— Я смеюсь из-за своей жены, — пояснил Гримо.

— Плевал я на твою жену, — сказал Лонжен.

— Ты говоришь о своем брате, а я хочу поговорить о сво­ей жене.

— А что с твоей женой? Гримо приложил палец к губам:

— Тсс!

Он наклонился к Гвиччоли и доверительно сказал:

— У меня жена страшна, как черт. Гвиччоли хотел было что-то сказать.

— Ни слова! — повелительно сказал Гримо. — Страшна, как черт, и нечего тут спорить. Подожди, — добавил он, приподнимаясь и пропуская левую руку под ягодицы, что­бы добраться до заднего кармана брюк. — Я сейчас тебе ее покажу, будешь блевать от омерзения.

После нескольких бесплодных попыток он опять сел.

— Повторяю, она страшна, как черт, поверь мне на сло­во. Я же не буду тебе врать, какой мне в этом интерес?

Лонжену стало любопытно.

— Она действительно такая страшная? — спросил он.

— Говорю тебе: как черт.

— А что в ней безобразного?

— Все. Сиськи до колен, а зад до пяток достает. А если б ты видел ее кривые ноги, кошмар! Она может мочиться, не раздвигая ног.

— Тогда, — сказал Лонжен, — ты мне ее перепульни, такая баба как раз для меня, я всегда вожжался только со страхолюдинами, красотки — для моего брата.

Гримо лукаво прищурился.

— Нет уж, я тебе ее не перепульну, мой дружочек. По­тому что если я тебе ее отдам, не факт, что я найду другую, поскольку я тоже не красавец. Такова жизнь, — заключил он, вздохнув. — Нужно довольствоваться тем, что имеешь.

— «Такова, — запел Минар, — такова жизнь, которую ведут добрые монахи».

— Такова жизнь! — повторил Лонжен. — Такова жизнь! Мы мертвецы, вспоминающие свою жизнь и, сучья мать, жизнь у нас была не шибко красивая.

Гвиччоли бросил свой котелок ему в лицо. Котелок слег­ка коснулся щеки Лонжена и упал в таз.

— Смени пластинку! — злобно рявкнул Гвиччоли. — Мне тоже тошно, но я никому в душу с этим не лезу. Мы сейчас веселимся, усек?

Лонжен повернул к Матье отчаянные глаза.

— Уведи меня отсюда, — тихо сказал он. — Уведи меня отсюда!

Матье нагнулся, чтобы схватить его под мышки, но Лон­жен извивался, как уж, и вывернулся. Матье потерял терпение.

— Мне это осточертело! — разозлился он. — Так ты идешь или нет?

Лонжен лег на спину и лукаво посмотрел на него:

— Тебе очень хочется, чтобы я ушел, а? Очень хочется?

— Мне наплевать. Я хочу только, чтобы ты решил на­конец что-то одно.

— Что ж, — сказал Лонжен. — Выпей стаканчик. Пока я размышляю, у тебя есть время выпить.

Матье не ответил. Гримо протянул ему свою кружку. —- Спасибо, — ответил Матье, отказавшись жестом.

— Почему ты не пьешь? — изумился Гвиччоли. — Здесь хватит на всех: тебе нечего стесняться.

— Просто не хочу. Гвиччоли засмеялся:

— Он говорит, что не хочет! Ты разве не знаешь, дурень, что мы банда пей-через-не-хочу?

— Нет, пить я не буду. Гвиччоли удивленно поднял брови:

— Почему они хотят, а ты нет? Почему? Он сурово посмотрел на Матье:

— Я тебя считал посмышленей. Деларю, ты меня разо­чаровываешь!

Лонжен приподнялся на локте.

— Разве вы не видите., что он нас презирает?

Наступило молчание. Гвиччоли поднял на Матье во­прошающий взгляд, затем вдруг всем телом осел, веки его опустились. Он нехорошо улыбнулся и, не открывая глаз, сказал:

— Кто нас презирает, может убираться вон. Мы никого не задерживаем, мы здесь среди своих.

— Я никого не презираю, — возразил Матье.

Он остановился: «Они пьяные., а я не пил». Это, вопре­ки его воле, внушало ему чувство превосходства, и Матье ощутил стыд. Он стыдился своего терпеливого голоса, ко­торым принуждал себя говорить с ними. «Они напилиоь, потому что им невмоготу!» Но кто мог разделить их не­счастье? Разве что такой же пьяный, как они. «Не надо было приходить сюда», — подумал он.

— Он нас презирает! — с наигранным гневом повторил Лонжен. — Он здесь, как в кино, он смеется над пьяными дураками, которые несут околесицу...

— Говори за себя! — оборвал его Латекс. — Я не несу околесицу.

— Да брось ты, — устало сказал Гвиччоли. Гримо задумчиво посмотрел на Матье:

— Если он нас презирает, я ему сейчас отолью на кум-пол.

Гвиччоли засмеялся.

— Тебе отольют на кумпол, — повторил он. — Тебе ото­льют на кумпол.

