насвистывал все сигналы, – у меня всегда была дурная привычка насвистывать, но мне прощали и смотрели на это сквозь пальцы.

Бруно Мецгеру
В продолжение восьми лет я только и делал, что переходил из гарнизона в гарнизон, не имея ни разу случая обменяться выстрелом с неприятелем. Для понимающего человека такого рода жизнь имеет свою прелесть; кроме того, недурно познакомиться с новыми местами, особенно такому закоренелому пикардийцу, как я. После Америки не мешает, в ожидании больших переходов через Европу, взглянуть и на Францию.

В 1785 году мы были в Саррелуи, в 1788-м и 1791-м в Анжере, в 1792-м в Бретани, в Жос-селене, Понтиви, Плоэрмеле, Нанте, под начальством полковника Серр-де-Гра, в 1792-м в Шарлеви-ле с полковниками де Варднером, де Лостандом, Ла-Роком и в 1793 году с полковником Ле-Контом.

1

Но я забыл сказать, что 1 января 1791 года вышел закон, изменивший составные части армии. Королевский Пикардийский полк был зарегистрирован 20-м кавалерийским полком. Это продолжалось до 1803 года. Однако полк не утратил своего прежнего названия и остался Королевским Пикардийским, несмотря на то, что во Франции уже несколько лет не было короля.

— Я чувствую, что я другая, — прошептала она.

При полковнике Серр-де-Гра меня, к величайшему моему удовольствию, произвели в унтер-офицеры; при полковнике де Варднере я был сделан старшим вахмистром, что осчастливило меня еще больше. За мной числилось тогда тринадцать лет службы, одна кампания и ни одной раны. Всякий согласится, что я быстро шел вверх по служебной лестнице. Дальше двигаться в чинах я не мог, так как, повторяю, не умел ни читать, ни писать. Вместо того я все свистел, а ведь унтер-офицеру как будто бы и не совсем прилично состязаться с дроздами.

На ее слова никто не обратил внимания. Матроны сновали вокруг нее, поправляя то фату, то тесьму, то бант, галантерейщица укорачивала юбку, вдова землемера надевала на ее ноги расшитые туфельки; девушка держалась неподвижно и чувствовала, что становится вещью — увлекательной, способной привлечь внимание соседок, но все же вещью.

Старший вахмистр Наталис Дельпьер! Как это звучит! Можно ли не гордиться подобным титулом? И как я был благодарен за него полковнику де Вардену, несмотря на всю его грубость и любовь к крепким словечкам! В день моего производства солдаты моего эскадрона расстреляли мой ранец, и я нашил себе на обшлага галуны, которые, увы, никогда не должны были подняться до локтя.

Луч солнца проник через мансардное окно и наискосок пересек комнату. Анна улыбнулась. Золотистый свет нарушал полумрак мансарды, она стала похожа на подлесок, который осветила заря, только вместо папоротников были корзины с бельем, а вместо ланей — девушки. Несмотря на непрестанную болтовню, Анна вслушивалась в проникшее в комнату молчание; странное, безмятежное, плотное, оно шло издалека и сквозь пересуды кумушек доносило некое послание.

Когда мы стояли гарнизоном в Шарлевиле, я получил двухмесячный отпуск. Вот именно историю этого отпуска я и хочу рассказать подробно по следующим причинам.

С тех пор как я в отставке, мне часто приходилось по вечерам рассказывать в Граттепанше о своих походах, причем друзья мои или все путали, или ровно ничего не понимали.

Один говорил, что я находился направо, когда я был налево, другой, наоборот, утверждал, что я был налево, когда на самом деле я был направо. По этому поводу за стаканом вина или кофе возникали бесконечные споры; особенно часто выходили разногласия в вопросе о происшествиях, бывших со мной во время моего отпуска в Германии.

В надежде на то, что кто-нибудь из них расслышал его, Анна посмотрела по сторонам, но не поймала ни одного взгляда. Вынужденная терпеть их старания украсить ее, она не была уверена, не произнесла ли эту фразу вслух: «Я чувствую, что я другая». Что она могла добавить? Через несколько часов она выйдет замуж, но с самого пробуждения она ощущала лишь приход весны, заставляющей раскрываться бутоны. Природа привлекала ее куда больше, чем жених. Анна догадывалась, что счастье там, — оно спряталось за деревом, словно заяц; она видела кончик его носа; ощущала его присутствие, его зов, его нетерпение… Она испытывала зуд в ногах — хотелось бежать, кататься по траве, обнимать стволы деревьев, полной грудью вдыхать воздух с витавшей в нем пыльцой. Главным сегодняшним событием был сам день — прохладный, ослепительный, щедрый, — а не предстоящая свадьба. Ее грядущий союз с Филиппом казался ей ничего не значащим по сравнению с этим сиянием, с апрелем, что заполонил поля и леса, с новой силой, порождавшей крики кукушек, первоцветы, чертополох. Ей хотелось бежать из тесной комнатки, где шли приготовления к свадьбе, вырваться из рук, что пытались украсить ее, и броситься нагой в такую близкую речку.

