– Чеком на предъявителя. – Поправилась Оттоми.

Солдаты гарнизона, изнасиловавшие одну из рабынь, были брошены в бассейн и умерли под холодными взглядами рабов. Повстанцы редко заходили в Титов Велес — бедняки их боялись, пьянство и содомия превратили их в скотов, их было трудно отличить от животных, с которыми они совокуплялись: умирая от одних и тех же болезней, они валялись вместе под эвкалиптами; у них была еда, но ремесленники и торговцы понемногу оставляли свои лавки, поднимались в спальни и ложились на кровати, сжимая между ляжек животных и детей.

– Отлично. – Фергюссон вздохнул с облегчением. – Вы, конечно, знаете наши правила требовать удостоверение личности?

Повстанцы убивали их в постелях; трупы месяцами оставались неубранными, гнили на тюфяках, рои блестящих мух перелетали из окна в окно; на пальцы детей, ловивших этих мух, брызгала кровь; грифы и вороны отодвигают ставни и одним взмахом крыльев слетают на полуразложившиеся трупы; повстанцы, обуянные гневом, пытались вытащить эти трупы, но тут же выбегали на улицу с черными от мух ртами, глазами, ноздрями, мчались к реке, бросались в воду, и еще долго потом их бедра дрожали от страха и отвращения.

– Конечно, конечно. Сейчас. – Ответила ясновидящая, открывая сумочку и вываливая содержимое на стол. Сэм взвыл.

На заре колонна сократилась на тринадцать грузовиков, которые остались во дворах Титов Велеса под охраной четырех взводов.

Безделушки со звоном и треском раскатились по столу. Помада, ручка, носовой платок, шарики, заколочки и еще какая-то дребедень. Все это громоздилось на столе, создавая ощущение свалки в миниатюре.

Ксантрай ведет за собой четыре грузовика, две связные машины, два джипа, три бронетранспортера, шесть взводов по пятнадцать человек в каждом, десять ящиков гранат и полное снаряжение для минирования и разминирования; колонна медленно въезжает в ущелье Тилисси, окружает горный массив, на вершине которого находится Лисья пещера, КП повстанцев. Три самолета сопровождают колонну.

Оттоми выудила из кучи водительское удостоверение и сунула его пребывающему в состоянии легкой прострации банкиру.

В украденный из вещевого мешка на приморском посту бинокль Бежа смотрит на склон своей горы, механики из дружественной страны собирают вертолеты; летчики на краю пещеры играют в карты с повстанцами; после множества атак, сброшенных бомб, выпущенных разрывных пуль, вылитого напалма, пещера осталась неуязвимой для авиации: отверстие пещеры выходит на море, морской ветер сбивает огонь и сносит бомбы на камни ущелья; там они и взрываются.

Фергюссон несколько секунд тупо разглядывал темно-зеленую корочку, затем встал и, тихо прошептав: «Спасибо. Я сейчас» -пошатываясь, побрел за конторку выписывать чек.

Бежа видит грузовики на дороге и самолеты в небе; колонна останавливается на высоте 720 — посту, прозванном солдатами Свинской башней: комендант Титов Белеса поселил там свою свинью, чтобы она набирала вес на свежем воздухе под присмотром солдат; эти солдаты вместе со взводом десантников, поднявшихся на пост для минирования горного массива, в один голодный, но пьяный вечер зарезали и разделали свинью; всю ночь они ели, развалившись в траве у поста. Назавтра комендант приехал проведать любимицу; солдаты показали ему открытую загородку и сказали, что свинью увели повстанцы; в это время повара прятали остатки под котлы и вилами наваливали навоз на кости и куски кожи. Комендант сел в свой джип, оттолкнул шофера, взялся за руль, и тут щенок Тивэ, радиста десантников, радостно подбежал потереться о колесо, в зубах он держал уши и хвост злополучной свиньи.

– Господи, четыре миллиона долларов! – Восторженно шепнула Оттоми.

15:53.

Вокруг поста расположена деревня Тилисси, не раз опустошенная повстанцами; эта деревня славится на весь остров и даже Экбатан гончарными изделиями и коврами, в ней жили очень красивые люди, украшенные драгоценностями и говорящие стихами. В начале века жители Титов Велеса пытались подчинить их своим военным законам, детей отобрали у родителей, спустили в Титов Белес, постригли и разместили в казармах, но их руки не смогли справиться с выданным для защиты Республики оружием; пятьдесят лет спустя повстанцы также безрезультатно пытались поднять их на борьбу за свободу, которую, как говорят их поэмы, они никогда и не теряли. Тогда они окружили деревню, сожгли дома, мастерские, тростники, мельницы, сады, скотные дворы; скот разбежался по окрестным лугам; десять детей были зарублены топорами в своих колыбелях, вынесенных в сад; оккупационная армия раздавала мешки с зерном, солдаты усыновили детей, родители которых были зарезаны, и отвели их на пост, но ни сироты, ни вдовы не могли указать, где прячутся повстанцы, потому что они встречались с ними только во время резни.

– Пожалуйста. – Чек в руке Фергюссона привел ясновидящую в трепетное состояние. – Первый Национальный банк Нассау. -Прочел на нем фергюссон и, ткнув пальцем в пустую графу, пояснил:

Этот народ поклоняется облаку над горизонтом, всегда позолоченному солнечными лучами; они называют его Скала Бога.

– Вам надо подписать здесь и тогда ваш счет будет официально закрыт.

Оттоми приняла чек как святыню, легко и трепетно. Ей казалось, что если она сделает хоть одно резкое движение, то проснется и услышит храп подруг в соседней комнате.

Солдаты, спустившиеся в Тилисси, пьют под пальмовым навесом пряное вино; масляные лампы отпечатывают и переплетают на их спинах тени сидящих на корточках за тростниковой изгородью мужчин, женщин, детей; все они дрожат, когда ночь окутывает мраком священное облако, с позолоченного гребня которого до земли доносятся вопли богов.

«Напиши: Рита Мюллер». – Вернул ее к реальности голос Сэма. Она схватила ручку и быстро расписалась.

Виридо, Суччиньо, Виннету спят под пальмовым навесом, их рты благоухают вином и медом, их животы набиты едой, их винтовки лежат на сырой соломе; шакалы бросаются на стены стоящих с краю домов, царапают известку и валятся на спину, испуганно воя; над деревней, на окружной дороге укрепленного поста, часовой проводит ладонью по утыканной осколками стекла стене. В казарме солдат укладывает своего ребенка на тюфяк убитого повстанцами товарища; он раздевает ребенка, укутывает его одеялом; на столе в луже кофе, смешанного с типографской краской, лежит закрытый комикс; солдат склоняется над ребенком, крестит его лоб, ребенок, глядя на него широко раскрытыми глазами, вынимает руку из-под одеяла, гладит ладонь солдата, тот выпрямляется, садится на табурет, берет комикс, стряхивает с него капли кофе, открывает его, читает под мигающим светом лампы; когда свет гаснет окончательно, он поправляет штепсель в розетке; часовой останавливается у двери; с криками входят другие солдаты, форма расстегнута, некоторые босиком, часовой прижимает палец к губам, солдаты замолкают, раздеваются в темноте, ложатся, мечтают, согнув ноги в коленях, теребя медальоны на цепочках.

15:54.

Виридо и еще несколько солдат поставили свои кровати на чердаке под вышкой, на которую можно забраться через люк в крыше; они лежат, ругаются, крутятся на кроватях, причесываются, чинят обмундирование; начальник поста, молодой, приехавший вместе с Ксантраем из Титов Велеса сержант — командиры из военного трибунала простили ему убийство солдата, отказавшегося сражаться — входит в кухню, где Пино с помощниками и поварами поста моют посуду. Он сильно пьян, в руке у него бутылка вина, он берет со стола нож, колет ягодицы Пино и других поваров, те не реагируют: «Оставь его, он пьян, это у него пройдет».

Фергюссон взял чек. Он разглядывал подпись, силясь разобрать что-нибудь в этих странных каракулях. Наконец, ему это удалось и он прочел чуть ли не по слогам:

– Рита Миллер.

Сержант проводит лезвием по затылку Пино, лицо которого окутано паром и залито потом:

– Меня так зовут. Да. – Забормотала Оттоми. – Рита Миллер, да. Да. Меня зовут Рита Миллер. Фергюссон, успевший выйти из транса, выписывая за конторкой чек, почувствовал, что начинает сходить с ума.

Он стал набирать команду на компьютере, закрывая счет. При этом все его мысли были сосредоточены на одном: Надо убежать и спрятаться, чтобы эта женщина оставила меня в покое.

— Ну что, повара? Надушенные солдатики, вы у себя в Энаменасе жрете отборное мясо, вы первые на счету интендантов, лучшие куски для ваших собак — офицеров, а что похуже — для бедолаг из пустыни. А здесь едят шакалов. И не ебутся. Молятся облаку. Сопляки убили вашего генерала. Пять лет я подыхаю в этом ущелье. И меня судят за то, что я убил предателя. Я разучился говорить. Дерьмо прилипло к моей жопе. Эти в трибунале затыкали носы; мне двадцать два года. Я никогда не был с девушкой. Один раз я спал с одним из моих солдат… Потом я три дня блевал.

В это время Сэм, стоящий за спиной Оттоми, увидел то, чего не мог предвидеть, потому что такие случаи происходят раз в сто лет. В зал вошла Молли Дженсен. Она легкой походкой шла по проходу, здороваясь со знакомыми.

Я поднимусь на облако раньше вас. Вот моя огненная жена. Я вставлю ей в рот и в зад. Трите, трите, посудомойки, бейте посуду, пачкайте пол. Ты. Ты. Ты. Ты.

– Привет, Молли. – Улыбнулась ей девушка из отдела ведения счетов. – Привет.

Он дергает завязки передников на талиях поваров, смеется, пьет, плюется, на его лбу, под светлыми прядями, блестит пот. Сержант выходит из кухни, бросает нож в навозную кучу, кружит вокруг поста, застает врасплох часового, который, прислонившись к парапету, дрочит в лунном свете.

— Делай как я, придурок, пей. На, пей.

Оттоми еще не видела ее и не успела запаниковать. И Сэм, рванувшись с места, кинулся навстречу Молли. Он знал только одно – его план под угрозой. Если Молли подойдет к Фергюссону и объяснит, что эта женщина за столом вовсе не Рита Миллер и уж точно далеко не миллионерша, все рухнет. Молли повернула голову, оглядывая зал, и изумленно остановилась.

Он вытаскивает пробку из бутылки и вливает вино в рот солдата, тот облизывает губы, вынимает руку из штанов, берет бутылку за горлышко и пьет, пока хватает дыхания. Сержант возвращается на кухню, входит в дверь, смеется, проходит за спинами поваров, развязывает их передники. Потом хватает с залитого кровью стола скалку, подходит к Пино, сильно бьет его в висок, Пино падает, сержант бьет его по горлу; один из поваров набрасывается на сержанта, вырывает из его руки скалку, сержант отталкивает его, выбегает в ночь; повар поднимает Пино, укладывает его в алькове, из уголков губ Пино течет кровь, на шее расплывается синяк. Сержант залезает на чердак, открывает люк; десантники, сидя на кроватях, чешут ступни, спины, яйца; сержант, по бедру которого бьет кобура пистолета, набрасывается на часового, сталкивает его в люк, солдат падает на десантника, выворачивает, ломает ему большой палец ноги, десантник кричит, часовой встает, вцепляется пальцами в люк, но сержант топчет их сапогами, поворачивает пулемет, направляет его в отверстие люка, передергивает затвор, стреляет, пули разрывают доски настила, десантники прыгают к лестнице, сержант стреляет, прошивает кровати, десантники стучат в комнату Ксантрая, хватают на бегу винтовки и поднимаются по лестнице на чердак. По их голым спинам стекает селитра; сержант поднимает пулемет, наставляет его в небо, целится в то место над горизонтом, где вечером опочило священное облако, стреляет, кричит, стреляет, топчет ногами настил вышки, его рукава закатаны по локоть, он целится в звезды, планеты, туманности, звуки выстрелов отдаются эхом в горах, в пещерах, разносятся по ущелью до Титов Белеса, где командиры думают, что капитан Ксантрай раньше условленного срока начал операцию «Экбатан»; молодые люди вскакивают со своих кроватей, выбегают в пижамах на улицу и собираются у гимнастического зала, чтобы бодрствовать вокруг костров и под изображением идола, в знак своего единения с солдатами.