Менар перестал петь; он соскользнул со шкафа, с за­гнанным видом огляделся, потом, казалось, успокоился, испустил облегченный вздох и, отключившись, рухнул на пол. Никто не обратил на него внимания: все смотрели прямо перед собой и время от времени бросали на Матье злобные взгляды. Матье просто не знал, как поступить: он пришел сюда без задних мыслей, стараясь помочь Лонже-ну. Но он должен был бы предвидеть, что вместе с ним сюда проникает срам и скандал. Эти типы увидели себя его глазами; он уже не говорил на их языке, но однако, сам того не желая, стал их судьей и свидетелем. Ему вну­шал отвращение этот таз, полный вина и мусора, хоть он и упрекал себя за это отвращение: «Кто я такой, чтобы отказываться пить, когда мои товарищи пьяны?»

Латекс задумчиво погладил себя по нижней части жи­вота. Вдруг он повернулся к Матье с вызовом в глазах; за­тем поставил котелок в развилке ног и начал болтать чле­ном в вине.

— Я его вымачиваю — это его укрепит.

Гвиччоли фыркнул. Матье отвернулся и встретил насмеш­ливый взгляд Гримо.

— Что, никак не поймешь, куда попал? — спросил Гри­мо. — Ты нас не знаешь, приятель: от нас можно всего ожидать.

Он наклонился вперед и, заговорщицки подмигнув, крикнул:

— Эй, Латекс, спорим, что ты теперь не выпьешь этого вина!

Латекс подмигнул в ответ.

— Еще чего!

Он поднял котелок и шумно выпил, наблюдая за Матье. Лонжен ухмылялся, все улыбались. Они выпендриваются передо мной. Латекс поставил котелок и причмокнул язы­ком:

— Еще вкуснее!

— Ну как? — спросил Гвиччоли. — Что ты на это ска­жешь? Разве мы не весельчаки? Разве мы не лихие ребята?

— И это еще не все, — сказал Гримо. — Ты еще не все видел.

Дрожащими руками он пытался расстегнуть ширинку; Матье нагнулся к Гвиччоли.

— Дай мне твой котелок, — тихо сказал он. — Я буду веселиться с вами.

— Он упал в таз, — раздраженно сказал Гвиччоли. — Тебе нужно его выловить.

Матье погрузил руку в таз, пошевелил пальцами в вине, пошарил на дне и вытащил полный котелок. Руки Гримо замерли; он посмотрел на них, потом сунул их в карманы и посмотрел на Матье.

— То-то! — смягчившись, сказал Латекс. — Я так и знал, что ты не удержишься.

Матье выпил. В вине были какие-то мелкие и бесцвет­ные шарики. Он их выплюнул и снова наполнил котелок. Гримо добродушно смеялся.

— Кто на нас посмотрит, — сказал он, — нипочем не удержится — обязательно выпьет. Его завидки возьмут.

— Лучше пусть завидуют, чем жалеют, — сказал весель­чак Гвиччоли.

Матье помедлил, спасая муху, увязшую в вине, потом выпил. Латекс смотрел на него с видом знатока.

— Это не пьянка, — заметил он, — это самоубийство. Котелок был пуст.

— Мне очень трудно опьянеть, — сказал Матье.

Он наполнил котелок в третий раз. Вино было густым, со странным сладковатым привкусом.

— Вы случайно туда не напрудили? — охваченный по­дозрением, спросил Матье.

— Ты что, спятил? — возмутился Гвиччоли. — Ты ду­маешь, мы можем испортить вино, а?

— Да нет, — ответил Матье. — А в общем, мне плевать. Он выпил залпом и отдышался.

— Ну как? — с интересом спросил Гвиччоли. — Теперь стало лучше?

Матье покачал головой:

— Пока нет.

Он взял котелок и, сжав зубы, наклонился над тазом и тут услышал за спиной насмешливый голос Лонжена:

— Хочет нам показать, что он повыносливей нас. Матье обернулся:

— Неправда! Я пью, чтобы развеселиться.

Лонжен сидел весь одеревеневший; повязка сползла на нос. Над повязкой Матье видел неподвижные округлые глаза старой курицы.

— Я тебя не слишком люблю, Деларю! — сказал Лон­жен.

— Ты это уже говорил.

— Ребята тоже тебя не слишком любят, — добавил Лонжен. — Они при тебе робеют, потому что ты образо­ванный, но не думай, что они тебя любят.

— За что им меня любить? — сквозь зубы процедил Матье.

— Ты все делаешь не как все, — продолжал Лонжен. — Даже напиваешься — и то по-другому.

Матье недоуменно посмотрел на него, затем повернул­ся и бросил котелок в стекло шкафа.

— Я не умею пьянеть! — громко сказал он. — Не умею — и баста. Вы же видите, что не умею.

Никто не проронил ни слова; Гвиччоли положил на пол осколок стекла, который упал ему на колени. Матье подо­шел к Лонжену, твердо взял его за руку и поставил на ноги.

— Что такое? Какое тебе дело? — крикнул Лонжен. — Занимайся своей задницей, эй ты, аристократ!

— Я пришел увести тебя, — настаивал Матье, — и я уйду с тобой.

Лонжен яростно отбивался.

— Оставь меня в покое! Говорю тебе, отпусти меня! От­пусти, сучий потрох, или я разозлюсь.