Так как я научился писать, то как раз кстати будет изложить на бумаге историю этого отпуска. Итак, я, невзирая на свои 80 лет, приступаю к делу. Память у меня хорошая, и прошедшее мне представляется вполне ясно. Это повествование посвящается моим друзьям из Граттепанша: Тернизьенам, Беттембоеам, Ирондарам, Паунтеферам, Кеннегенам и многим другим, которые, я надеюсь, больше не будут спорить обо мне.

Я получил отпуск 7 июня 1792 года. Разумеется, тогда ходили кое-какие слухи о войне с Германией, но еще очень неопределенные. Говорили, что Европа, хотя это ее совершенно не касалось, косо смотрела на события во Франции. Король все еще был в Тюильри, но уже в воздухе чувствовалось 10 августа, и над страной как бы носился призрак республики.

Миновав оконный переплет, луч света натолкнулся на тень кружевной занавески на неровной побелке стены. Анна ни за что не посмела бы потревожить этот чарующий луч. Нет, даже если бы ей сказали, что в доме пожар, она бы не шелохнулась, сидя на этом табурете.

Ввиду всего этого я из предосторожности не говорил, для чего именно мне нужен был отпуск. У меня было дело в Германии, вернее сказать – в Пруссии, и мне в случае войны очень трудно было бы вернуться к своему посту. Что вы хотите? Нельзя одновременно и в колокол звонить, и в шествии участвовать.

Она вздрогнула.

К тому же я был готов в случае надобности сократить свой двухмесячный отпуск, но все-таки надеялся, что до войны дело не дойдет.

— Ты что-то сказала? — спросила ее двоюродная сестра Ида.

Теперь доскажу в нескольких словах обо всем, что касается меня и моего лихого полка.

— Ничего.

Прежде всего вы узнаете, каким образом я научился читать и писать, что давало мне возможность сделаться офицером, генералом, маршалом Франции, графом, герцогом, принцем, не хуже Нея, Даву, или Мюрата во время имперских войн. Но на самом деле мне не удалось подняться выше чина капитана, что все-таки для крестьянина весьма недурно.

— Ты мечтаешь о нем, да?

Что же касается Королевского Пикардийского полка, я могу рассказать его историю в нескольких строках.

Анна опустила взгляд.

Это подтвердило подозрения Иды, и она, одолеваемая похотливыми мыслями, разразилась пронзительным хохотом. Последние недели она пыталась совладать с завистью, и ей это удавалось, лишь превратив ее в игривую насмешку.

В 1793 году, как я уже говорил, им командовал полковник Ле-Конт, и в этом же году полк, в силу декрета от 21 февраля, из полка превратился в полубригаду. До 1797 года он принимал участие в походе северной армии, стоявшей в департаменте Самбры и Мезы, отличился в сражениях при Ленселе и Куртрэ, когда я был произведен в лейтенанты. Затем, пробыв в Париже от 1797 до 1800 года, полк участвовал в итальянском походе и отличился при Маренго, окружив шесть батальонов австрийских гренадеров, которые, после поражения венгерского полка, сдались. В этом походе я был ранен пулей в бедро, на что нисколько не пенял, так как получил за это чин капитана.

В 1803 году Королевский Пикардийский полк был раскассирован, я поступил в драгуны, участвовал во всех войнах Империи и в 1815 году вышел в отставку.

— Анне уже кажется, что она в объятиях Филиппа! — провозгласила она сдавленным голосом. — Первая ночь будет жаркой. Не хотелось бы вечером оказаться на месте матраса.

Женщины заворчали, одни поддерживали Анну, другие порицали Иду за пошлость. Вдруг дверь распахнулась. Тетя и бабушка Анны величественно, как на сцене, вплыли в комнату.