Она узнала женщину, сидящую за столом Лайла Фергюссона. Гадалку. Оттоми Браун.

Сержант бросает с вышки бутылку, она разбивается на окружной дороге, осколки блестят у ног часового; сержант слышит на чердаке шум, вынимает пистолет из кобуры, Ксантрай бросается на него, хватает за ноги, сержант, теряя равновесие, целит в офицера, Ксантрай выбивает пистолет одним ударом приклада карабина, забирается на вышку, скручивает сержанта, бьет его по лицу; пулемет вращается на турели, Ксантрай останавливает его и Разряжает:

— Ты разбудил всех фелей Энаменаса.

15:55.

По склонам горы до приморской долины повсюду загораются огни.

– Вот чек. Он ваш. – Лайл Фергюссон протянул его сидящей напротив женщине, мечтая лишь об одном: чтобы она взяла свой чек и побыстрее убиралась отсюда к чертовой матери.

Ксантрай укладывает сержанта в его комнате под охраной троих солдат; он связывается по радио с комендантом гарнизона Титов Велеса, тот прыгает в джип с двумя десантниками, катит по ущелью, тормозит у шлагбаума поста, поднимается в комнату сержанта; целый час он осыпает его руганью, бьет кулаком, прикладом винтовки, ногами, плюет ему в лицо; мало-помалу удары превращаются в грубые ласки. Ксантрай, сидя за походным столом, пишет длинное письмо губернатору с просьбой простить ему его бунт, на столе стоит старая фотография Тивэ времен его освобождения, на ней он ловит с черкесами крабов на скалистом берегу Экбатана. Комендант, наклонившись над сержантом, мнет его живот, расстегивает ширинку, сержант, откинув голову на подушку, молчит, широко открыв глаза, только когда ласка становится особенно грубой, он поднимает руку и касается пальцами ладони офицера. Окно раскрыто в ночь; сверху доносится смех солдат, лежащих на чердаке; комендант зовет своих десантников, те берут сержанта за руки и за ноги, выносят из комнаты, несут и кидают в джип; комендант — Ксантраю:

— Я отвезу его в Титов Велес, чтобы отправить в метрополию. Завтра я пришлю вам нового командира поста.

Посетительница взяла чек, сложила и сунула в сумочку, но уходить явно не торопилась.

Подождите его приезда перед началом операции.

Она и не могла. Оттоми ждала команды Сэма. Без этой команды ее не вытащили бы из кресла ни за какие коврижки.

Он запрыгивает в джип, бьет по лицу сержанта, которого держат двое десантников, берет руль, трогается с места.

Бежа приказал вывести вертолеты из пещеры, их выкатывают по склону горы, спускающемуся к морю. Солдаты, выглядывающие из бойниц крепостного вала, ерзают, стирая сосками известку, они плюют из-за стен на капот джипа; комендант поднимает глаза, солдаты прячутся, присев на корточки, комендант оборачивается:

Молли медленно направилась к столу Фергюссона, с удивлением разглядывая гадалку. Она не могла ошибиться. Это действительно Оттоми Браун, но что за нелепый наряд на ней.

— Гермион, сотри плевки, блестящие при луне.

Десантник выпрыгивает из джипа, берет у коменданта тряпку, вытирает плевок; на его губах два шрама.

Молли уже прошла половину пути, когда с ближайшего стола поднялась стопка документов. Несколько секунд кипа бумаг висела в воздухе, а затем с шелестом разлетелась по ковру у самых ног девушки. Молли растерянно посмотрела на документы и, присев, начала быстро подбирать их, продолжая время от времени поглядывать на ясновидящую.

— Гермион, ты опять в грязной гимнастерке. Когда ты наконец соберешься и пойдешь за разрешением на рабыню?

Десантник возвращает тряпку коменданту.

Одуревший Лайл Фергюссон, подперев подбородок ладонью, тоскливо глядел на галдящую негритянку. Его перегруженный мозг отказался переваривать получаемую информацию и отключился, вследствие чего Фергюссон опять впал в транс.

— Или ты, как только видишь бабу в садике, сразу кончаешь?

Солдат садится в джип, голова сержанта падает на его мокрую ляжку. Джип спускается к Тилисси.

– …Мама взяла капитал, накопленный на нефтяных скважинах, и вложила в газовые скважины. А газовые скважины стали в пятьдесят раз прибыльнее с тех пор. Это так здорово у нас получилось…

— Завтра утром, телок, пойдешь покажешься врачу.

Настоящий десантник Титов Велеса должен уметь пользоваться всеми частями своего тела.

«Нам пора. Прощайся.» – Быстро пробормотал голос над ее ухом.

Солдаты, высунув головы из окон и из-за стен смотрят на проезжающий по деревне джип.

— Гермион хочет, чтобы его отправили в метрополию, видно по всему.

Слава богу. – Подумала Оттоми. – Еще минута, и у меня язык отвалился бы. Да и этот парень – Фергюссон – похоже немного устал. Она встала.

Джип выезжает из деревни, едет по ущелью; внезапно — крики, вспышки на склоне; джип увеличивает скорость, пуля пробивает правую переднюю шину; джип заносит, он ударяется о скалу, солдаты выпрыгивают, прячутся за опрокинувшейся машиной, свистит граната, ударяется о спинку сиденья, комендант выпрыгивает на дорогу, пуля укладывает его у капота, джип взрывается, подпрыгивает, горит, трещит, свистит, солдаты за ним охвачены огнем с ног до головы, они кричат, катаются по скале; огонь перекинулся на кусты дрока над скалой, объятые пламенем ветви падают на головы солдат; три повстанца спрыгивают на Дорогу, один из них расстреливает наполовину обгоревшее тело коменданта, перерезает ему горло, пинает труп ногами, забирает оружие; двое других расстреливают солдат, Дергающихся на скале; Ксантрай вбегает в казарму поста, собирает солдат, винтовки летают над головами; солдаты, Раздетые до пояса, в сваливающихся с затылков касках, бегут по уснувшей деревне, ложатся на землю на небольшой площадке на выезде из деревни, целятся в повстанцев, стреляют; повстанцы, освещенные пламенем догорающей машины, сморенные теплом пожарища, опьяневшие от порохового дыма, сжимают оружие в обмякших ладонях, пули косят их, они падают в пыль, солдаты стреляют выше, по склону, до освещенного костром виноградника, среди лоз мечутся тени, солдаты стреляют, тени подскакивают, пыль с трясущихся листьев падает на лежащие тела, в открытых ранах которых, как мушиный рой, бурлит кровь.

– Нам пора. Иметь дело с вами истинное наслаждение. -Лицо Лайла озарилось безграничным счастьем, и Оттоми тут же добавила: – Можно, я возьму себе эту…

Солдаты сходят с площадки на дорогу; десантники, лежащие на скале под обгоревшим джипом, поднимают обуглившиеся руки; Ксантрай подходит, трогает одну из этих рук, она обламывается, пепел осыпается на окровавленные ноги солдата; под свежим ночным ветром тела остывают, коченеют и падают со скалы на дорогу; окровавленные ладони и губы дрожат под слоем пепла; артерии, глаза и мышцы сожжены, они умерли под взглядами солдат, спускающихся из виноградника с ляжками, покрытыми пеплом и раздавленными ягодами; в покореженном, раскаленном железном кузове языки пламени шевелят кучку пепла; оторванная взрывом, согнутая в колене нога лежит под сиденьем, на колене повисла цепочка со смертным медальоном; Ксантрай наклоняется над телом коменданта, расстрелянного повстанцами посреди дороги, его заголившийся живот покрыт волдырями, похожими на мух, копошащихся на зловонной падали.

Сэм дернул ее за руку с такой силой, что она вылетела в проход и пулей пронеслась через коридор, оставляя позади Молли, Лайла, всех остальных и, сделав Лайлу ручкой, заорала на весь зал:

Ксантрай оставляет сержанта и три взвода на посту и с четырьмя взводами выходит в горы по следам повстанцев, выгнанных собаками из виноградника, просочившихся через оцепление и рассеявшихся в ночи. На заре он останавливается под пещерой повстанцев, радист вызывает Титов Велес, самолеты, взлетевшие по его приказу, направляются к ущелью, Ксантрай со своими людьми крадется в зарослях дрока; самолеты обнаружили взводы, Ксантрай по радио приказывает летчикам поддержать штурм; повстанцы, вцепившись в кусты дрока, лежат на гребнях скал, прячутся за камнями, дрожащими руками заряжают оружие; ночью они заложили вход в пещеру камнями, проложили вокруг нее обходные тропы, вырвали кусты и траву, чтобы избежать поджога.

– Привет Бобби и Снуки!

Самолеты пикируют на пещеру, Ксантрай и его люди ползут к ущелью, самолеты расстреливают повстанцев, Ксантрай, воспользовавшись суматохой, бросается в ущелье, ищет вход в пещеру, винтовки солдат скребут по камням; повстанцы выбегают на окольные тропы, самолеты их расстреливают, Бежа на приморском склоне поднимает в воздух три вертолета, летит вдоль дороги на Энаменас; каждый вертолет сбрасывает тридцать пять бомб на дворец губернатора, на штаб, на КП, на порт; над аэродромом их обстреливают стоящие на земле самолеты, они взлетают, атакуют их в воздухе, два вертолета сбиты, тот, в котором летел Бежа, возвращается на гору, Бежа выпрыгивает, самолеты из Энаменаса присоединяются к тем, что обстреливают пещеру; Ксантрай в крошеве камней и пуль осматривает стену, нагромождение скал; выступ у входа в пещеру объят пламенем; повстанцы, пробравшись окольными тропами, окружают гору и выходят Ксантраю в тыл; самолеты пикируют в ущелье, один из них задевает за выступ, загорается и, вращаясь, падает; дым ослепляет Ксантрая, повстанец вырывает у него пистолет и разряжает ему в спину, Ксантрай бьет себя ладонями по животу и падает, солдаты кричат в дыму; два самолета разбиваются об уступ скалы, их фюзеляжи крутятся по камням, скатываются на гальку; солдаты, накрытые грудами раскаленного металла, кричат, их руки, разодранные острыми краями, выгибаются и, шипя, обгорают; Бежа с раненой рукой, задетой пулей в небе над Энаменасом, прыгает в ущелье, вклинивается в ряды солдат, окруженных повстанцами, убивает наповал шестерых; повстанцы спрятавшись за уступы, стреляют из пулеметов по самолетам; у солдат кончились патроны, они собирают камни и кидают их в повстанцев, вцепившихся в трясущиеся пулеметы, забираются на уступы, сбрасывают с площадок оглушенных повстанцев и перезаряжают раскалившееся, обжигающее ладони оружие.

Фергюссон, вымученно улыбнувшись, прохрипел, подавляя в голосе ненависть:

– Пока. – Ему показалось, что само небо оберегает эту женщину. Еще чуть-чуть и он бы ее задушил.

– Ну, что на этот раз не так? – Спросила Оттоми, когда они с Сэмом выбрались на улицу.