Матье стал тащить его из комнаты, Лонжен поднял ру­ку и попытался ткнуть ему пальцем в глаза.

— Мерзавец, — разозлился Матье.

Он отпустил Лонжена и залепил ему два не слишком сильных подскульника; Лонжен обмяк и повернулся во­круг своей оси; Матье схватил его на лету и водрузил его на плечи, как мешок.

— Видите, — сказал он. — Я тоже, если захочу, могу корчить из себя весельчака.

Он их ненавидел. Он вышел и спустился по ступенькам крыльца со своей ношей. Шарло, увидев его, расхохотался.

— Что с братишкой?

Матье перешел через дорогу и положил Лонжена у каш­тана.

— Сейчас лучше? — спросил Матье. Лонжена снова вырвало.

— Вот... так легче... — сказал он между двумя позывами.

— Я тебя оставлю, — сообщил Матье. — Когда кончишь блевать, постарайся хорошенько выспаться.

Он запыхался, когда подошел к почтовой конторе. Он постучал. Пинетт открыл ему с восхищенным видом.

— Ага! — обрадовался он. — Решился наконец.

— В конечном счете, да, — ответил Матье.

В тени за Пинетгом появилась почтовая служащая.

— Мадемуазель сегодня уже не боится, — сказал Пи­нетт. — Мы слегка прогуляемся по полям.

Девушка бросила на него мрачноватый взгляд. Матье ей улыбнулся. Он подумал: «Я ей не слишком симпатичен», но ему это было в высшей степени безразлично.

— От тебя пахнет вином, — заметил Пинетт.

Матье, не отвечая, засмеялся. Девушка надела черные перчатки, заперла на два оборота дверь, и они пустились в путь. Она положила ладонь на руку Пинетта, а Пинетт дал руку Матье. Солдаты, проходя, приветствовали их.

— У нас воскресная прогулка! — крикнул им Пинетт.

— Ага! — ответили они. — Без офицеров — каждый день воскресенье.

Молчание луны под солнцем; грубые гипсовые изобра­жения, расположенные по кругу в пустыне, напомнят бу­дущим породам, чем был род человеческий. Продолговатые белые руины будут плакать бороздками своих жировых чер­ных выпотов. На северо-западе триумфальная арка, на се­вере романский храм, на юге мост, ведущий к другому храму; вода в бассейне загнивает, торчит каменный нож, устремленный в небо. Из камня; из камня, засахаренного в сиропе истории; Рим, Египет, каменный век — вот что останется от достославного места. Он повторил: «Вот что останется», но удовольствие его притупилось. Нет ничего монотоннее катастрофы; Даниель начинал к ней привы­кать. Он прислонился к решетке, еще счастливый, но ус­талый, с лихорадочным привкусом лета на языке: Даниель гулял весь день; теперь ногам трудно было его нести, и все-таки надо было идти. В мертвом городе следует хо­дить. «Я заслужил эту маленькую удачу», — сказал он себе. Неважно что, но что-нибудь да расцветет для него одного на углу улицы. Но, увы, ничего не было. В пустыне всюду посверкивали дворцы: кое-где подпрыгивали голуби, не­запамятные птицы, ставшие камнями, потому что корми­лись статуями. Единственной оживляющей нотой в этом каменном пейзаже был нацистский флаг над отелем «Кри-йон».

О! Штандарт цвета кровоточащего мяса на шелке морей и арктических цветов.

Посередине кровавого лоскута белый круг, точно круг от волшебного фонаря на простыне моего детства; посе­редине круга клубок черных змей, Аббревиатура Зла, моя Аббревиатура. Каждую секунду в складках стяга образует­ся красная капля, она отделяется, падает на покрытие из щебенки: добродетель кровоточит. Он прошептал: «Добро­детель кровоточит!» Но его это уже не так забавляло, как накануне. Три дня он не заговаривал ни с кем, и его радость отвердела; на мгновенье усталость затуманила ему взгляд, и он подумал, не вернуться ли? Нет. Он не мог вернуться: «Мое присутствие требуется повсюду». Надо идти. Он с об­легчением воспринял звучный разрыв неба: самолет блес­тел на солнце, это была смена, у мертвого города был и другой свидетель, он поднимал к небесам тысячи мертвых голов. Даниель улыбался: это его самолет искал среди могил. «Это только для меня одного он здесь». Ему хотелось бро­ситься на середину площади и замахать платком. Хорошо бы они начали бомбить! Это было бы воскрешение, го­род огласился бы шумом работающей кузницы, изыскан­ные цветы зацепились бы за фасады. Самолет пролетел; и вокруг Даниеля вновь образовалась планетарная тиши­на. Идти! Идти без остановки по поверхности этой остыв­шей планеты.