Теперь, говоря о себе, я буду рассказывать только о том, что видел или делал в Германии во время своего отпуска; но прошу не забывать, что я человек неученый и не владею искусством хорошо рассказывать. Я записываю только свои впечатления, не стараясь вдаваться в рассуждения. В особенности же прошу извинить меня, если в этом незатейливом рассказе у меня будут проскальзывать пикардийские словечки или обороты речи: я не умею говорить иначе. Я буду рассказывать быстро, не мямля; буду говорить все и прося разрешения свободы выражаться. Надеюсь получить от вас в ответ: «Пожалуйста, сделайте одолжение!»

— Наконец-то ты увидишь то, что увидит твой муж! — в один голос воскликнули они.

Из сборок своих черных платьев они выхватили, словно кинжалы, две коробочки резной кости и осторожно приоткрыли их: в каждой было зеркало, оправленное в серебро. Их действия сопровождал изумленный шепот: присутствующие сочли, что стали свидетелями необыкновенного зрелища. В повседневной жизни зеркала попадались крайне редко, а если вдруг у кого и нашлось бы зеркальце, то оловянное, из шлифованного выпуклого металла, где отражение казалось запотевшим, неровным, тусклым; эти же зеркала были сделаны из стекла и отражали реальность в четких очертаниях и ярких красках. Послышались восторженные восклицания.

Глава вторая

Волшебницы, потупившись, приняли заслуженные комплименты, а затем немедленно перешли к действию. Тетя Годельева встала перед Анной, а бабушка Франциска сзади, за ее спиной, каждая держала зеркало, как щит, на вытянутой руке. Сознавая всю важность момента, они торжественно объяснили девушке, что делать:

В описываемую мною эпоху Германия, как я впоследствии узнал из исторических книг, разделялась на десять округов. Позднее, около 1806 года, была учреждена Рейнская конференция под протекторатом Наполеона, а потом германская конференция 1815 года. Один из этих округов, заключавший в себя корфюршества Саксонское и Бранденбургское, назывался тогда округом Верхней Саксонии.

— В переднем зеркале отражается то, что сзади. Таким образом, ты сможешь увидеть, как ты выглядишь с затылка или в профиль. Помоги нам правильно встать.

Впоследствии этому Бранденбургскому курфюршеству суждено было превратиться в прусскую провинцию с двумя округами Брандербургским и Потсдамским.

Подошедшая Ида не скрывала зависти.

Я говорю все это для того, чтобы читателю было яснее местоположение городка Бельцингена, находящегося на юго-западе Потсдамского уезда, в нескольких лье от границы.

— Где вы взяли эти зеркала?

На эту самую границу я и прибыл 16 июля, сделав 150 лье, отделяющих ее от Франции. Вследствие трудностей сообщения я употребил на это путешествие девять дней, причем большей частью приходилось идти пешком. К тому же капитал у меня был весьма невелик; он заключался в скудных сбережениях из моего жалованья, и я хотел как можно меньше тратить. К счастью, во время гарнизонной службы на границе я научился кое-каким немецким словам, которые мне теперь очень пригодились; но все-таки скрыть мою национальность было невозможно, благодаря чему я дорогой оказался предметом немалого количества косых взглядов. Конечно, я очень строго соблюдал тайну своего имени и звания, – предусмотрительность вполне уместная ввиду возможности возникновения войны с Пруссией, Австрией и всей Германией.

— Нам их одолжила графиня.

На границе уезда меня ожидал приятный сюрприз.

Все зааплодировали такой удаче: подобное сокровище могло принадлежать лишь знатной даме; торговцы даже не предлагали зеркала простолюдинам — куда такое бедноте!

Анна глянула внутрь круглого ободка, рассмотрела свое удивленное лицо, оценила замысловатые завитки светлых волос, уложенных в изящную прическу, удивилась, какая у нее длинная шея и изящные ушки. Однако ее не покидало странное чувство: хотя ничего неприятного в зеркале не отражалось, увиденное было совершенно непривычным — она смотрела на незнакомку. Ее перевернутое изображение — в фас, сбоку или сзади — могло принадлежать и ей, и кому угодно другому; оно совсем не походило на нее.

— Ты довольна?

— О да! Спасибо.

Я направлялся пешком к постоялому двору Эквенде с намерением там позавтракать. После довольно свежей ночи утро вставало чудесное. Погодка была славная, и раннее солнышко сияло над покрытыми росой полями. Мириады птиц резвились в ветвях бука, дуба, вяза и березы. Поля были мало обработаны, и многие стояли под паром, что, конечно, до известной степени объясняется суровостью здешнего климата.