Тело Ксантрая обожжено, растоптано, засыпано камнями, которые швыряли солдаты; Виридо, прячась в дыму, склоняется над ним, сбрасывает камни; взяв труп за ноги, он волочит его на уступ, наскочивший сзади повстанец хватает его за пояс, Виридо вынимает нож и вонзает в пах вцепившегося в него повстанца, тот отпускает руки, сползает на землю, его лицо скользит по ягодицам Виридо; солдат забирает у него винтовку и патроны; Виридо топчет голову повстанца, ставит ногу на его живот, кричит петухом, трясет гривой волос, бросается в схватку, оглушает, стреляет, режет, его рука, горло, бедра покрыты посыпанной порохом кровью, на его губах пузырится пена, лицо бледнеет от ярости; он отпихивает кулаками раненых им повстанцев, один из них прицеливается в него, он набрасывается на него, переворачивает на спину, хватает за челюсть и бьет головой о скалу, другой раздирает его штаны, обрывки топчут солдаты, Виридо с голыми ногами, набрасывается на повстанца, убивает его выстрелом в живот, повстанец падает, Виридо нагибается, снимает с повстанца штаны, прячась за выступ, натягивает их на себя, застегивает ширинку; заметивший его повстанец бежит к нему, Виридо поднимает ремень над головой, раскручивает его, повстанец подбегает, пряжка ремня бьет его по лицу, кровь заливает его глаза, Виридо наступает, повстанец пятится, закрываясь руками, Виридо хлещет его по глазам, по губам, кровь брызжет, сочится, Виридо заносит кинжал, вонзает его в грудь повстанца, лезвие раздирает легкое, повстанец падает, его кровь забрызгала грудь и лицо Виридо, и тот плюется, сморкается, икает, из его стоящего члена льется сперма и моча, он бросается в гущу боя; Виннету, Вильдфрай и Дафни дерутся бок о бок под уступом; Бежа с плечом, раненым разрывной пулей, выпущенной из горящего самолета, вбегает в ущелье, собирает своих людей; из объятого пламенем Энаменаса вылетают самолеты; повстанцы выходят из-за камней, окружают взводы, бросают гранаты; разорванные осколками тела взлетают в воздух, опрокидывают на камни уцелевших солдат; Виридо, прокравшись за дымом, заходит Беже в тыл, но тот слышит шаги по гальке, резко оборачивается и разряжает свой автомат ему в живот; Виридо кричит и падает на камни, ломая нос и выбивая зубы; Бежа стреляет в упор в спины и плечи солдат, те вздрагивают, кровь из их ртов течет на сияющую белизной гальку; Виннету, прижатый к скале тремя повстанцами, надвигающимися на него с зажатыми в окровавленных руках ножами, кричит, плюется, пустой магазин его автомата блестит на гальке, он подбирает его, кидает в противника, потом, вынув нож, прикрыв грудь автоматом, кидается на повстанцев; те бросают к ногам свои винтовки, облепленные пылью и кровью; Виннету кидается на пламенеющие ножи, лезвия прошивают его ляжки и живот, обжигают руки; Виннету тычет ножом в облако взметенной пыли, сквозь которое сверкает галька; кровь горит на его шее, скользит, как ласковая ладонь, по плечам, слезы наполняют глаза, кровь отливает от щек и коленей; кругом дымятся на солнце окровавленные, обуглившиеся тела; изо рта, набитого галькой, звучит песня; птицы, пурпурники и голуби, выпорхнувшие из нор и гнезд под корнями деревьев, жаворонки — из гнезд на камнях, снуют по воздуху, кричат над полем боя, опьяненные запахами пороха и крови.

Она так и не заметила Молли и не знала, какой опасности была подвергнута ее свобода.

Виннету с пронзенными руками падает головой на камни, он еще дышит, гимнастерка от крови прилипла к стене, голова дрожит, виски трещат, море вливается в его Рот и вытекает фиолетовой блевотиной, зловонными листьями и цветами, желчью заката.



Все. Все-все-все-все. Карл увидел, как минутная стрелка переползла на очередное деление.

Повстанец вонзает свой нож под лопатку солдата, проворачивает его в ране; Виннету, заломив руки, загребает ладонями мелкие камешки, хрипит в осыпающуюся гальку. Бежа отстраняет своих людей, бросается на Вильдфрая, протыкает его кинжалом, прицеливается в бегущего Дафни, стреляет, пуля разрывает живот солдата, кровь из раны брызжет на его грудь и светлые волосы; он придерживает двумя руками розовые внутренности, выпадающие на ляжки; наклонившись вперед, он выбегает из-под огня, садится на уступе, его глаза затуманиваются, голова скатывается на окровавленную грудь; в глубине долины, между высокими кручами, он видит дым горящей столицы и кружащий над ним рой блестящих ос.

15:55.

Он видит растущее, пробивающееся сквозь дым пламя, его губы открываются, кровь выливается толчками, смачивает, нагревает гимнастерку на груди, хлюпает в складках, под тканью, под ремнем; его голова падает на колени, кровь льется на гальку, изрытую лезвиями ножей; Бежа подходит к Дафни, берет его за волосы, откидывает голову назад, солдат стонет. Бежа, вцепившись в окровавленные волосы, бьет Дафни головой о скалу, ногой топчет рану в животе; наклонившись, укладывает солдата на площадке, подбирает гальку, кидает ее в распоротый живот; галька скользит в рану, голова солдата бьется о камень, его глаза широко раскрыты; Бежа вытирает ладонь о камень, кричит, бросается в бой; Вильдфрай корчится у скалы, повстанцы оборачиваются, бегут к другим солдатам; самолеты в разорванном, раскаленном воздухе движутся скачками, как стрекозы. Бежа подходит к Вильдфраю, солдат хрипит, раскинув окровавленные руки по каменной стене, гимнастерка на груди расстегнута, Бежа вынимает нож, проводит лезвием по горлу Вилдфрая, потом вонзает нож по рукоятку; голова солдата скатывается на его кулак; Бежа вздрагивает, его кровь холодеет, он опирается на стену, тяжело дышит, труп Вильдфрая рядом с ним падает на гальку; вытолкнутый изо рта потоком блевотины язык откушен.

Отлично. Он быстро пробежал пальцами по клавиатуре. Три минуты. Это займет всего три маленьких минуты!!!

Бежа отворачивается, поднимает глаза к вольному синему небу; кровавые блики, блеск ножей, гул самолетов; он отирает пот со лба окровавленной ладонью. Окруженные солдаты отступают, их убивают поодиночке, к сапогам повстанцев, которыми они затаптывают солдат, прилипли лоскуты кожи и пряди волос.

Самолеты расстреливают повстанцев, которые прячутся под уступами, в расщелинах скалы, направив пулеметы в небо. Над столицей кружит эскадрилья; солдаты, слуги, чиновники заливают ведрами небольшие пожары; пожарные тушат горящие руины дворца; губернатор, выбравшись из пылающего кабинета, бегает по плацу, его сломанная рука болтается на бедре; Серж и Эмилиана, сожженные заживо в своей лодке во время бомбежки порта, хрипят между обуглившихся досок; над городом, окутанным дымами, разливается запах сгоревшей рыбы; на стенах дворцов и казарм — сидящие и лежащие обугленные трупы солдат, слуг, священников, детей, застигнутых огнем во время бегства; спасатели опрокидывают их ударом шеста, взметенный пепел осыпается на их лица; в порту горят корабли, огонь расплывается по волнам; в развалинах складов догорают ящики с припасами, мешки с зерном; у городских ворот струи воды омывают обгоревшие трупы нищих и детей, настигнутых огнем во сне или в болезни; в верхнем городе горят сады; вишни, раскинувшие ветви над травой, сохранили свои покрытые росой плоды; ветви, высовывающиеся на улицы, рушатся на покрытый пеплом асфальт.

Экран засветился лаконичным: «Перевод невозможен. Неправильно набран код». Какого дьявола? Карл заволновался. Что-то он сделал не так. Где-то ошибка. Где? Он тысячу раз проделывал эту операцию. Даже с закрытыми глазами он смог бы сделать это. Что же на этот раз случилось? Пальцы его тыкались в клавиши. «Имя вкладчика: Рита Миллер». «Номер кода». -Спросил компьютер. «9263103».

Бежа прыгает в вертолет, летит в Энаменас, где повстанцы, нахлынув из нижнего города, окружили спасателей у стен дворца; Бежа и трое его людей, сгорбившись в кабине, пролетают над рекой, над лиманом, вертолет садится на берегу, Бежа и его люди бегут по песку, смеются, плачут, дрожат, над их головами, крича и шумя крыльями, пролетает стая пурпурников. Бежа и его люди поднимаются по свалке к нижнему городу, Кмент ждет его перед борделем, Бежа и три его спутника входят, убивают всех клиентов в общем зале и в комнатах, выбрасывают трупы в окна; вербовщики выбегают в сад, прячутся в погребе, Кмент, Драга и Петрилион ведут Бежу в домик, он открывает люк, они сходят в погреб, находят вербовщиков, прячущихся за батареями пустых бутылок, расстреливают одних, оглушают других, вытаскивают их из погреба, нога Бежи скользит на брезенте, он опускает глаза, видит свежую кровь, высохшую сперму, собачий мех, волосы ребенка, он бьет вербовщика по лицу, давит ногой ему на горло; вербовщики оставлены в саду под охраной пятерых молодых повстанцев, сбежавших из борделя до прихода Петрилиона.

«Счет закрыт». – Замигала на дисплее желтая надпись.

Джохара, опираясь на плечо Кмента, проходит по борделю, перед ней появляется Драга, она опускает глаза; Драга наклоняется, целует ее в затылок. Бежа поднимается в верхний город; взбунтовавшиеся солдаты грабят архиепископство, убивают чернокожего юношу, запершегося в дортуаре со своими маленькими кастратами. Исмена, голая, спускается по лестнице борделя, проходит перед Кментом, ее тело выпачкано вином, спермой, слюной, Джохара уткнулась в плечо Кмента, потом вдруг обнимает Исмену, целует ее щеки, лижет лоб, уши, веки. Навстречу Беже идут группы солдат, в руках — ящики с припасами; в садах солдаты сворачивают головы курам, забивают кроликов, срывают цветы и вставляют их в петлицы; Бежа входит в развалины дворца; губернатор выходит ему навстречу, жмет ему руку:

Этого не может быть! Этого не может быть!!! Сброс.

— Я вас узнал, вот дворец, который я хотел вам передать по закону с тех пор, как в нем поселился. Берите его. Он уходит. Он пересекает обгоревший двор, проходит под аркадой портала и исчезает в дыму. Он поднимается по лестнице, заваленной обуглившейся мебелью и истерзанными трупами, его ладонь, дрожа, скользит по мраморным перилам; поднявшись на этаж, он смотрит в окно, дым поднимается в горы; порт и адмиралтейство горят до полудня. Бежа забирается на фронтон здания, срывает флаг Экбатана и прикрепляет к древку рваные грязные трусы, подобранные в борделе; он спускается вниз, взбунтовавшиеся солдаты подходят к нему, ведут его в гаражи, на оружейные и продовольственные склады, повстанцы присоединяются к Беже; в ущелье, под пулями, повстанцы прыгают с уступа на уступ, разрывные пули вырывают кусты, дробят камни; пуля прошивает ногу прыгающего повстанца, он падает лицом на камень, другая пуля пробивает его затылок; его спина и плечи сотрясаются в конвульсиях; пилоты, узнавшие о победе Бежи, разделяются, половина эскадрильи возвращается в Энаменас, другая половина кружит над ущельем, расстреливая зажатых в нем повстанцев. Самолеты огибают Энаменас, пытаются сесть на аэродром, но он захвачен повстанцами и взбунтовавшимися солдатами; солдаты, унтер — офицеры и офицеры, оставшиеся верными присяге, закрылись в ангаре; на взлетной полосе солдаты поднимают стволы пулеметов, стреляют, сбитые самолеты падают в окружающие аэродром болота; трава загорается, огонь перекидывается на цистерну с бензином, она взрывается с глухим шумом; уцелевшие самолеты взлетают высоко в небо, сближаются, переговариваются по радио, решают лететь через море.