Он пошел дальше, волоча ноги; пыль отбеливала его туф­ли. Он вздрогнул: прижав лоб к какому-нибудь стеклу ка­кой-то праздный генерал-победитель, сложив руки за спи­ной, может быть, наблюдал за этим туземцем, заблудившимся в музее парижских реликвий. Все окна стали немецкими глазами; он выпрямился и пошел упругим шагом, для сме­ху немного виляя бедрами: «Я хранитель Некрополя». Тю­ильри, набережная Тюильри; перед тем, как перейти ули­цу, он по привычке повернул голову налево и направо, но ничего не увидел, кроме тоннеля из листвы. Он собирался ступить на мост Сольферино, когда остановился, и сердце его забилось: удача! Дрожь пробежала от подколенной впадины до затылка, руки и ноги похолодели, он застыл и затаил дыхание, вся его жизнь сосредоточилась в зрении: он пожирал глазами стройного юношу, который невинно стоял к нему спиной, склоняясь над водой. «Дивная встре­ча!» Даниель был бы меньше взволнован, если бы вечер­ний ветер обрел голос и окликнул его по имени, или если бы облака начертали его имя на сиреневом небе, настоль­ко было очевидно, что это дитя оказалось здесь для него, что его длинные широкие руки, выглядывавшие из шел­ковых манжет, были словами его тайного языка: «Он дан мне». Малыш был длинный и кроткий, светлые взъеро­шенные волосы и круглые, почти женские, плечи, узкие бедра, твердый, крупный зад, очаровательные маленькие ушки; ему могло быть лет девятнадцать-двадцать. Даниель смотрел на его уши и думал: «Дивная встреча», он испы­тывал некий страх. Все его тело притворялось мертвым, как насекомые, которым грозит опасность; самая большая опасность для меня — красота. Его руки все больше и больше холодели, железный обруч опоясал шею. Красота, самая скрытная из ловушек, предлагала себя с улыбкой со­участия и легкости, подавала ему знак, принимая ожидаю­щий вид. Какая ложь: этот нежный беззащитный затылок никого не ждал; он только ласкался о воротник куртки и наслаждался самим собой, они наслаждались самими со­бой, своим теплом, эти стройные горячие светлые бедра, которые угадывались под серой фланелью. Он смотрит на реку, он думает, необъяснимый и одинокий, как пальма; он мой, хоть он меня не знает. Даниеля затошнило от тре­воги, и на какой-то миг все закачалось: крохотный и да­лекий ребенок звал его со дна пропасти; его звала красота; Красота, моя Судьба. Он подумал: «Все начнется сначала. Все: надежда, несчастье, стыд, безумства». И тут он вспом­нил, что Франция обречена: «Все дозволено!» Тепло потек­ло от живота к кончикам пальцев, усталость исчезла, кровь застучала в висках. «Единственные видимые представите­ли человеческого рода, единственные выжившие предста­вители исчезнувшей нации, мы неизбежно заговорим друг с другом: что может быть естественнее?» Он сделал шаг вперед к тому, кого уже окрестил Чудом, он помолодел и стал добрым, он отяжелел от возбуждающего откровения, которое нес ему малыш. И почти сразу же Даниель оста­новился: он заметил, что Чудо дрожало всеми членами, конвульсивное движение то отбрасывало его тело назад, то прижимало живот к балюстраде, наклоняя затылок над водой. «Маленький дурачок!» — раздраженно подумал Да­ниель. Мальчик не был достоин этой чрезвычайной мину­ты, он не совсем в ней присутствовал, ребяческие заботы отвлекали эту душу, которая должна быть открыта пре­красной новости. «Маленький дурачок!» Вдруг Чудо стран­ным вымученным движением подняло правую ногу, словно собираясь перешагнуть через парапет. Даниель изготовил­ся прыгнуть, когда малыш беспокойно обернулся и застыл с поднятой ногой. Он заметил Даниеля, а Даниель увидел его несчастные глаза на белом, как мел, лице; малыш с секунду колебался, его нога опустилась, царапнув камень, и он небрежно пустился в путь, волоча руку по выступу парапета. «Ты хочешь покончить с собой!»

Восхищение Даниеля заморозилось в одночасье. Всего-то: мерзкий обезумевший мальчишка, неспособный выне­сти последствий своих глупостей. Приступ желания напряг Даниелю член: он пошел за мальчиком с ледяной радос­тью охотника. Он холодно ликовал; он словно освободился и очистился и стал насколько возможно коварным. В прин­ципе он предпочитал это, но он развлекался, храня обиду на малыша: «Ты хочешь покончить с собой, маленький иди­от? Ты думаешь, это легко! Большим ловкачам, чем ты, это не удалось». Мальчик осознал его присутствие за своей спиной; теперь он делал большие лошадиные шаги, он ша­гал очень широко и очень напряженно. Посреди моста он вдруг заметил, что его правая ладонь касается балюстрады: ладонь поднялась, напряженная и вещая, он ее насильно опустил и засунул в карман и пошел дальше, втянув голову в плечи. «У него подозрительный вид, — подумал Дани­ель, — именно такими я их и люблю». Молодой человек ускорил шаг; Даниель поступил так же. Жестокий смех рвался наружу: «Он страдает, он спешит с этим покончить, но не может, потому что за ним иду я. Иди, иди, я тебя не оставлю». В конце моста малыш поколебался, потом по­шел по набережной Орсэ; он приблизился к верху лестни­цы, доходящей до берега, остановился, с нетерпением по­вернулся к Даниелю и стал ждать. Молниеносно Даниель увидел очаровательное лицо, аккуратный нос, маленькие вялые губы, гордые глаза. Даниель потупился с видом свя­тоши, медленно приблизился, прошел мимо мальчика, не глядя на него, затем через несколько шагов бросил взгляд через плечо: мальчик исчез. Даниель неспешно перегнул­ся через парапет и увидел его на берегу: опустив голову, тот созерцал кольцо для швартовки, по которому задумчиво постукивал ногой; нужно как можно быстрее спуститься, не дав себя заметить. К счастью, в двадцати метрах была другая лестница, узкий железный трап, скрытый выступом стены. Даниель медленно и бесшумно спустился; все это его безумно развлекало. Внизу лестницы он прижался к стене: мальчик, стоя у кромки берега, смотрел на воду. Се­на, зеленоватая с серыми отблесками, катила странные пред­меты, мягкие и темные; было не так-то соблазнительно нырнуть в эту больную реку. Мальчик нагнулся, поднял голыш и бросил его в воду, затем продолжил свое маниа­кальное созерцание. «Ладно, ладно, это будет не сегодня; через пять минут он сдрейфит. Дать ли ему на это время? Спрятавшись, ждать, когда он проникнется своей низос­тью, а когда удалится, разразиться взрывом смеха? Нет, это рискованно: он может возненавидеть меня навсегда. Если я сейчас же брошусь на него, чтобы помешать ему утопиться, он будет благодарен, что я счел его способным на самоубийство, даже если он для проформы поворчит; но главное, надо помешать ему оставаться наедине с са­мим собой». Даниель провел языком по губам, глубоко вдохнул и выскочил из укрытия. Молодой человек в ужасе обернулся; он бы упал, если бы Даниель не схватил его за руку; мальчик пробормотал:

— Я вас...

Но, увидев Даниеля, он, казалось, успокоился; в его гла­зах ужас уступил место бешенству: он боялся увидеть дру­гого.

— В чем дело? — высокомерно спросил он. Даниель не смог ему сразу ответить: желание перехва­тило ему дыхание.

— Юный Нарцисс! — с трудом проговорил он. — Юный Нарцисс!

Немного погодя он добавил:

— Нарцисс слишком сильно наклонился, еще немного — и он упал бы в воду.

— Я не Нарцисс, — возразил мальчик. — Вестибуляр­ный аппарат у меня в норме, и я могу обойтись без ваших

услуг.

«Он студент», — подумал Даниель. Он грубо спросил:

— Ты хотел покончить с собой?

— Вы что, с ума сошли?

Даниель начал смеяться, и мальчик покраснел.

— Оставьте меня в покое! — мрачно проговорил он.

— Когда захочу, тогда и оставлю! — сказал Даниель, решив не отступаться.

Мальчик опустил красивые глаза, и Даниель едва успел отскочить назад, чтобы избежать удара каблуком. «Он ля­гается! — подумал Даниель, обретя равновесие. — Он ля­гается наугад, даже не глядя на меня». Он был в восторге. Они молчали, тяжело дыша; мальчик стоял, опустив голо­ву, и Даниель мог любоваться его удивительно тонкими волосами.

— Вот как? Мы подло лягаемся, точно женщина?

Мальчик покачал головой справа налево, будто бы тщет­но пытался ее поднять. Через некоторое время он подчерк­нуто грубо сказал:

— Идите к чертовой матери.

В его голосе было больше упрямства, чем уверенности, но в конце концов он поднял голову и посмотрел Даниелю прямо в глаза со смелостью, которая сама себя пугала. Тут же взгляд его скользнул в сторону, и Даниель мог вдоволь созерцать это красивое, хмурое, но как бы покорившееся лицо. «Гордость и слабость, — подумал он. — И злонаме­ренность. Буржуазное личико, потрясенное отвлеченным заблуждением; очаровательные черты, но лишенные бла­городства». В этот самый момент он получил удар ногой по икре и не смог удержаться от гримасы боли:

— Ах ты, гаденыш! Надрать бы тебе задницу хорошенько! Глаза мальчика блеснули:

— Только попробуйте! Даниель начал его трясти:

— И попробую! Если мне захочется прямо сейчас снять с тебя штаны, уж не ты ли мне помешаешь?

Мальчик сильно покраснел и засмеялся:

— Я вас не боюсь.

— Черт возьми! — воскликнул Даниель.

Он схватил юношу за затылок и попытался нагнуть его

вперед.

— Нет! Нет! — крикнул мальчик отчаянно. — Нет, не надо!

— А ты будешь еще пинать меня?

— Нет, только оставьте меня.

Даниель позволил ему выпрямиться. Малыш держался смирно, вид у него был затравленный. «Ты уже познал удила, мой жеребеночек; кто-то оказал мне услугу, начав дрессировку до меня. Отец? Дядя? Любовник? Нет, не лю­бовник: позже мы будем это обожать, но пока что мы еще девственник».

— Итак, — сказал Даниель, не отпуская его, — ты хотел покончить с собой. Почему?

Мальчик хранил упорное молчание.

— Дуйся сколько угодно, — продолжал Даниель. — Что мне до этого? Во всяком случае, ты уже упустил эту воз­можность

Мальчик улыбался своим мыслям бледной многозначи­тельной улыбкой.

«Мы топчемся на месте, — раздосадованно подумал Да­ниель. — нужно выйти из тупика». Он снова начал его трясти

— Почему ты улыбаешься? Говори! Юноша посмотрел ему в глаза.