Не отличавшаяся тщеславием Анна, отвечая на вопрос тетки, думала, что та спрашивает о зеркале.

Перед входом в Эквинде стояла тележка с худенькой клячонкой, способной только-только пробежать свои два лье в час и то, если по дороге не встретится много подъемов.

В тележке сидела высокая, полная женщина в лифе с бретельками, обшитыми позументом, на ней была соломенная шляпка с желтыми лентами, юбка с красными и лиловыми полосами, – все это сидело аккуратно и было чисто, как праздничное или воскресное платье.

— Ты что, не отдаешь себе отчета в том, как тебе повезло?! — рявкнула бабушка Франциска.

— Конечно отдаю, — возразила Анна, — мне очень повезло, что оно мне досталось.

Да и в самом деле этот день, хотя и не воскресный, был праздником для нее.

— Да нет, я имела в виду Филиппа. Другого такого не сыщешь.

Соседки степенно закивали. Мужики в Брюгге большая редкость. Никогда еще в городе не было такого дефицита… Мужчины исчезли. Сколько их осталось? Один на двух баб? Может, даже один на трех. Бедная Фландрия была поражена странным недугом: нехваткой сильного пола. За несколько десятилетий мужское население на севере Европы снизилось настолько, что это уже вызывало опасения. Многим женщинам пришлось смириться с одинокой жизнью или уйти в монастырь; некоторые отказались от материнства; самые смелые, чтобы справиться с нуждой, овладели мужскими ремеслами — кузнечным или столярным делом.

Мы несколько минут пристально вглядывались друг в друга, и она, недолго думая, бросилась ко мне с распростертыми объятиями, воскликнув:

Галантерейщица строго взглянула на приятельницу, расслышав в ее голосе упрек.

— Так было угодно Господу! — заявила она.

– Наталис!

Бабушка Франциска вздрогнула, испугавшись, что ее могут обвинить в богохульстве.

— Разумеется, это Господь послал нам такое испытание! — торопливо исправилась она. — Это Господь призвал наших мужчин отправиться в Крестовые походы. Во имя Его они гибнут, сражаясь с неверными. Господь убивает их в море, на дорогах, в лесах. Господь убивает их на работе. Господь призывает их к себе раньше нас. Это по Его милости мы хиреем без них.

– Ирма!

Анна поняла, что бабка Франциска ненавидит Бога; она выказывала скорее страх, чем обожание, описывая Его как грабителя, палача, убийцу. Анне, напротив, не казалось, что Бог таков или что Он действовал там, где виделся бабке.

— У тебя, милая Анна, все сложится как встарь: муж, много детей. Ты счастливица. К тому же твой Филипп не мужлан. Не так ли, дамы?

Это была она, моя сестра! Она узнала меня! Право, женщины со своим чутким сердцем умеют узнавать быстрее вас. Мы ведь не виделись почти 13 лет, и можно себе представить, как я по ней соскучился.

Те закивали, смеясь — одни от смущения, другие от возбуждения, — что кто-то интересуется их мнением по такому вопросу. Шестнадцатилетний Филипп был крепким фламандским парнем, с длинными ногами, узкой талией, широкими плечами, светлой кожей и лохматой копной волос.

Тетя Годельева воскликнула:

Как она была бодра! Как хорошо сохранилась! Она напоминала мне нашу мать своими большими, живыми глазами и черными волосами, начинавшими седеть на висках.

— А знаете, жених-то стоит на улице, поджидает невесту!

— Да ну?

Я расцеловал всласть ее милые, покрасневшие от деревенского загара щеки, и прошу верить, что она ответила мне тем же.

— Он знает, что мы ее одеваем, он просто вскипел. Как вода на огне! Если бы от нетерпения можно было помереть, его бы уже давно в живых не было.

Анна подошла к окну; промасленную бумагу с рам уже сняли, чтобы впустить весну. Стараясь не заслонить свет, она наклонилась и увидела стоявшего на мостовой Филиппа, который весело болтал с друзьями, приехавшими из Брюгге в Сент-Андре, деревню, где жила бабка Франциска, в миле от большого города. Да, время от времени поглядывая на верхний этаж, он ждал ее, страстно и радостно. Анна с облегчением вздохнула. Она не должна сомневаться!