«Имя: Рита Миллер. Номер: 9263103. Счет закрыт». Ты ошибаешься, сука! – Чуть не заорал он. Так. Спокойно. Спокойно. Может быть, кто-то снял деньги? Нет. Это исключено. Этой женщины нет. Нет! Она выдумана! Про нее никто не знал, кроме него и Эдди! Что же тогда? Думай! Думай!!! Эта говенная машина врет. Точно. Или ты сам где-то ошибся. Спокойно. Попробуй еще раз. Давай. Медленно. По буквам. Черт, как дрожат пальцы. Так. Медленно. «Ввод». Ага. Отлично. Теперь не торопись. «Имя? – Р-И-Т-А – М-И-Л-Л-Е-Р». Хорошо. Хорошо. Только не торопись. Только не торопись.

— Летим в Экбатан и вернемся сюда с подкреплением.

— Правительству не нужен разрушенный город. Останемся. По крайней мере, умрем достойно.

«Введите код.»Внимательно. следи за пальцами. Так. «9-2 -Отлично. – 63-1 – Внимательно. Не перепутай. – 0-3». «Счет закрыт!»

Три самолета отрываются от группы, пикируют на аэродром, стреляют, но мощный и точный огонь укрывшихся повстанцев прошивает кабины, два самолета вспыхивают и падают в болото, фюзеляж громоздится на фюзеляж, обгоревший летчик выбирается из кучи железа, скользит по крылу, поднятый элерон срезает ему голову. Третий подбитый самолет падает, вращаясь, на землю, срезает верхушки эвкалиптовой рощи на берегу реки и, шипя, погружается в мертвую воду, тут же смыкающуюся над раскаленным корпусом…

– Дерьмо! – Заорал Карл, вскакивая с кресла. Один из клерков удивленно обернулся на крик.

На земле повстанцы кричат, обнимаются, кусают руки; солдаты тащат корзины с булочками, украденными в офицерской столовой. Повстанцы разбредаются по городу, они убивают в тюрьме либеральных политиков, те стонут, подняв руки, пытаются выразить революционную солидарность, бросаются к повстанцам, чтобы обнять их.

Но Бежа приказал убить всех колонистов, кроме губернатора, тот должен сам покончить с собой. Убив Иллитана за излишнюю мягкость, Бежа хочет править бедняками, его интересует только толпа. Он разрушит все виллы Энаменаса, отнимет детей у матерей, уничтожит институты брака, семьи, частной собственности. Он бросит свою свору на баррикады Титов Велеса.

Он садится в кабинете губернатора, кладет ноги на стол, стряхнув с него пепел; два повстанца с винтовками в руках, стоящие у двери, привстав на носки, выглядывают в окна лестничной площадки.

Подростки Энаменаса под предводительством Сен-Галла собираются в Королевском дворце; Сен-Галл ударом ноги убивает старую привратницу, заваливает ее труп хламом; все собираются в подвале, считают винтовки и гранаты; Сен-Галл, собрав в небольшом погребе военный совет, предлагает убить самых слабых; члены совета выходят, Сен-Галл выбирает жертвы, его лейтенанты хватают их, сгоняют в центральный коридор к лестнице, целятся, стреляют, мальчики падают, сползают по перилам лестницы, девушки с криком бросаются к ним.

Сен-Галл приказывает собраться под главным фасадом, он берет девушек за руки, тянет их за собой; как только мальчики закрывают двери коридора, крысы вылезают из своих нор, из тряпок, из старых порванных матрасов, прыгают на тела, грызут горла умирающих; одна крыса ставит лапу на раскаленную гильзу; она кричит, крутится, подняв трясущуюся лапу. Сен-Галл ставит своих мальчиков к окнам и отдушинам; Фабиана, одной рукой обняв его за талию, другой гладит его волосы; Сен-Галл между приказами сжимает ее в объятиях:

– Карл! Что-нибудь не так?

— Сегодня вечером я покину дворец, я пойду в Рисвик, один.

— Фели наверняка убили твою родню. Окровавленные трупы их детей плавают на наших пляжах; от Рисвика до Лутракиона песок на берегу залит кровью.

Лицо Карла, перекошенное от ярости, повернулось на голос.

— Пьержинский, принимай командование. Я вернусь перед рассветом.

– Никто не играл с моим компьютером? – Заорал он глядящим на него клеркам.

– Что? – Удивленно спросил кто-то из них.

– Мой счет аннулирован!

Едва стемнело, Сен-Галл выбрался из дворца; он бежит к морю, у схода на пляж лежат пары, их ноги и руки испачканы кровью и спермой, блестящей в лунном свете; в полночь он входит в сад вокруг виллы; в холле его нога скользит в луже крови, он поднимается по мраморной лестнице, по площадке первого этажа пробегает тень, Сен-Галл стреляет, тень падает, Сен-Галл подходит, спотыкается о трепещущее тело, наклоняется, струйка теплой крови стекает ему на ногу, он поворачивает голову, потом все тело мальчика, сжимающего в руке серебряный подсвечник, Сен-Галл бьет его рукояткой пистолета по голове, сталкивает по ступеням вниз, входит в вестибюль, открывает дверь комнаты, входит, выключатель вырван с проводами, Сен-Галл подходит к кровати, отдергивает шторы; сестра его отца, которую подростки Энаменаса называют Родня, лежит на скомканных простынях, ее рука стиснута натянутым балдахином, Сен-Галл тянет ее за эту руку, она падает на окровавленные простыни, Сен-Галл задирает ее платье, разбитое влагалище исполосовано следами ногтей и зубов. Сен-Галл подходит к окну: внизу лежит освещенный лунными лучами пустынный порт, волны раскачивают причальные кольца; богатая и праздная Родня построила порт и Целый город вокруг него на прибрежных холмах, с бассейнами и складами; но ее приказчики и рабы напрасно возводили дома на пустынном взморье, напрасно она сама писала торговцам и поставщикам с острова и заграничным: только одна семья из пустыни Гилдо под Тилисси согласилась жить в Рисвике. Ее поселили в самом красивом доме, каждое утро рабы приносили туда фрукты, вино и приготовленные яства, их дети приходили играть с собаками и обезьянами Родни. Но однажды утром семья, снедаемая тоской по родным местам, исчезла. Родня навеки заперлась за высокими стенами виллы; однажды зимой, за пять лет до начала восстания, мэр Энаменаса прислал ей двух маленьких флейтистов, она послушала их, а потом велела переломать им ноги, в отместку столице за свой заброшенный порт. Однако она привязалась к своему племяннику, часто привозила его Рисвик, забавлялась с ним днем, а вечером отсылала обратно в Экбатан, обласканного и закормленного сладостями; однажды она увидела, что он подрос, кровь ударила ей в голову, она оставила его на обед, на ночь и лишила его невинности. Мальчик больше не приезжал, но присылал ей письма, рисунки, стихи и глиняные статуэтки.

– Позвонить узнать? – Рука клерка потянулась к телефону.

Сен-Галл садится перед секретером, створки которого блестят в лунном свете, открывает ящики, разворачивает пакет, обвернутый золотистой нитью, пробегает глазами страницу, встает, подставляет листок под лунные лучи, облокачивается на край окна: «…моим рабам — кнут. Моему племяннику за утраченную девственность — мои оранжереи в Лутракионе, чтобы он выгуливал в их аромате свое потное дрожащее тело… мои приказчики сами будут частью завещания…»

– Нет! – Крикнул Карл. Нельзя. Нельзя. Они могут узнать в чем дело. Могут догадаться. – Нет. – Повторил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Сам справлюсь. Клерки вернулись к работе.

Самое поганое в этой ситуации было то, что у него больше НЕ БЫЛО записной книжки Сэма! Он разорвал ее на мелкие клочки и выбросил. Слишком большая улика. Энди объяснил ему, что никто – НИКТО! – не должен даже догадаться, куда делись эти деньги. И он как последний дурак стер всю информацию из памяти компьютера. А книжку спустил в сортир.

Так. Спокойно. Посмотрим, может быть,еще можно что-то сделать. Карл сел в свое кресло и нажал кнопки. «Рита Миллер. Деньги переведены с…»

Сен-Галл сворачивает бумагу, кладет в карман, выходит из комнаты; на лестнице он спотыкается, позабыв о лежащем теле мальчика, ударяется подбородком о мраморную ступень, крошит зубы, выплевывает их с кровью, выходит в сад, гладит верхушку самшита, наклоняется над большим цветком: «Это лилия», пьет росу с его дрожащих лепестков. На заре он бежит между кустами у дворца, входит по главной лестнице; все мальчики и девушки убиты на своих местах; Сен-Галл, задыхаясь, проходит на носках между опрокинутыми, стоящим на коленях телами, повернувшими головы к восходу, роса на их лицах, на их нетронутых одеждах смешалась с кровью. Сен-Галл не осмеливается дотронуться до неподвижных тел, до ресниц над еще блестящими глазами, до бледных губ и волос, примятых руками убийц; Сен-Галл спускается, садится на свой мотоцикл, едет к Энаменасу мимо груд голых истерзанных трупов; собаки, грызущие их, кидаются на голые ноги Сен-Галла, его плечи пробирает холод, соски приклеились кровью к сырой от росы и пота рубашке; обезьяны, точно во время эпидемии, спустившиеся с гор, группами шныряют по улице, их влажная шерсть позолочена зарей, у них в лапах — женские ленты и волосы, они расступаются перед мотоциклом, протягивают лапы, трясут головами, царапают когтями плечи Сен-Галла; солнце печет его спину, сиденье и бензобак обжигают его ляжки и смятый под легкими шортами член; Сен-Галл останавливает мотоцикл, гладит по голове урчащую обезьяну, трогается с места, наезжает колесом на обезьянью лапу, обезьяна машет кулаком, берет лапу в ладонь, раздвигает пальцы, трет фаланги, ставит лапу на землю, кричит, скребет щеки, снова берет отдавленную лапу, садится, прислонившись к стене, лижет ступню; Сен-Галл останавливает мотоцикл перед своим домом; цветы и беседки в саду сожжены, на лестнице лежит голый труп его отца, горло перерезано, оторванная голова лежит у плеч, ноги застряли в розовом кусте под балюстрадой, член задран на живот; Сен-Галл оставляет мотоцикл, наклоняется, берет труп за плечи, волочит его к подножью лестницы, берет голову и относит ее в разграбленный салон, ставит на полку секретера, ложится на шкуру белого медведя, поворачивается на бок, кладет под голову ладонь и засыпает.



– Простите, Лайл? – Девушка остановилась перед его столом.

Бежа, спавший на постели Сержа под охраной десяти повстанцев, просыпается, встает, принимает душ, бреется бритвой Сержа, причесывается его гребнем; он обходит комнату, гладит листья винограда за окном; он расшвыривает книги и пластинки, стоящие в книжном шкафу, включает проигрыватель, двигает рычажок, сгибает его, вырывает, бросает на пол и давит каблуком. Он спускается в сад, садится на мраморную скамейку, возвышающуюся над городом и портом, охранники идут за ним. Он видит пустынные улицы и проспекты, выходящие к морю, только несколько детей купаются в синей воде, в мокрых плавках они вылезают на камни у мола и ловят крабов, просовывая ладони в щели.

Хорошенькая. Где он мог ее видеть? Ах да, точно, на том самом рождестве у Брюстеров. Он испуганно дернулся и взглянул на проход, словно боялся, что сумасшедшая негритянка появится снова. Не появилась! Он вздохнул и вымученно улыбнулся.