— Отпустите меня, пожалуйста.

— Охотно, — сказал Даниель. — Я готов отпустить тебя сию минуту.

Он ослабил хватку и сунул руки в карманы.

— Ну9 — спросил он.

Мальчик не шевелился, по-прежнему улыбаясь. «Он ду­рачит меня».

— Послушай, я прекрасно плаваю, я уже спас двоих, причем одного во время шторма на море.

Мальчик издал девчоночий смешок, странный и неес­тественный.

— Да у вас мания всех спасать!

— Может, и так, — согласился Даниель. — Может, и мания Ныряй! — добавил он, раздвигая руки. — Ныряй же, раз тебе приспичило. Я позволю тебе немного нахле­баться, и ты увидишь, как это приятно. Потом я не спеша

5 Ж.П Сартр

129

разденусь, прыгну в воду, оглушу тебя кулаком и полумерт­вого вытащу. Он засмеялся.

— Ты должен знать, что неудавшиеся самоубийцы ред­ко предпринимают еще одну попытку. Когда я приведу те­бя в чувство, ты об этом и помышлять не будешь.

Мальчик шагнул к нему, словно намереваясь его уда­рить.

— Кто вам дал право говорить со мной таким тоном? Кто вам дал на это право?

Даниель продолжал смеяться.

— Ха! Ха! Кто мне дал на это право? Подумай! Подумай хорошенько!

Он вдруг сжал ему запястье.

— Пока я здесь, ты не сможешь покончить с собой, да­же если будешь сгорать от такого желания. Я — хозяин твоей жизни и смерти. 4

— Вы не всегда будете рядом, — со странным видом сказал мальчик.

— А вот тут ты ошибаешься, — возразил Даниель. — Я буду рядом всегда.

Он вздрогнул от удовольствия: он уловил в красивых ореховых глазах проблеск любопытства.

— Даже если я и вправду хочу покончить с собой, что вам до этого? Вы меня не знаете.

— Ты же сам сказал: у меня мания, — весело ответил Даниель. — У меня мания мешать людям делать то, что они хотят.

Он с доброй улыбкой посмотрел на юношу:

— Значит, это так серьезно?

Мальчик не ответил. Он изо всех сил старался не запла­кать. Даниель был так растроган, что едва не заплакал сам. К счастью, мальчик был слишком погружен в себя и не замечал этого. Несколько секунд Даниелю удалось сдер­живать желание погладить его по волосам; затем его пра­вая рука сама собой покинула карман и щупающим жес­том слепого легла на светлую голову. Даниель отдернул руку, как будто обжегся. «Слишком рано! Это оплошность...» Мальчик сильно затряс головой и сделал несколько шагов вдоль берега. Даниель ждал, затаив дыхание: «Слишком рано, дурак, явно слишком рано». Он озлился и решил наказать себя: «Если он захочет, я дам ему уйти, не сделав ни движения». Но как только он услышал первые рыда­ния, он подбежал к юноше и обвил его руками. Мальчик прижался к его груди.

— Бедный малыш! — промолвил потрясенный Даниель. — Бедный малыш!

Он отдал бы правую руку, чтобы утешить его или запла­кать вместе с ним. Через некоторое время мальчик поднял голову, он больше не плакал, но две слезы катились по его чудесным щекам; Даниель хотел бы собрать их двумя дви­жениями языка и выпить их, чтобы почувствовать соле­ный вкус этого горя. Молодой человек недоверчиво по­смотрел на него:

— Как вышло, что вы здесь очутились?

— Я проходил мимо, — ответил Даниель.

— Значит, вы не солдат? Даниель нахмурился.

— Их война меня не интересует. Он быстро продолжил:

— Я тебе кое-что предложу. Ты все еще готов покон­чить с собой?

Мальчик не ответил, но выглядел мрачно и решительно.

— Очень хорошо, — сказал Даниель. — Тогда слушай. Я забавлялся, пугая тебя, но я ничего не имею против са­моубийства, если оно продумано, и мне нет дела до твоей смерти, поскольку я тебя не знаю. Я не стал бы тебе ме­шать, если б у тебя были на то веские причины.

Он с радостью увидел, как молодой человек побледнел. «Ты решил, что уже отделался от меня?» — подумал он.

— Смотри, — продолжал он, показывая на большую оп­раву своего перстня. — У меня там яд. Я всегда ношу этот перстень, даже ночью, и если я попаду в ситуацию, когда мои честь и достоинство...

Он остановился и отвинтил оправу. Мальчик смотрел на две коричневые таблетки с недоверием, полным гадли­вости.

— Расскажешь мне свою ситуацию. Если я сочту твои мотивы основательными, одна из этих таблеток — твоя: это все-таки приятнее, чем ледяная ванна. Хочешь ее сей­час? — спросил он так, словно резко изменил мнение.

Мальчик, не отвечая, провел языком по губам.

— Хочешь? Я тебе ее дам; ты ее проглотишь на моих глазах, и я тебя не покину до самого конца. — Он взял его за руку и сказал:

— Я буду держать тебя за руку и закрою тебе глаза. Мальчик покачал головой:

— А кто мне докажет, что это яд? Даниель рассмеялся молодым легким смехом:

— Боишься, что это слабительное? Глотай, сразу убе­дишься.