Я брал отпуск только ради нее, ради того, чтобы повидаться с пей. Меня начинала беспокоить мысль, что сестра моя находится вне Франции в такое время, когда пребывание француженки среди немцев может оказаться далеко не приятным. При таких обстоятельствах лучше быть на родине, и, если Ирма пожелает, я увезу ее с собой. Но ведь она ни за что не согласится расстаться со своей госпожой Келлер! Да, вообще это вопрос серьезный, над которым следует подумать.

Анна жила в Брюгге уже год. До этого она знала лишь одинокую ферму на севере, где тяжелые облака придавили плоскую, вонючую, влажную землю; она жила там с теткой, ее мужем и дочерьми. Другой семьи у нее не было — мать Анны умерла при родах, так и не раскрыв имени ее отца. При жизни дяди девочка ни разу не покидала ферму, а когда тот помер, тетя Годельева решила переехать в Брюгге, поближе к братьям. Недалеко оттуда их мать Франциска доживала дни в деревеньке Сент-Андре.

– Какое счастье снова свидеться, Наталис, – сказала Ирма, – и как далеко встретились мы от нашей Пикардии! Ты точно принес мне частичку славного родного воздуха. Как мы давно не виделись!

Для Годельевы переезд в Брюгге был возвращением к истокам, но для Анны, а также Иды, Хедвиги и Бенедикты — ее трех кузин — переезд стал настоящим потрясением. Из деревенских девчонок они превратились в горожанок, из девочек — в девушек. Ида, старшая, была намерена как можно скорее связать свою судьбу с мужчиной и атаковала имевшихся в наличии парней с почти мужским пылом и смелостью, что не принесло ей успеха. Так что работавший в обувной лавке Филипп, ответив на заигрывания Иды, решил покорить сердце Анны, даря ей каждое утро по цветку. Он без смущения признался Иде, что воспользовался знакомством, чтобы добраться до ее двоюродной сестры. Эта в общем-то банальная уловка сильно огорчила Иду, а радости Анне почти не доставила. Та смотрела на окружающих не так, как ее подруги: девушки распознали в подмастерье сапожника явного удальца, а Анна видела угловатого длинноногого мальчишку, смущенного своим новым телом, которое то и дело на что-нибудь натыкалось. Филипп вызывал у нее жалость. Она угадывала в нем девичьи черты — волосы, нежные губы, бледная кожа. Во взволнованных интонациях его баритона ей слышался отзвук мальчишеского звонкого голоса. Идя вместе с ним на рынок, она отмечала признаки шаткого, изменчивого взросления; именно это ее и привлекало, ей вообще нравилось наблюдать, как растут цветы и деревья.

– Тринадцать лет, Ирма!

– Да, тринадцать лет разлуки! Как это долго, Наталис!

— Хочешь сделать меня счастливым? — как-то раз спросил ее Филипп.

– Милая Ирма!

Покраснев, она сразу искренне ответила:

— Да, конечно!

Я взял сестру под руку, и мы принялись ходить взад и вперед по дороге.

— Совсем счастливым? — умоляюще спросил он.

– Как поживаешь? – спросил я.

— Да.

– Понемногу, как всегда, Наталис. А ты?

— Будь моей женой.

– И я так же!

– Старший вахмистр! Какая честь для нашей семьи!

Такая перспектива прельщала ее куда меньше: неужто и он туда же? Он рассуждал как ее кузина, как все досаждавшие ей люди. К чему эти условности? Анна с присущей ей непосредственностью попыталась уладить дело:

— А тебе не кажется, что я могла бы сделать тебя счастливым просто так, может, мне не обязательно выходить за тебя замуж?

– Да, Ирма, большая честь. Кто бы мог подумать, что маленький погонщик гусей в Граттепанше когда-нибудь сделается старшим вахмистром! Но не следует говорить об этом слишком громко.

Он с подозрением отодвинулся:

– Почему?.. Почему нельзя об этом громко говорить? Не понимаю…

— Разве ты из этих девиц?

– Не совсем удобно рассказывать здесь о том, что я солдат. Когда ходят слухи о войне, положение француза в Германии и без того достаточно неприятно. Нет! Я просто твой брат, приехавший повидаться с тобой, вот и все.

— О чем ты говоришь?

– Хорошо, Наталис, даю тебе слово молчать.

У юношей порой бывают непонятные реакции…

– Это нелишнее, так как у немецких шпионов прекрасный слух!

Почему его так поразили ее слова? Почему он хмуро уставился на нее?

– Не беспокойся!

– И даже, Ирма, если ты послушаешь моего совета, я увезу тебя с собой во Францию.