Бежа опускает голову, смотрит на нижний город; улочки, залитые росой и солнцем, полнятся тенями обезьян и людей, но ни одного голоса не доносится из этого идущего, прыгающего, совокупляющегося сонмища; повстанец наклоняется к Беже:

– Да? Простите…

– Молли. Молли Дженсен. – Напомнила она. – Скажите, эта женщина, которая сейчас была у вас, что ей нужно?

— Один ученый говорит, что этой ночью он видел огромную волну над островом Ланнилис, что лежит напротив порта, а под Элё тряслась земля.

Фергюссон удивленно взглянул на нее: в банке не принято задавать таких вопросов. Девушка сообразила, что ее не так поняли и быстро пояснила:

Бежа отталкивает повстанца.

– Я хотела сказать, это как-то связано со мной или с Сэмом?

В ущелье повстанцы одерживают победу, они сбили десять самолетов; ущелье становится непроходимым из-за сбитых самолетов и трупов, они обходят его сверху, самолеты пикируют, трое повстанцев падают, но двадцать невредимыми врываются в деревню Тилисси; они хватают женщин и детей и гонят их перед собой живым щитом к воротам поста; солдаты не осмеливаются стрелять; повстанцы, продолжая гнать перед собой заложников, врываются во двор поста; солдаты ждут подкрепления и приказов из Титов Велеса; они отступают, закрываются на чердаке; повстанцы жгут все вокруг; Пино встает в уборной, застегивает ремень, бежит в кухню, пуля пробивает его сапог; закусив губы, он прыгает в кухню, видит, как двое повстанцев поджигают уборную, хватает ножи с разделочного стола; его помощники, запертые на чердаке, горят вместе с солдатами; зажав в руках ножи, он прячется за котлами, повстанцы его заметили, один из них поджигает газету, другой вырывает ее у него из рук, они идут к кухне; по навозной куче бегают крысы; ослабшие от высоты, они не могут прорыть норы, повстанцы их убивают и нанизывают трупы на лезвия кинжалов:

– С Сэмом? – Удивился банкир. – Нет, конечно. Вспомнил! Она жена Сэма Вита. Вернее… Ах ты, черт. Конечно. Сэма же убили. Но ее он помнит. Тогда почему же он не помнитэту полоумную миллионершу?

— Мы тебя видели, мы зарежем тебя, грязная крыса!

– Ее имя Оттоми Браун, не так ли?

Пино затаил дыхание, его шея трется о жирное днище котла; повстанцы входят в кухню, закрывают дверь, ногами опрокидывают котлы, видят Пино, он пятится к стене, сбивает головой полку с солью, сахаром и перцем; повстанец, смеясь, делает выпад кинжалом, Пино сжимает ножи, его сердце бешено бьется, соль, сахар, перец ссыпаются с его горла под рубашку, до паха; скрестив ножи, он закрывает ими грудь и живот, повстанец бьет по лезвиям кинжалом, другой забегает сбоку, бьет кинжалом в бедро Пино, тот громко стонет и, не выпуская из рук ножей, оседает по стене набок, по его ноге льется кровь, кровь стекает изо рта; повстанец, стоящий перед Пино, крутит в руке рукоятку кинжала, потом вонзает его под колено солдата, Пино истошно вопит, кровь бурлит у него во рту, но он остается на ногах, обдирая локти об известку стен, он слизывает сахар с губ; повстанцы обезоруживают его и вонзают кинжалы ему в живот.

– Нет. – Улыбнулся Фергюссон, гордясь тем, что хорошо запомнил имя клиентки. Он вообще не очень силен на имена, но уж это имя… – Ее зовут Рита Миллер. Скорее всего, вы обознались. Она закрыла счет. А что, какиенибудь проблемы? -Поинтересовался он.

Снаружи солдаты, объятые пламенем, прыгают в окна чердака; внизу их ждут поднятые кинжалы, солдаты накалываются на них, увлекая за собой повстанцев; склонившись, повстанцы ударами в сердце и спину закалывают выживших и оглушенных; двор оглашается сотнями криков, вздохов, возгласов, стонов и хрипов; пурпурники, вылетевшие из ущелья вслед за повстанцами, чирикают, купаясь в крови; удар кинжала разрубает птицу пополам; в кухне разоруженный, изрезанный вдоль и поперек Пино хрипит под ногами повстанцев, его ноги, к которым кровью приклеились лохмотья гимнастерки, лежат на куче опрокинутых котлов, ручка большой сковороды торчит у него между ляжек; пепел и головни с горящего чердака падают на спины, плечи и волосы повстанцев; в кухонной пристройке куски мяса останавливают огонь; повстанцы тычут кинжалы в поджаренные куски, отрезают ломти и пожирают их с кончиков ножей, потом, обернувшись, погружают те же дымящиеся лезвия в трепещущее тело Пино; сталь разрубает кости, скрипит в мышцах и в горле; присевший на корточки повстанец тянет голову Пино, зажав ее между ног, солдат хрипит, кричит, повстанец тянет, плюет, потом, приподнявшись, упирается коленом в плечо Пино, поднимает голову за волосы и одним ударом отрезает ее; он поднимает ее за уши и, танцуя, выгибая спину, крутя задом, целует ее в губы и кладет на плечо.

– Да нет… – Задумчиво ответила девушка. – Пожалуй, нет…

Они оба крайне удивились бы, увидев Оттоми в эту минуту.

Негритянка шла по улице и, вертясь по сторонам и размахивая правой рукой, галдела так, что голуби, пугаясь звука ее голоса, поднимались с крыш, норовя убраться подальше.

Повстанцы, сжимая в зубах едва прожаренные мослы, вытирают пальцы об эту голову, смеются, рыгают, вытирают губы вырванными клоками волос; повстанец подбрасывает голову в воздух, все пинают ее, выбивают во двор и, крича и хрипло смеясь, гоняют ее по залитому кровью, засыпанном пеплом песку; женщины и дети, которых они использовали как живой щит, разбегаются, но пули опрокидывают их на шлагбаум; кричит ребенок, голова которого зажата рычагом, повстанец подходит, поднимает шлагбаум, трещит раздавленный череп, ноги ребенка несколько раз дергаются, потом, бледные, с напрягшимися мышцами, падают на землю; повстанец опускает шлагбаум, освобождает голову ребенка, его тело сползает по рычагу на землю, дрожит, потом, отвердев, затихает; повстанец подходит, наклоняется, трогает колено ребенка; женщина ползет, одной рукой опираясь на землю, другой закрывая лицо; она скатывается к деревенской дороге, повстанец бежит к ней, переворачивает ее на спину, ногой откидывает ее голову, присаживается на корточки, расстегивает ширинку, задирает платье женщины; насилуя ее, он вонзает ей в горло кинжал; другая женщина подбегает к ребенку, накрывает его своим телом, облизывает его раздавленную голову, прижимает ее к губам, омывает ее слезами и слюной; повстанец толкает ее в плечо, опрокидывает под шлагбаум, наклоняется над ней, женщина встает, отталкивает винтовку повстанца и его руки, задирающие ее платье; повстанец прижимает ствол винтовки к ее колену, стреляет, пуля дробит колено, кровь брызжет на грудь повстанца; женщина корчится на земле, повстанец щупает ее живот, вспарывает его, вырывает матку с младенцем, разрезает матку, на его кинжал накручиваются внутренности, он плюется, отбрасывает кинжал, кишки шлепаются в пыль, повстанец поднимает покрытого слизью младенца двумя руками, женщина стонет, царапает ладони повстанца. Тот кладет младенца на приоткрытую грудь женщины, двумя руками открывает ей рот, младенец соскальзывает в пыль, повстанец берет его за шею, втискивает его голову в раскрытый рот его матери, встает, топчет хрупкое тельце младенца, забивает его, топчет липкий рот женщины; остальные повстанцы в это время едят жареное мясо.

Левой рукой она крепко держала сумочку, в которой покоился драгоценный чек на имя Риты Миллер.

– Боже мой! – Крикнула она. – Боже мой!!! Четыре миллиона долларов!!! Боже мой! Я куплю себе особняк! Нет!!! я куплю себе целый квартал!! Моя сестра умрет от зависти! Она-то решила, что я дура, а она – гений! Ха!

Горят несколько домов на окраине деревни, подожженных повстанцами; жители разбегаются по окрестным лесам, повстанцы врываются в дома, поджигают мастерские, напяливают на себя женские платья, опрокидывают кувшины с маслом, разбивают ткацкие станки, накручивают нити на головы; фрукты, едва надкусив, они бросают в огонь, они отрезают ломти мяса и хлеба в погребах, ложатся на циновки, встают, кромсают их ножами. В Титов Велесе на площади собирается подкрепление, Ника ходит между грузовиками, протягивает руки солдатам, те тянут ее к себе, она забирается на колесо, солдаты гладят ее волосы, плечи, груди; солдаты с другого грузовика хватают ее за талию, за пояс шортов, тянут к себе, она вырывается; один из солдат вылезает из кузова, прислоняется лицом к выпяченному заду девушки, протискивает голову между ее ног, целует ее пупок, поднимает ее, несет на плечах к другому грузовику; девушка держится за его волосы, он целует влагалище, прижатое к его подбородку, ноги девушки скрещены на спине солдата; она ощущает его смех, его дрожащий язык на своем влагалище, слюна намочила шорты, солдат несет Нику за грузовик, опускает на пыльную мостовую, ложится на нее, овладевает ею, от шока она плачет, пьет свои слезы, его губы скользят по груди девушки, кусают расстегнутую, задранную, смятую под мышками рубашку; он ловит ртом соски, сосет их, часто хлопая ресницами; распущенные волосы девушки рассыпались по пыльной мостовой:

«Стой, Оттоми! – Подал голос Сэм. – У меня есть мысль! Вынь чек из сумочки».

— Малыш, ты делаешь мне больно.

– Это ты прав. – Засуетилась Оттоми и, вынув чек, начала заталкивать его за корсаж. – Я засуну его так, что никто его у меня не…

Но солдат не слышит, его ресницы скребут по шее девушки, он грезит…

— Сандр, мой щеночек… Ты толкал меня ножками в живот, я хотела тебя убить, твой отец наваливался на меня, ты поднимал мой пупок, ночью я била по нему сапогом, днем — ножом или кастрюлей, я прижималась животом к стене, чтобы задушить тебя, я слышала, как твой рот шевелится на моей пояснице. Теперь я не так тебя ненавижу, ты заплатил за мои загулы с Аурелио, за эту новую кровать. Я начинаю любить извивы твоего тела, сочащиеся золотом… маленький хуек, из-за тебя я увязла в этом дерьме.

«Нет, нет. Отдай его». – Сэм остановился напротив, глядя на ясновидящую.

Аурелио не хочет работать, моей вдовьей пенсии не хватает, ты ешь, я вырываю еду из твоего рта, выдавливаю из глотки, но ты не умер, айны и черкесы кормят тебя ракушками и водорослями; ночью, когда ты раздеваешься перед моей кроватью, я опрокидываю тебя на пол ударом ноги, я плюю на фотографию твоего отца, погибшего на войне солдата.

– Да нет. Если я отдам его, он может упасть и его кто-нибудь поднимет. – Рассудила она.