Мальчик не ответил: щеки его были по-прежнему блед­ными, а зрачки расширенными, но он кокетливо и неис­кренне улыбнулся, посмотрев искоса на Даниеля.

— Так ты не хочешь?

— Не сразу.

Даниель завинтил перстень.

— Дам, когда захочешь, — холодно проговорил он. — Как тебя зовут?

— Вы хотите, чтобы я назвал свою фамилию?

— Только имя.

— Что ж, если это необходимо... Филипп.

— Так вот, Филипп, — сказал Даниель, просовывая свою руку под руку молодого человека, — раз тебе нужно объясниться, пойдем ко мне.

Он подтолкнул его к лестнице и легко заставил под­няться по ступенькам; затем они под руку прошли по на­бережным. Филипп упрямо смотрел вниз; он снова задро­жал, но жался к Даниелю, касаясь его бедром при каждом шаге. Красивые туфли из пекари, почти новые, но кото­рым по крайней мере год, хорошо скроенный фланелевый костюм, белый галстук, голубая шелковая рубашка. Это бы­ла мода тридцать восьмого года на Монпарнасе, прическа нарочито небрежная: во всем этом не так уж мало нарцис­сизма. Почему он не в армии? Безусловно, слишком мо­лод; но, возможно, он старше, чем выглядит: у угнетенных детей детство затягивается. Во всяком случае, к самоубий­ству его толкает явно не нищета. Когда они проходили мимо моста Генриха IV, он быстро спросил:

— Ты хотел утопиться из-за немцев?

Филипп, казалось, удивился и покачал головой. Он был красив, как ангел. «Я тебе помогу, — страстно подумал Да­ниель. — Я тебе помогу». Он хотел спасти Филиппа, сде­лать из него мужчину. «Я дам тебе все, что имею, ты узна­ешь все, что знаю я». Центральный рынок был пуст и черен, он больше ничем не пах. Но город в чем-то изме­нился. Часом раньше был конец света, и Даниель чувст­вовал, что он участник Истории. Теперь улицы приходили в себя, в этот переломный час, когда в агонии недели и солнца возвещается прекрасный, совсем новенький поне­дельник, Даниель прогуливался, словно в довоенное вос­кресенье. Что-то начнется: новая неделя, новая любовь. Он поднял голову и улыбнулся: стекло в огне дарило ему закат, это был знак; чудесный запах раздавленной клубни­ки вдруг наполнил ему ноздри, это был другой знак; чья-то тень бегом пересекла улицу Монмартр, еще один знак. Каждый раз, когда фортуна ставила на его пути лучезар­ную красоту ребенка — Бога, небо и земля лукаво подми­гивали ему. Он изнемогал от желания, дыхание его пресе­калось на каждом шагу, но он так привык молча идти рядом с ничего не подозревающими молодыми людьми, что в конце концов полюбил свое долготерпение предвку­шающего мужелюба. «Я подстерегаю тебя, ты наг в лож­бине моего взгляда, я владею тобой на расстоянии, ничего не отрывая от себя, я овладеваю тобой своим обонянием и зрением; я уже знаю твою узкую талию, я ее ласкаю не­подвижными руками, я погружаюсь в тебя, а ты об этом даже не подозреваешь». Он нагнулся, чтобы вдохнуть аро­мат этого склоненного затылка, и вдруг был поражен силь­ным запахом нафталина. Он сейчас же выпрямился, ох­лажденный, но заинтригованный: он обожал сочетания волнения и сухости, обожал нервозность. «Посмотрим, хо­роший ли я следователь, — весело подумал он. — Вот мо­лодой поэт, который хочет броситься в воду в тот день, когда немцы вступают в Париж: почему? Единственный, но основательный признак: его костюм пахнет нафтали­ном, значит, он его давно не носил. Но зачем переодевать­ся в день своего самоубийства? Потому что он не хотел надевать то, что носил еще вчера. Стало быть, это была военная форма, из-за которой его могли бы схватить. Он — солдат. Но что он здесь делает? Мобилизованный из отеля «Континенталь» или из службы министерства авиации, он уже давно сбежал бы в Туре вместе с остальными. Но тогда все ясно. Совершенно ясно». Он остановился, показывая на ворота:

— Вот и пришли.

— Не хочу, — резко сказал Филипп. -Что?

— Не хочу идти к вам.

— Ты предпочитаешь, чтобы тебя задержали немцы?

— Не хочу, — повторил Филипп, глядя себе под ноги. — Мне нечего вам сказать, и я вас не знаю.

— Ах, вот оно что, — протянул Даниель. — Вот оно что! Он двумя руками взял его за голову и насильно припод­нял ее.

— Ты меня не знаешь, зато я тебя знаю, — сказал он ему, — я сам могу рассказать тебе, что с тобой произошло.

Он продолжал, погрузив свой взгляд в глаза Филиппа:

— Ты был в северной армии, началась паника, и ты уд­рал. Потом, вероятно, не было возможности снова найти свой полк. Ты вернулся домой, твоя семья смылась, и ты переоделся в гражданское и прямиком пошел утопиться в Сене. Не потому, что ты сверхпатриот, но тебе невыноси­ма мысль, что ты трус. Разве я ошибся?