Мгновение спустя Филипп с облегчением улыбнулся, решив, что в словах Анны нет подвоха. Он повторил:

Глаза сестры выразили глубокую печаль, и я услышал от нее предвиденный мною ответ:

— Я бы хотел на тебе жениться.

— Почему?

– Покинуть госпожу Келлер, Наталис? Увидев ее, ты поймешь, что я не могу оставить ее одну.

— Каждому мужчине нужна жена.

Я уже теперь понимал это и решил отложить разговор до другого времени.

— Но почему я?

— Потому что ты мне нравишься.

Милые глаза Ирмы снова приняли свое обычное выражение, и ее милый голос зазвучал по-прежнему. Она без устали расспрашивала меня о родине, родных, друзьях.

— Почему?

– А сестра Фирминия?..

— Ты самая хорошенькая и…

– Совершенно здорова. Я имел о ней известия через нашего соседа Лотекара, который два месяца тому назад приехал в Шарлевиль. Ты хорошо помнишь Лотекара?

— И?..

– Сына тележника?

— Ты самая хорошенькая!

– Да! Знаешь ты или нет, что он женился на одной из Матифас?

— И что с того?

– На дочери этого старикашки из Фуанкана?

– Да. Он говорил мне, что сестра наша не жалуется на здоровье. Там, в Эскарботене, по-прежнему усиленно трудятся. Вдобавок у них теперь четверо детей. К счастью, муж честный человек, хороший работник и выпивает только по понедельникам. А все-таки ей в ее годы приходится много переносить!

— Ты самая хорошенькая!

– Да, она ведь уже немолода!

Поскольку она расспрашивала его не из кокетства, комплимент нисколько не польстил ей. Вечером, вернувшись домой, она простодушно спросила тетушку:

– На пять лет старше тебя, Ирма, и на четырнадцать лет старше меня, это что-нибудь да значит!.. Но она такая же стойкая, как и ты.

— Что, всего-то и надо быть хорошенькой? Он красивый, я хорошенькая.

– Ах, Наталис, если мне и знакомо было горе, то не свое, а чужое. С моего отъезда из Граттепанша я не нуждалась ни в чем; но видеть, как около тебя страдают другие, и не быть в состоянии помочь…

На следующий день она попросила Филиппа пояснить свою мысль:

Лицо сестры снова затуманилось, и она переменила разговор.

— Почему ты и я?

– А твое путешествие? – спросила она меня.

— Ты и я — с нашей внешностью у нас будут замечательные дети! — воскликнул он.

– Прошло благополучно. По времени года дни стоят довольно хорошие, и ноги у меня, как видишь, из здоровых! Впрочем, какая тут может быть усталость, когда знаешь, что тебя примут как желанного гостя!

– Ты прав, Наталис, тебя в этой семье примут радушно и полюбят так же, как меня.

Вот оно как, Филипп подтвердил то, чего она опасалась! Он говорил как скотовод, как фермер, спаривающий своих лучших животных, чтобы они размножились. Значит, это и есть любовь между людьми? И ничего больше? Если бы можно было поговорить об этом с матерью…

– Добрая госпожа Келлер! Знаешь, думаю, я не узнаю ее! Она для меня все еще дочь славных господина и госпожи Аклок из Сен-Софлье. Когда она выходила замуж, почти двадцать пять лет тому назад, я еще был мальчишкой, но наши родители всегда говорили о ней столько хорошего, что это врезалось у меня в память.

Производить себе подобных — неужто этого с таким нетерпением жаждали окружающие ее женщины? И даже необузданная Ида?..

– Бедная женщина, – заметила на это Ирма, – она теперь очень изменилась, исхудала! Какой она была женой, Наталис, и какой матерью!

Мечтательница Анна на предложение пожениться так и не ответила. Пылкий Филипп трактовал это кроткое молчание как согласие. Опьяненный своим счастьем, он принялся докладывать об их грядущем союзе каждому встречному-поперечному, рассказывая о своей удаче.

– А сын ее?..

Анну поздравляли на улице, а она, удивленная, не опровергала. Потом ее поздравили кузины, и в том числе Ида, которая тешила себя мыслью, что очаровательная сестрица перестанет маячить на брачном рынке. И наконец, тетушка Годельева, ликуя, захлопала в ладоши, потом, прослезившись, она успокоилась, что исполнила свой долг — привела к алтарю дочь обожаемой покойной сестры. И чтобы не огорчать эту добрую душу, Анна, загнанная в ловушку, была вынуждена молчать. Вот так из-за недомолвок недоразумение обрело привкус правды: Анна выходит замуж за Филиппа.