На заре Аурелио берет меня, накрыв простыней, я мну фотографию, я тру ее о липкий член Аурелио; в сумерках ты смотришь, как мы обнимаемся, отсветы зари скользят по ягодицам и спине лежащего на мне Аурелио; ветер распахивает окно, холодит наши сплетенные тела: — Пусть твой заморыш закроет окно. Он встает, подходит к тебе, вытаскивает тебя из кровати, его большое тело дрожит в белесых бликах зари, он сжимает твою растрепанную голову своими ляжками, твои губы примяты его черными яйцами; тишина, шлепанье потных тел, жаворонок в когтях у сокола; его спавший член, толстый волосатый паук, встает, разбухает между ляжек, он тащит тебя по полу, занозы из половиц вонзаются в твои колени, он бьет твое маленькое, худое, голое тело:

«Но Оттоми, это ведь не твои деньги. Я не говорил, что деньги пойдут тебе. Это кровавые деньги. Меня УБИЛИ ради этих денег. Отдай чек, Оттоми».

— …Оставь его пока, у меня есть идея, я хочу его откормить, Аурелио, его тело хоть немного возбуждает тебя? Ну же, попробуй, посмотрим, сможешь ли ты любить его… Он набрасывается на тебя, подминает под себя, дергает тебя за член, задирает его вверх, прижимает к своей ляжке, к своему члену снизу, из-под ягодиц, он переворачивает тебя, сжимает ладонями твою грудь, упирается вздыбленным членом в твой зад, погружает его между твоих ягодиц; ты вырываешься, Аурелио накрывает ладонями твой член, дрочит его, ты, всхлипывая, плачешь, отталкиваешь руками его бедра, но он проникает глубже, его разбухший, округлившийся член пронзает твой живот.

— Не совсем получается, но со временем он пообвыкнет… И уж очень он тощий.

В душе Оттоми поднялась буря протеста. Отдать кому-то четыре миллиона? Вот так, за здорово живешь? Ну уж дудки. Фигушки. Она эти деньги из рук не выпустит. Но… этот парень. Сэм. Его и правда убили из-за этих денег. Может ли она оставить их? Но с другой стороны… Это же четыре миллиона долларов…

Его ляжки трутся о твой зад, он вынимает свой член из твоей расширенной, разбитой дырочки, ударом ноги опрокидывает тебя на твою кровать, забирается на мою, наклоняется и вставляет свой горячий член в мои трепещущие губы, я узнаю на нем твой младенческий запах; ты корчишься на своей постели, стонешь, зажав кулак между ягодиц, затыкая воспаленную дыру…

– Сэм, что ты хочешь с ними сделать? – В ее голосе было столько сомнения, что Сэму стало даже жаль ее. Действительно, нелегко отдавать деньги, да еще столько. Но если Оттоми оставит их у себя, Карл и Вилли легко отыщут ее. И тогда ей уже не отсидеться в чулане.

Я просыпаюсь, мое потное тело прилипло к кожаной обивке, они пьют шампанское, ласкают айнских девушек, затаскивают их в кабинки с перегородками красного дерева, девушки кричат, из-под портьер льется кровь; они льют шампанское на мою грудь, разбрасывают лохмотья моих шортов и рубашки; из кабинки выходит стражник, его штаны на ляжках пропитались кровью и спермой, айнская девушка дрожит в неоновом свете на диване, голая, на обритой голове — фуражка стражника; ботинок стражника, развалившегося в кресле, прижимает мой член к ляжке; на балконе священник читает вполголоса молитву, кровь небес окрасила его запястье; заря холодит мое голое тело; священник, увидев меня, задирает сутану и трясет свой длинный тонкий член, его запах щекочет мои ноздри; в порту, в утреннем мареве, горят корабли с грузом зерна и сахара — их обстреляли стражники; запах горелого зерна и расплавленного сахара поднимается к балкону; черная рука вырывает молитвенник, стаскивает священника с балкона, он падает на мокрые плиты базилики, из-под его задранной сутаны выглядывают бледные, исполосованные при флагелляции ляжки.

«Посмотри налево. Вон туда. На углу». Оттоми завертела головой.

Я поднимаюсь, задевая головой каминную полку из фиолетового мрамора; в камине горит голова священника, куски горелой кожи отрываются и падают с тонзуры; ночные бабочки в сером свете зари прилипли к окнам; стражник встает, подходит к окну, гладит ладонью стекло.

— Так начинается новый мир. Пройдет немного времени, и вы не увидите ничего, кроме огня и мрака. Пройдет немного времени, и вы увидите воду и свет.

Прямо на углу стоял ящик с приклеенной надписью: «Жертвуя сегодня – ты входишь в рай завтра». В крышке ящика была прорезана щель, в которую богопослушные граждане могли бросать свои деньги. Рядом, бдительно охраняя жертвенную казну, замерли две монашки в черных рясах и таких же черных платках, покрывающих головы. Надо сказать, воззвание не вызывало энтузиазма у граждан, никто не торопился бросить деньги. Может быть, потому, что завтра в рай никто не собирался?

Златокрылый орел касается стекла; вдали, на базилике, звонит золотой колокол; влажные перья орла прижимаются к стеклу в том месте, куда стражник положил свою ладонь. Дверь открыта, я, обнаженный, спускаюсь по лестнице; люди, разгребающие на улице снег, не видят моей наготы, я бегу; Аурелио лежит на моей матери; моя рука в серой воде зари; я беру кувшин, пью холодное молоко; в моей руке дрожит шило, я подхожу к кровати, заношу руку, шило блестит, я погружаю его в спину Аурелио, оно пронзает его сердце, входит в грудь моей матери, пронзает ее сердце, пригвождает их к кровати; из-под рукоятки шила по спине Аурелио скатывается блестящая капелька, на моих руках крови нет, я снимаю со стены фотографию отца, прижимаю ее к груди; по моему животу стекает холодное молоко…

– Ты что, хочешь, чтобы я отдала четыре миллиона долларов какой-то конторе монахов? – Возмутилась Оттоми.

Девушка приподнимает тело Сандра. Солдат, спрыгнув с грузовика, бежит к ней, его сигарета падает в открытый бензобак; огонь расползается, как волна по приморскому утесу, грузовики взрываются; солдаты, винтовки взлетают в позолоченный воздух, окровавленные обломки падают в пыль, винтовки стреляют в дыму; Титов Велес горит; рабы безропотно позволяют огню пожрать себя; кричат подростки, запертые в гимнастическом зале, стекла лопаются и падают им на головы; священники в храмах задыхаются от дыма; огонь лижет будки для совокуплений и, поднимаясь к горе рабов, покрывает копотью священный камень.

«Оттоми. – Очень серьезно сказал ей Сэм. – Если ты не сделаешь этого, люди, у которых ты взяла чек, тебя выследят и убьют. Единственный выход – избавиться от него».

Сен-Галл бежит в горы, входит в лес, кинжал бьет его по бедру; роса с ветвей кедров стекает на его лоб и губы; к его коленям липнет паутина, слюна и мох; твердые, прямые, наполненные млечным соком стебли дрожат в ослепительном свете. Лужайка правильной формы, как в парке, девственная трава, стрекот птиц и насекомых; над кедрами, на проводах высокого напряжения, блестят жесткие надкрылки.

– Брось ты, Сэм. – Протянула ясновидящая. – Это же четыре миллиона долларов… Но Сэм уже понял, что сопротивление сломлено.

«У тебя еще будут миллионы».

Сен-Галл лежит на глинистом склоне; шум винтов маленького вертолета, который пролетает над лужайкой, возвращается, кружит над деревьями, снижается, садится на стелющуюся траву; из него выпрыгивает молодой человек в синем свитере; распрямившаяся трава лезет в кабину; он открывает другую дверцу, помогает выйти девушке в темном пальто; они бегут по высокой траве; пурпурники и орлята слетают по склону; девушка одной рукой держит жесткую руку юноши, другой поправляет сбившиеся от бега волосы; она видит птиц, смеется, бежит за ними; пурпурники залетают в подлесок, орлята подпрыгивают на кончиках крыльев; девушка наклоняется, трогает орленка, тот распрямляется, раскрывает крылья, шипит; девушка гладит его клюв, он кусает ее за палец; они садятся посреди опушки, достают напитки и фрукты; над верхушками кедров пролетают бакланы.

– Будут миллионы… – Передразнила Оттоми. – Не отдам и точка. – Буркнула она.

Сен-Галл выходит из леса, подходит к лежащей на траве паре; шорты на его бедре прожжены пистолетным порохом; девушка поднимает глаза, тут же опускает их, Сен-Галл выходит на солнце, садится между юношей и девушкой.

«Давай, давай, Оттоми». – Улыбаясь подтолкнул ее Сэм.

— Если ты голоден и хочешь пить, угощайся.

Оттоми дернула плечом и нехотя направилась к стоящим в стороне монашкам.

Сен-Галл берет банан, подносит его к губам, смотрит на девушку, в ее глазах — мечтательный блеск; девушка касается ладонью руки юноши, ее пальцы дрожат; из приморской долины доносится грохот разрывов.

– Привет! – Улыбнулась она им. – Как дела? Монашки выжидающе уставились на негритянку.

«Пожертвование от имени Риты Миллер. – Весело подсказал Сэм. – Вручай и гордись собой!»

— Мы в свадебном путешествии.

– Я хочу в последний раз подержать его. – Буркнула Оттоми, поворачиваясь на голос.

«Отдай чек и покончим с этим». – Ну дай, я еще немножечко подержу его в руках. – Капризно ответила ясновидящая, сжимая чек в побелевших пальцах.

— Вы видели пожар в городе?

Сэму показалось, что если бы сейчас на нее набросились Карл, Вилли и еще дюжина мужиков, их попытка потерпела бы поражение. Оттоми протянула чек монашке, и та, приняв его двумя пальцами, потянула на себя. Тщетно. Что-что, а хватка у Оттоми была как у бульдога.

— Мы из Экбатана.

«Нет. Отдай чек. Ты в состоянии это сделать». – Жестко сказал ей Сэм. Его опыт подсказывал, что такой тон действует на ясновидящую лучше всего.

— Здесь матери едят своих детей и совокупляются с собаками. Этот лес к вечеру сгорит. Улетайте, скажите в Экбатане, что ад наступает на них.

Губы Оттоми растянулись в любезной улыбке, хотя зубы при этом оставались крепко сжатыми. Лицо ее, и без того богатое мимикой, сейчас просто разъезжалось в стороны, принимая различные выражения. От без граничного удивления до полного отчаяния. Крепко вцепившись в чек, Оттоми тянула его на себя. Ее разум все еще не мог свыкнуться с такой потерей.

Он встает, хватает орленка, сворачивает ему голову, находит на глине другого, закалывает его кинжалом, бросает трупы птиц к ногам молодоженов, набрасывается на девушку, угрожая ножом и заряженным пистолетом, овладевает ею стоя; юноша бросается к нему, Сен-Галл вынимает горящий член, бежит в лес; девушка падает на руки юному супругу.

Монашка не осталась в долгу и тоже стала дергать чек, пытаясь вырвать его из пальцев жертвующей. Так и тянули каждая на себя. Эта борьба выглядела довольно забавн.о и прохожие с большим интересом оглядывались на своеобразное состязание, а пара умников даже заключила цари, кто же победит.

— Кровь и огонь во мне. Воды, дай воды, я умираю.

«Отдай чек! – Закричал Сэм. – Отпусти.»