Мальчик не двигался, но глаза его еще больше расши­рились, и у Даниеля пересохло во рту, он чувствовал, что тревога поднимается в нем, как прилив; он повторил ско­рее громко, чем уверенно:

— Разве я ошибся?

Филипп что-то промычал в ответ, но тело его расслаби­лось; тревога отступила, от радости у Даниеля перехватило дыхание, его сердце заметалось и заполошно заколотилось в груди.

— Пойдем ко мне, — прошептал он, — я знаю лекарство.

— Лекарство от чего?

— От всего. Я могу научить тебя многому.

У Филиппа был усталый и успокоенный вид; Даниель подтолкнул его к воротам. Красивых ребят, за которыми он охотился на Монмартре или Монпарнасе, он никогда еще не решался приводить к себе домой. Но сегодня кон­сьержка и большая часть жильцов улепетывала по дорогам между Монтаржи и Жьеном, сегодня был праздник. Они молча поднялись. Даниель вставил ключ в скважину, не выпуская руки Филиппа. Он открыл дверь и посторонился:

— Входи.

Филипп нерешительно вошел.

— Дверь напротив — это гостиная.

Он повернулся к нему спиной, запер дверь на ключ и положил его в карман. Когда он присоединился к Филип­пу, тот стоял перед этажеркой и заинтересованно разгля­дывал статуэтки.

— Потрясающе!

— Неплохие, — согласился Даниель, — Они действи­тельно неплохие. Но, главное, они настоящие. Я их сам купил у индейцев.

— А это? — спросил Филипп.

— Это портрет умершего ребенка. В Мексике, когда кто-нибудь умирает, зовут специального художника для мерт­вых. Он рисует труп с чертами живого человека. Вот что из этого получается.

— Вы были в Мексике? — спросил Филипп с оттенком уважения.

— Я прожил там два года.

Филипп с восторгом смотрел на портрет красивого, бледного и гордого ребенка, который из лона смерти воз­вращал ему свой взгляд с уверенностью и серьезностью посвященного. «Они похожи друг на друга, — подумал Да­ниель. — Оба светловолосые, оба дерзкие и бледные, один на картине, другой против нее, ребенок, который хотел умереть, и ребенок, который действительно умер, смотрят друг на друга; смерть была тем, что их разделяло: ничто, плоская поверхность полотна».

— Потрясающе! — повторил Филипп.

Невероятная усталость вдруг сразила Даниеля. Он вздох­нул и опустился в кресло. Мальвина прыгнула ему на ко­лени.

— Вот! Вот! — сказал он, гладя ее. — Умница моя, Маль­вина, красивая моя.

Он повернулся к Филиппу и слабым голосом сказал:

— В баре есть виски. Нет, справа, маленький китайский шкафчик; там. Там же и стаканы. Обслужи нас; побудь горничной.

Филипп наполнил два стакана, один протянул Даниелю и остался стоять перед ним. Даниель залпом выпил виски и почувствовал себя лучше.

— Будь вы поэтом, — сказал он ему, внезапно переходя на «вы», — вы бы почувствовали, что в нашей встрече есть некая предопределенность.

Мальчик кокетливо засмеялся:

— Кто вам сказал, что я не поэт?

Он смотрел Даниелю прямо в глаза: с того момента, как он вошел в комнату, вид и манеры его изменились. «На него наводят робость отцы семейства, — раздосадованно подумал Даниель, — он больше меня не боится, потому что догадался, что я таковым не являюсь». Он сделал вид, будто колеблется.

— Я вот что думаю, — задумчиво проговорил он, — за­интересуешь ли ты меня?

—- Вы лучше бы подумали об этом немного раньше, — ответил Филипп. Даниель улыбнулся:

— Время еще есть. Если ты мне наскучишь, я выставлю тебя вон.

— Не стоит труда, — сказал Филипп. Он направился к двери.

— Останься, — окликнул Даниель. — Я хорошо знаю, что я тебе нужен.

Филипп спокойно улыбнулся, вернулся и сел на стул. Поппея прошла мимо него, он поймал ее и посадил себе на колени, причем она не сопротивлялась. Он ласково, с наслаждением погладил ее.

— Большой плюс для тебя, — удивленно сказал Дани­ель. — В первый раз она позволяет такое.

По физиономии Филиппа скользнула извилистая фа­товатая ухмылка.

— Сколько у вас кошек? — спросил он, потупив взор.

— Три.

— Большой плюс для вас.

Он чесал голову Поппеи, и та начала мурлыкать. «Этот шпаненок выглядит более непринужденно, чем я, — по­думал Даниель, — он знает, что нравится мне». Он резко спросил, чтобы привести его в замешательство:

— Итак? Как это произошло?

Филипп выпустил Поппею, раздвинув колени; кошка спрыгнула и убежала.

— Что ж, — ответил Филипп, — вы все угадали. Доба­вить больше нечего.

— Где ты был?

— На севере. Место, которое называется Парни. -Ну и?

— Там мы держались два дня, а потом появились танки и самолеты.