С каждым днем восторг родни казался ей все более нелепым, но, внушив себе, что, вероятно, не понимает чего-то важного, девушка позволяла осмелевшему Филиппу целовать и обнимать ее.

– Лучший из сыновей. Он смело взялся за дело отца, который умер год и три месяца тому назад.

— Ты будешь любить только меня, и никого больше!

– Молодец господин Жан!

– Он обожает мать; они оба живут только друг для друга.

— Филипп, это невозможно. Я уже люблю других.

– Я его никогда не видел, Ирма, и сгораю нетерпением познакомиться с ним. Мне кажется, я уже люблю этого молодого человека.

— Как это?

– Это меня не удивляет, Наталис; ты полюбил его благодаря мне.

— Тетю, кузин, бабушку Франциску.

– Двинемся в путь, сестра.

— А парня?

– Едем.

— Нет. Но я мало кого знаю, не успела познакомиться.

– Далеко ли до Вельцингена?

Когда Анна пускалась в подобные уточнения, он смотрел на нее пристально, недоверчиво, подозрительно; потом, поскольку она выдерживала его немигающий взгляд, разражался хохотом.

– Целых пять лье.

— Ты пошутила, а я и поверил! Ты меня напугала, дрянная девчонка!.. Вот хитрюга! Умеешь увильнуть, чтобы мужчина окончательно втюрился, увяз поглубже и думал только о тебе.

– Ба, – отвечал я, – будь я один, я прошел бы их в два часа! Но нужно…

Не улавливая его логики, она не настаивала на разъяснениях, а Филипп после таких сцен приклеивался к ней, глаза сверкали, губы трепетали. Анна теперь уже испытывала удовольствие, тая в его объятиях; она полюбила его кожу, запах, упругое горячее тело; прильнув к нему в опьянении, она отстраняла сомнения.

– Ну, Наталис, я перегоню тебя!

Мансарду перечеркнула тень. Плотность воздуха изменилась.

– Ты?..

Анна подскочила: Ида вдребезги разбила луч света. Будущая новобрачная ощутила боль в животе, будто ударом кулака кузина выпустила ей кишки. Анна с упреком воскликнула:

– Нет, не я сама, а моя лошадь, – отвечала Ирма, указывая мне на тележку, стоявшую у входа в корчму.

— О нет, Ида, нет!

– Это ты приехала за мной в этой тележке? – спросил я.

Та остановилась, удивленная, готовая защищаться, царапаться, не понимая, что своими юбками стерла солнечный луч.

– Да, Наталис, чтобы привезти тебя в Бельцинген. Я выехала сегодня рано утром и была здесь ровно в семь часов. Получи я раньше твое письмо, – я выехала бы дальше.

— Что? Что я сделала?

– Не стоило того, сестра. Ну, едем. Ты все уплатила в корчме? У меня есть несколько крейцеров…

– Спасибо, Наталис, все сделано, и нам остается только ехать.

Анна вздохнула, понимая, что никогда не сможет объяснить ей, что она уничтожила бесценное сокровище, истинный шедевр, над которым небесное светило трудилось в комнате с самого рассвета. Ничтожная Ида! Грубая и упрямая, она со своими непристойно широкими бедрами разрушила памятник красоты и даже не заметила этого.

Пока мы разговаривали, содержатель корчмы, казалось, слушал нас, прислонясь к двери и делая вид, что не обращает на нас внимания.

Это мне не особенно понравилось. Может быть, благоразумнее было нам болтать подальше от него?

Анна попыталась схитрить:

Этот кабатчик был безобразно толстый человек весьма невзрачного вида; глаза у него были, как винтовые прорези, веки висели складками, нос был точно прищемленный, а рот невероятных размеров. Одним словом, это была скверная рожа барышника низшего разряда.

— Ида, а ты не хочешь посмотреться в оба зеркала? Встань на мое место.

Собственно говоря, мы не сказали ничего такого, что могло бы возбудить подозрение. А может быть, он даже и не слышал нашего разговора! Да если он не знает французского языка, то и не мог понять, что я прибыл из Франции.

Она обратилась к тете и бабушке:

Мы уселись в тележку. Кабатчик, не пошевельнувшись, взглянул, как мы поехали. Я взял вожжи и быстро погнал лошадку. Мы летели со скоростью январского ветра, что не мешало нам разговаривать, и Ирма дорогой посвятила меня во все дела приютившего ее семейства.