Дым из горящего Титов Белеса поднимается к лесу; юноша поднимает девушку на руки, укладывает ее в вертолет; дым, как туман, стелется над травой, вертолет взлетает и направляется в сторону моря. Сен-Галл с голой жопой сидит, задыхаясь, на корточках в задымленном лесу близ источника, он встает, сгребает ладонями свое дерьмо, мажет им лицо, тело, одежду, бросается с пистолетом у виска в источник, в тот момент, когда лицо касается воды, гремит выстрел, кровь брызжет, красит блестящую под слоями дыма воду, голова скатывается на рыжие камни; олени, кабаны, обезьяны и орлы, гонимые огнем, крича, пробегают, пролетают над погрузившимся в воду телом; в подмышки впиваются раки; над лужайкой, над приморским склоном языки пламени хватают летящих орлов, шипя, бросают их на землю, преследуют оленей и обезьян в зарослях дрока, в нагромождении камней, хватают их за ноги и сваливают ноздрями в пылающие угли; горит вся гора, взрываются камни, в ущелье фюзеляжи самолетов, взметенные в воздух огненным вихрем, бьются о стены и уступы. Огонь поднимается к Элё, где пьяные повстанцы вырезают узников детского лагеря; они узнали Одри, сына префекта полиции, убитого ими весной; они гоняются за ним по разоренной школе, мальчик перепрыгивает через трупы с распоротыми горлами, закрывается в курятнике, повстанцы перелезают через решетку, бросают в него взятые в столовой ножи; Одри прячется в кроличью клетку, его сердце бьется среди трепещущей шерсти зверьков, он ложится на дно клетки, кролики накрывают его тело, повстанцы ломают дверь, поднимают клетку, кролики выпрыгивают из нее, разбегаются между ног повстанцев; Одри вцепился в прутья клетки, повстанцы вытаскивают его за ноги, волочат по усеянному экскрементами полу; один из повстанцев хватает за шею петуха, другие держат Одри за руки и за ноги, повстанец прижимает голову петуха к шее Одри, петух вырывается, бьет крыльями по ладони повстанца и по лицу Одри, повстанец вонзает клюв петуха в горло Одри; брызнувшая кровь ослепляет петуха; вверху, в дымном воздухе, кричат орлы и чайки; петух кричит, его окровавленный клюв разрывает рану; Одри хрипит, раскинув руки крестом, пена с его губ стекает по сапогам повстанца; на голову повстанца слетает орел, вцепляется когтями в его потное лицо, бьет крыльями, повстанец падает, петух убегает, орел слетает на труп Одри, покрывает крыльями его лицо и рану на горле; повстанцы расступаются, уходят; во всех зданиях детского лагеря повсюду лежат изуродованные, сваренные в кипящих котлах прачечной, искалеченные, искромсанные мясницкими топорами, изнасилованные на черной земле погребов трупы. Между обнаженных, исполосованных кнутами ягодиц торчат порожние бутылки, руки приколоты к партам ножами и смоченными в чернилах перьями, обезглавленные тела у разделочных чурбаков, окровавленные топоры, брошенные в пыльные стружки; полуобгоревшие тела, втиснутые в топки котлов, больные, ошпаренные кипятком в своих постелях, с сожженными купоросом ртами, дети, распятые на крестах двух часовен, священники с выбитыми чашей зубами, втиснутые, втоптанные в корпуса фисгармоний; на члены одеты церковные сосуды, глаза выколоты и вырваны ударами скаутских цепочек.

– Отдала! – Прорычала Оттоми, не разжимая зубов, с той же деревянной улыбкой на губах. С видимым усилием, но ей все же удалось разжать пальцы, и монашка, все еще тянущая чек, чуть не упала, отшатнувшись к стене.

Шесть дней длится разграбление Энаменаса; нижний город опустел, грабители засыпают в местах грабежа и убийства. Кардинал заперт в своей комнате под охраной десяти повстанцев. Бежа застрелил женщину, набросившуюся на кардинала, чтобы его изнасиловать. Кардинал сыт и ухожен.

– Да хранит тебя господь, дитя мое. – Отдуваясь прохрипела она.

— Сохраним ему жизнь, он был близок со всеми городскими богачами, он знает, где они спрятали свои сокровища. Он скажет нам под пыткой. Мы убьем его, когда найдем золото.

– Черт! – Рявкнула Оттоми. Она резко повернулась и пошла вдоль улицы.

Кардинал молчит, повстанец выкручивает ему запястья. Кардинал кричит, из-под его век скатываются слезы:

Один из умников, делавших ставки, отдал другому десять долларов.

Сэм улыбнулся и прокричал ей вслед:

«Господи, да свершится воля твоя, но, если возможно, пронеси эту чашу мимо моих уст. Ненадолго. Я готов умереть за тебя, Господи, но не сейчас…»

«Оттоми, я горжусь тобой!»

«Под второй кабинкой в бассейне Тальбо». Теплое молоко, уцелевшие после пожара плоды. Кардинал набрасывается на питье, его нос мокнет в кувшине, фруктовый сок стекает по его горлу.

– А мне что до этого? – Тут же обернувшись, заорала гадалка. Хотя ей и были приятны слова Сэма, но все же было безумно жаль чек. Она просто не могла себе позволить уйти просто так, не поскандалив. – Убирайся, чтобы духу твоего здесь не было! Ты – ненормальный призрак! И не смей со мной больше разговаривать!

«Где еще золото? Говори!» Бежа, Бежа, когда он говорит, у него изо рта лезет дерьмо. «Будешь говорить?» Дверь открывается, повстанец толкает к его ногам раздетые, обмытые трупы монашек.

— Посмотри на своих овечек. Мы освободили их от данных ими обетов.

Оттоми снова развернулась и широкими угловатыми шагами направилась к подземке. «Ты – прелесть!» – Засмеялся ей в спину Сэм. Она обернулась и, скорчив гримасу, показала ему язык, а затем пошла дальше по улице. Если бы Сэм догнал ее и заглянул ей в лицо, то увидел бы: Оттоми улыбалась.

Посмотри на их улыбки, на их припухшие губы, налившиеся груди, почерневшие от пота пряди в паху…

Но зато, он видел, как монашка развернула чек. Глаза у нее выкатились, дыхание перехватило, и, она, покачнувшись, рухнула снопом на руки еле успевшей подхватить ее подруги.

В кармане повстанца лежит скальпель, найденный в разграбленном госпитале:

— Говори, или я тебя зарежу.

Глава 13

Он присаживается на корточки, вонзает скальпель в горло самой юной сестры, розовая пена брызжет ему на запястье; кардинал вздрагивает, смотрит в открытое окно, синее небо подернуто розовым дымом, верхушки кедров усеяны фиолетовым пеплом, исходящий из его рта глубокий вздох овевает ладонь схватившего его за горло повстанца. Два стражника волокут кардинала к часовне, поднимают его, усаживают на алтарь, склоняются перед ним на колени, целуют его сандалии:

В девять вечера Карл, наконец, осознал – ВСЕ. Ему ничего не удалось сделать. НИ-ЧЕ-ГО. Хуже всего было то, что Энди и Бастер наверняка решат, что он просто присвоил деньги себе, обведя их вокруг пальца. Им ничего невозможно доказать. Завтра, ну в крайнем случае послезавтра, к нему заглянет пара здоровенных костоломов, чтобы поинтересоваться, куда же умница Карл припрятал денежки.

— Приветствуем тебя, царь белых людей.

Скорее всего, их с Вилли зальют в бетон и бросят в Ист-Ривер, а может и нет. Может быть, им повезет, и их просто пристрелят. Но сперва, конечно, обработают как следует. Боб Бастер никому не позволяет водить себя за нос. Карлу стало страшно. Ему очень не хотелось умирать. Он готов был остаться нищим, потерять работу, сделать все, что угодно… Только бы остаться в живых. Правда, ИХ это интересовало меньше всего. ИМ важно выбить из него одно – ГДЕ ДЕНЬГИ. ИХ невозможно растрогать, бесполезно рыдать, клясться, ползать на коленях. ИМ ПЛЕВАТЬ НА ЭТО.

Трупы монашек усадили в исповедальнях. Повстанец вырывает из подсвечника пасхальную свечу, вставляет ее между ляжек кардинала, зажигает, воск стекает по свече, как сперма по стоящему члену, повстанец открывает дарохранительницу, берет из нее дароносицу, одевает ее на голову кардинала, другой повстанец плюет кардиналу в лицо. Тот изнанкой стихаря вытирает щеку; его ноги скользят на лакированном паркете, по его вискам, цепляясь за уши, скатываются облатки; он снимает их дрожащей рукой, собирает в сложенные ладони; повстанец грызет большую облатку, сидя на полу. С самого утра кардинал стоит, зажав свечу между ляжек, у него осталось только одно желание: «Господи, забери меня поскорее в Твой рай, чтобы я смог обрести покой».

– Черт! – Заорал Карл. – Дерьмо!!! Он вскочил и сбросил на пол пачку перфокарт, устилавших стол.

Сэм наблюдал за ним, сидя в соседнем кресле и злорадно улыбаясь.

Слезы стекают по его щекам, смешиваясь с плевками. Повстанец, сидящий на фисгармонии, давит кулаками на клавиатуру, вырывает клавиши, грызет их зубами. Вороны, напуганные ревом фисгармонии, вспархивают со сточных труб, сонно махая крыльями, летят к нижнему городу.

«Ищи, ищи, все равно не найдешь. – Сказал он Карлу, глядя, как тот застыл перед компьютером, тупо уставившись на экран. – Тебя прикончат, Карл. Тебя и Вилли. И будете вы удобрять почву своим прахом. Хотя, нет. Тебя ведь не похоронят, а просто бросят в реку». – Притворно вздохнул он и оттолкнулся ногами от стены.

Бежа проходит по галерее архиепископства, расталкивая ногами трупы священников, дьяконов и монашек; открытые двери трапезных забрызганы кровью, повстанцы спят на скамьях, на возвышении лежит тело, Бежа подходит к нему: это монашка, ее ряса задрана, чепец залит кровью, Бежа наклоняется над ней, он берет ее за руку, ставит на ноги, она закрывает лицо ладонью; со стены падает распятье, один из повстанцев просыпается, вскакивает, снова ложится, положив голову на рукоятку окровавленного кинжала с куском человеческого сердца на кончике лезвия; Бежа уводит монашку в коридор, она положила голову ему на плечо, они входят в темную комнату, лучи утреннего солнца просачиваются сквозь ставни, блестят на натертом паркете; Бежа обнимает монашку, прижав ее к завешенной красным ковром стене; стекло входной двери дрожит от взрывов; Бежа целует монашку, обняв ее за талию, та обнимает его за плечи, Бежа срывает с нее чепец, бросает его на паркет и топчет ногами; монашка смеется у шеи вождя повстанцев:

Карл вздрогнул. За спиной послышался странный звук. Он резко обернулся. Кресло, обычное кресло на колесиках, прокатилось по полу и замерло у стола.

— Я видела другую жизнь, она была черна. Монсеньор и его бог лгали. Между моих ляжек саднят занозы. Солдат лежал на мне, его обрезанный наполовину член проникал в мои срамные губы, но я мечтала о настоящем воине, герое. Священник согрешил, чтоб даровать мне радость, потом дьякон, но и их члены не были обрезаны. Тогда явился Христос, он кружил вокруг меня, опустив глаза, он показывал мне свое скорбящее сердце:

Похоже, я схожу с ума… Это от перенапряжения. А может плюнуть на все, поехать домой, собраться и рвануть куда-нибудь? Ночным самолетом? В Акапулько, скажем. Пока эти говнюки очухаются, я уже давным-давно буду в Мексике… Что это за шаги лестнице?

Карл встрепенулся, лицо его побледнело и по лбу скатилась бисеринка пота. Показалось. Нет, надо бежать домой, собирать манатки и бегом отсюда. В Мексику, в Африку, к черту, к дьяволу, только подальше от Бостера и его кретинов.

— Мне мало твоего сердца, обручение затянулось, ищи себе другую невесту.

Он выключил компьютер и успел сделать два торопливых шага, когда услышал за спиной писк. Карл тут же узнал его. Это был писк включаемого в сеть компьютера. А СЛЕДОМ ОТЧЕТЛИВЫЙ СТУК КЛАВИШ. И Карл, заранее боясь того, что увидит, медленно обернулся.

Бежа опрокидывает девушку на залитый солнцем паркет, кусает ее губы, сплевывает куски плоти ей в рот, девушка берет его член и вставляет себе между ляжек: — Крепни, маленький плуг, проникай, разрывай и сей. Дождь внезапно застучал по ставням, Бежа встает с мертвой девушки, наваждение прошло, он выходит в галерею, слышит крики кардинала; дождь кончается к полудню. Бежа гладит мокрые от пота волосы и лицо кардинала, тот вздрагивает, словно его гладит рысь.

Ужас, панический ужас охватил его, ибо… КАКАЯ-ТО СИЛА, УВЕРЕННО НАЖИМАЯ КНОПКИ, ВЫВЕЛА НА ЭКРАНЕ СЛОВО: «УБИЙЦА!»

— Ты можешь служить обедню, мы воскресим для тебя дьяконов. Вы, ищите в коридоре, в кельях, в уборных. Сколько тебе нужно? Сколько, чтобы напялить на тебя ризы?

Волосы зашевелились у Карла на затылке. Тело покрылось гусиной кожей, словно его вытолкнули голым на улицу холодной зимней ночью. Паника забилась в нем, заметалась в груди и застучала в ребра. Ощущение чего-то немыслимо жуткого наполнило его разум, и Карлу захотелось развернуться и, сломя голову, бежать прочь.

— Хватит одного; мне может, ради спасения души, помочь один из вас.

Ему показалось, что в следующую секунду он сойдет с ума от этого неописуемого ужаса, и, пытаясь стряхнуть с себя это состояние, как холодную скользкую гадину, он заорал громко, насколько позволяли горящие легкие:

Повстанцы роются в кучах трупов, находят молодого дьякона с выбритой тонзурой, только глаза его выколоты, они вытаскивают его из-под трупов, толкают к кардиналу.

– КТО ЭТО ДЕЛАЕТ? КТО ЭТО ДЕЛАЕТ?!!!!!! Ему очень важно было понять, кто это… Страшно… Страшно… Страшно… И в этот миг он отчетливо услышал чей-то тихий журчащий смех. Три клавиши затарахтели пулеметной очередью, выводя на экране имя: «СЭМСЭМСЭМСЭМСЭМСЭМ!»

— Сын мой, приготовь святые дары, я облачусь сам. Он входит в ризницу, выглядывает из окна: слишком высоко, он сломает ноги; он преклоняет колени перед золоченым шкафом, облачает свое мокрое тело; он пожимает руку дьякона:

В это самое время в квартире Оттоми Браун включили телевизор.

— Блажен ты, не видящий всех этих сынов сатаны. Перед преосуществлением двое повстанцев хватают дьякона, берущего сосуды за алтарем, перерезают ему горло, вырывают сердце из его груди, один с пистолетами в руках встает перед алтарем, другой, без оружия — справа от кардинала, тот молится, склонив голову на покров; повстанец, тот, что без оружия, берет сердце и кладет его в чашу, накрывает чашу дискосом; повстанец за алтарем надевает ризу дьякона, наполняет кровью сосуд и встает справа от кардинала, склонив голову.

Ула и Шейла устраивались на диванчике, готовясь смотреть вечерний комикс. На столе уже стоял пакет с «попкорном», как любила Оттоми, и дымящийся кофейник, полный ароматного кофе.

Кардинал открывает чашу, подносит ее к сосуду, повстанец наливает в чашу кровь, кардинал опускает пальцы в чашу, к его ноздрям поднимается запах крови, кардинал смотрит на дно чаши. Тогда они набрасываются на него, открывают ему рот, вливают в него кровь дьякона, забивают окровавленное сердце в глотку кардинала. Забрызганный кровью, он, задыхаясь, падает навзничь, его зубы кусают сердце, рот выплевывает, Бежа приседает перед ним, прижимает его голову коленом:

– Я, между прочим, сегодня пожертвовала монахам четыре миллиона долларов! – Донесся до них из кухни голос ясновидящей.

— Мы поднесли тебе подлинные святые дары, а ты бунтуешь против своего бога.

– Конечно, дорогая! – Хором крикнули подруги, переглядываясь.

К вечеру кардинал встает, покрытый плевками, залитый кровью и мочой. Он говорит повстанцу, плюющему ему в лицо:

Ула повертела пальцем у виска и подмигнула, как бы говоря: «Стукнуться башкой о дверь дело серьезное. Не у всех проходит бесследно». И Шейла закивала головой, соглашаясь.

— Хватит. Я — негр. У меня нет золота. Снимите эту белую кожу, я — негр. Хочу быть, как вы. Я сдаюсь.



— Он хочет быть царем. Убьем его, Бежа.

Карл постучал в дверь квартиры как раз в тот момент, когда Молли положила трубку на рычаг телефона. Она беспокоилась. Карл не пришел, как обещал, и само по себе было это странно, но он еще и не позвонил! А такого раньше не случалось вообще никогда. Молли заволновалась. Она десять раз звонила ему домой, в банк. Тщетно. Телефоны молчали. И тогда она поняла: что-то случилось. И не просто ЧТО-ТО, а что-то, выходящее за рамки разумного, иначе Карл нашел бы минуту позвонить.

— Я негр. Я негр. Я свободен. Негр.

Может быть, он попал в аварию? Или может быть, его…

— Ладно, посмотрим, вправду ли это так.

Набросившись на него, они сдирают с него кожу.

Стук напугал ее. Он не был ровным и сильным, как обычно, когда стучал Карл. Нет. В этом стуке звучал испуг.

– Кто там? – Закричала она, подбегая к двери.

– Карл.

Ночью грабеж продолжается при свете факелов. Электростанции разрушены бомбардировкой; горят картины, ковры. В соборе грабители, забравшись на скамейки, зажгли аварийное освещение, газ вспыхнул у лиц повстанцев; женщины, завернувшись в ризы, бродят между колонн, плюют на дарохранительницы. Обнявшиеся пары лежат на алтаре, на острых клавишах органа. Группы детей, присев на корточки у дароносиц, поедают облатки. Съестные припасы на исходе; новорожденные, оставленные поспешившими на грабеж матерями в нижнем городе, умирают под пронзительными взглядами крысиных глаз. Мальчик катает, как обруч, по кафелю собора большую облатку, другой, присев на корточки, испражняется в дароносицу. Мужчина стаскивает с постамента деревянную статую Девы, вырезает ножом щель у нее в паху, набрасывается на нее, кусает выцветшие деревянные губы и щеки, достает член и погружает его до половины в щель. Уличный музыкант, сидя на кафедре, отбивает на бубне ритм совокуплений. Несколько крыс, привлеченных запахом спермы, голодных тел, пролитого вина и зерна, прилипшего к окровавленным лохмотьям грабителей, протискиваются между совокупляющимися телами, лижут перетекающую с тела на тело сперму, кусают раскрытые в оргазме ладони и напрягшиеся колени, нападают на спящих, забывшихся в страшных грезах детей. Женщины, обезумевшие от вина и блеска золота, прижимают к себе своих сыновей, раздвигают их ягодицы, заставляют совокупляться с собой и тут же, не позволив им встать, оглушают или режут их. В свете витража женщина на восьмом месяце беременности сидит на корточках, задрав платье над кучкой дерьма; большая черная змея ползет к ней из исповедальни, поднимает голову, направляет ее между ягодиц женщины, та кричит, падает лицом на кафель, змея, шипя, протискивается в чрево женщины, разрывает матку, впрыскивает в плод свой яд, ее голова вкручивается в плоть; женщина вопит, пот с ее лица смешивается на кафеле с текущей изо рта пеной, змея вынимает влажную голову, выползает в приоткрытую дверь на галерею, ползет к бассейну с красной водой, ныряет, плывет между окровавленными покровами, поднимается на камень, греется на солнце, снова ползет к ограде сада и сворачивается кольцом у ног живого, никому не известного человека, появившегося на Энаменасе перед началом грабежа, когда смолкло эхо последних взрывов.

Молли рванула дверь. Господи, что это с ним? Галстук сбился набок, пиджак помят, под глазами синие круги, это у Карла-то, который всегда так следит за своей внешностью. Она застыла, пристально глядя на него. Он был даже не подавленным, а… каким-то напуганным, раздавленным. – Привет – Вяло поздоровался Карл. – Что случилось? – Поинтересовалась Молли. – Ты что не зашел? Мы же договорились пообедать, помнишь?

Ее голос был мягким, словно она говорила со смертельно больным человеком у его постели.

– Извини, по-моему, я схожу с ума. – Глухо, как сомнамбула, ответил он. – Но я забыл одну вещь.

Повстанцы, прикрепив облатки к членам, гоняются за женщинами, на полу дрожат опрокинутые ими статуи. Голые мужчины шарят в шкафах ризницы, женщины одевают их и в то же время ласкают и дрочат их члены, они поднимаются на алтарь, перерезают себе вены на запястьях и пьют свою кровь, женщины задирают свои ризы и окуривают ладаном их члены. Молодой повстанец сидит неподвижно под витражом в шитой золотом ризе, прилипшей к его окровавленной груди; он грезит в струящемся вдоль его бедер облаке ладана, он смотрит на образ распятого бога, раскидывает в стороны руки, сдвигает ступни, склоняет голову на плечо. Он танцует. Пальмовые ветви, поднятые вверх дыханием совокупляющихся пар, застилают на миг образ бога. Молодой повстанец, затянутый в золото и лен, танцует, скребя подошвами подкованных сапог по испещренному острыми лучами полу. После каждого коленца он смотрит на бога, улыбается ему, раскидывает руки, опускает голову на плечо; образ бога, окутанный бликами и тенями, оживает, молодой повстанец, танцуя, поднимается к алтарю, раскидывает руки, но живой человек бросается из сада к алтарю, вцепляется ему в горло, опрокидывает на ступени; вытащив девушку из-под лежащего на ней мужчины, он подкладывает ее под молодого повстанца, потом срывает образ бога, рвет его и бросает в огонь, разгорающийся у его ног. Широко шагая, он идет среди совокупляющихся тел, наклоняется, прикасается к ним ладонью; они замирают от прикосновения, кровь закипает в их жилах. Человек возвращается в сад, присаживается на корточки, говорит со змеей, свернувшейся у его ног; змея разворачивается на горячих камнях, ползет по саду; цветы, покрытые росой и насекомыми, сохнут за ее следом, камни теряют свой блеск; змея снова проскальзывает в собор, толкая перед собой пучок цветущей травы.

«Да. У него неприятности в банке». – Подтвердил за ее спиной Сэм.

Волна накрывает остров Ланнилис, переполняет бухты, топит посевы в низинах, заваливает илом утесы; она собирается, растет, увенчанная пенным гребнем, она подкатывается к порту Энаменаса, ломает дамбу, крушит обугленные обломки, сносит корабли на мол.

– Забыл? Но ты хоть позвонил бы, я же волновалась. Карл, казалось, не слышал ее. – Слушай, Молли, я хотел спросить у тебя…

«Он хотел узнать, не видела ли ты четыре миллиона долларов». – Весело сообщил Сэм.

Кмент ищет в соборе Джохару; лежащие на полу женщины вцепляются в его колени, хватают его за член, синий луч омывает его лицо, одна женщина срывает с его бедер кусок разорванной ткани; у входа в ризницу он спотыкается о лежащие тела; повстанец прижал Джохару к шкафу, она кричит, повстанец рычит, он обернут литургическими покровами, мышцы его ног дрожат, левая рука упирается в ковер с потеками свечного воска, правая рука держит член и задирает мокрое платье Джохары; Кмент бьет его кулаком в спину, голый повстанец падает к его ногам, его член накрыт епитрахилью; у него нет губ; Кмент поднимает глаза на Джохару, из ее рта вылезает крыса:

– Когда эта су… гадалка говорила: Сэм здесь, он говорит со мной. Что ты чувствовала?