— Я была бы рада, если бы мои кузины тоже смогли воспользоваться подарком.

Многое мне было известно и раньше, остальное рассказала сестра, так что я могу рассказать читателю всю историю семейства Келлер.

Ида сперва изумилась, но потом встала рядом с Анной и умоляюще посмотрела на взрослых. Те было поморщились, но, тронутые сердечной простотой Анны, разрешили.

Хедвига, самая юная, тут же плюхнулась на табуретку:

— Давайте я!

Глава третья

Ида чуть было не столкнула сестру с места, но сдержалась, сознавая, что, как старшая, должна сохранять достоинство. Раздосадованная, она отошла к окну.

Госпоже Келлер, родившейся в 1747 году, было тогда сорок пять лет. Она была, как я уже сказал, родом из Сен-Софлье и происходила из семьи мелких собственников. Скромное состояние ее родителей, господ Аклок, уменьшалось из года в год. Умерли они вскоре друг за другом около 1765 года, и молодая девушка осталась на попечении старой тетки, смерть которой должна была оставить ее круглой сиротой.

На Анну нахлынуло отвращение: Ида опять рассекла луч света, не замечая, что тот скользит по ее груди и лицу. Она его не чувствовала. Ну что за животная тупость!

Увидев стоявшего на улице Филиппа, Ида улыбнулась, но через мгновение опять нахмурилась:

При таких-то обстоятельствах встретил и полюбил ее господин Келлер, приехавший в Пикардию по своим торговым делам. Делами этими по транспортированию товаров – он занимался полтора года в Амьене и его окрестностях. Это был серьезный, видный, умный и деятельной человек. В то время мы еще не питали к немцам того отвращения, которое появилось потом, как следствие международной вражды, поддерживавшейся долгими годами войны. Господин Келлер, обладая небольшим состоянием, которое, благодаря его трудолюбию и умению вести дела, должно было еще увеличиться, попросил руки пленившей его молодой девушки. Она колебалась, не решаясь покинуть Сен-Софлье и мою горячо любимую Пикардию; кроме того, благодаря этому браку она теряла право называться француженкой. Но, с другой стороны, у нее в смысле состояния был только маленький домик, который пришлось бы продать. А что будет с ней потом? Ввиду всего этого старая тетушка, госпожа Дюфрен, чувствуя приближение смерти и беспокоясь о будущем своей племянницы, торопила ее согласиться на предложение господина Келлера. Племянница согласилась. Свадьбу отпраздновали в Сен-Софлье, и несколько месяцев спустя госпожа Келлер, покинув Пикардию, уехала с мужем за границу.

— Он не сильно обрадовался. Он выглядывает тебя, а не меня.

Ей не пришлось раскаяться в своем выборе. Муж ее был к ней так же добр, как и она к нему. Всегда деликатный и предупредительный, он старался, чтобы она как можно меньше чувствовала переход из одной национальности в другую. Этот брак по рассудку оказался вполне счастливым, – явление редкое не только в наше время, но и в описываемую мною эпоху.

С потухшим взглядом, искаженным лицом, Ида с трудом перевела дух. Склонившись к ней, Анна, заметив ее страдания, протянула руку к кузине и тихо сказала:

Через год, в Бельцингене, где жила госпожа Келлер, у нее родился сын, и она решила всецело посвятить себя воспитанию этого ребенка, о котором пойдет речь в нашем рассказе.

— Я бы тебе его отдала…

Спустя некоторое время после рождения малютки, то есть около 1771 года, сестра моя Ирма, которой было девятнадцать лет, поступила работать в семью Келлер. Госпожа Келлер знала ее ребенком, когда и сама была еще маленькой девочкой. Отец наш иногда работал у господина Аклока, жена и дочь которого принимали большое участие в делах нашей семьи. Расстояние от Граттепанша до Сен-Софлье небольшое, и госпожа Келлер часто встречалась с моей сестрой, целовала ее, делала ей маленькие подарки – словом, выказывала дружбу, за которую сестра впоследствии заплатила ей самой преданностью.

— Что?!

Ида подскочила, она была уверена, что ослышалась.

Узнав о смерти наших родителей, оставивших нас почти без всяких средств, госпожа Келлер выписала к себе Ирму, уже нанявшуюся к кому-то в Сен-Софлье. Сестра моя с радостью согласилась на предложение, в чем, конечно, никогда не раскаивалась.

— Я бы с удовольствием отдала Филиппа тебе…