Она ему не нужна.

– Обвинитель Уиленз, – мрачно проговорила Эвелин, – обещал, что этой лестницей загонит в угол Хауптмана.

Он мечтает только о ребенке.

Если бы он сделал предложение по-другому. Если бы он только сказал, что их отношения значат для него нечто большее, чем банальная физическая близость. Если бы…

– И он выполнил обещание, – сказал Хоффман. – Вопрос теперь в том, мистер Геллер, сможете ли вы представить нам такое же веское доказательство, как эта лестница, только свидетельствующее о невиновности Хауптмана и не сфабрикованное. Такое, что его не сможет отрицать даже самый предубежденный против Хауптмана человек.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Она заерзала на диване и посмотрела на дверь. Рик? В животе что-то нервно забилось, ощущения были противоречивыми. С одной стороны, она обрадовалась, а с другой, была крайне возмущена его вероломством и настойчивостью. Ей не хотелось продолжать упорствовать и все время твердить о невозможности заключения между ними брака, но у нее язык не поворачивался, чтобы дать согласие мужчине, который, в сущности, ею пренебрегал. Стук повторился, и уже более энергично. Эйлин решила не обращать на него никакого внимания.

– Не знаю, – сказал я. – У меня немного времени, не так ли?

— Эйлин Онора Райан! — прозвучал громко и ясно бабушкин голос. — Немедленно открывай дверь.

Поставив мороженое на столик и соскочив с дивана, она подбежала к двери и быстрым поворотом замка открыла ее настежь.

– До конца месяца, – он пожал плечами. – Четырнадцать дней.

— Бабуль, что случилось?

– Черт возьми, – воскликнул я с явно неискренним оптимизмом, – возможно, Эллис Паркер прав, и ребенок еще жив. Может быть, я найду мальчонку, посажу его сюда, на ваш стол, и он будет сосать мороженое, пока вы будете звонить его родителям.

Лицо Мэгги Райан пылало, глаза горели огнем. Она быстро прошла в дом, наградив Эйлин взглядом, которого та не помнила со времен отрочества, когда за два-три года до окончания школы украсила дом своей учительницы по истории гирляндами из туалетной бумаги.

— Бабуль?

Хоффман улыбнулся, но печально.

Эйлин не отрывала от пожилой женщины глаз, пока та не прошла в гостиную, не повернулась и не посмотрела на нее.

– Мы уже все перепробовали, – сказала Эвелин, вздыхая и качая головой. – Я даже наняла лучшего в стране адвоката, но и это не помогло.

— Что ты конкретно имеешь в виду, когда говоришь, что не выйдешь замуж за Рика Хокинса?

Эйлин закрыла входную дверь, с трудом сдерживаясь, чтобы не разнести ее в щепки. Трепач! Мерзавец, взявший на вооружение подленькие методы борьбы.

– Это кого? – спросил я.

— Он тебе все рассказал.

Бабуля недовольно пыхтела, подбоченясь и постукивая одной ногой о разостланный на полу плетеный ковер.

– Как же, конечно, Сэма Лейбовица, – сказала она. – Однако действия Сэма имели губительные последствия.

— Он поступил в высшей степени благородно. Он поставил в известность твою семью, объяснил ситуацию и выразил готовность жениться на тебе.

— Из-за ребенка.

Сэм Лейбовиц!

— Совершенно верно.

– Почему? – спросил я.

Хоффман вздохнул.

– Он был убежден, что Хауптман виновен. Он несколько раз навещал Хауптмана и пытался выклянчить у него признание. Он думал, что если сумеет убедить Хауптмана назвать своих сообщников, то этим спасет ему жизнь.

– И как отнесся к этому Хауптман?

– Как обычно – с безмолвным негодованием, – сказал Хоффман. – Он не раскололся, и Лейбовиц оставил это дело так же быстро, как и взялся за него.

— Ни за что. — Эйлин не собиралась сдаваться. — Я не хочу идти под венец с человеком, который меня не любит. Его волнует только ребенок. Ко мне это не имеет никакого отношения. — Она поправила убранные в хвост волосы, потуже затянув ленточку. Потом мельком взглянула на бабушку и сразу же потупила глаза. — Это двойник Роберта, бабуль. С той только разницей, что Роберт хотел, чтобы я его содержала, а Рик хочет ребенка.

– Вы что же, не знаете, кто такой Лейбовиц? – спросил я Эвелин.

Взгляд Мэгги Райан оттаивал, в глазах исчезала колкость.

– Конечно, знаю, – сухо и как бы оправдываясь ответила она. – Он лучший в стране адвокат, имеющий право выступать в судах. – Затем, внимательно посмотрев на меня, смягчилась и добавила: – А что такое, Натан? Почему вы спрашиваете?

— Я, кажется, поняла.

Я посмотрел на Хоффмана.

Эйлин посмотрела на бабулю с явным подозрением. Быстрые перемены в ее поведении и резкие перепады настроения говорили только о том, она придумала более хитрый тактический прием, а общая стратегия нападения не менялась.

– Вы рассказали мне о Рейли. Теперь я расскажу вам о Лейбовице: он, кроме всего прочего, является адвокатом гангстеров. Во всяком случае, он сделал карьеру, защищая таких парней, как «Бешеный пес» Колл и еще одну известную личность из Чикаго с обезображенным шрамами лицом.

— Итак, если бы ты его не любила, то вышла бы за него замуж. — Бабуля слегка пожала плечами. — Он богатый, красивый, добрый мужчина, с которым вас, очевидно, связывала… взаимная симпатия. И если бы ты не испытывала к нему более сильных чувств, то приняла бы его предложение. Но ты его любишь и не хочешь, чтобы тебе причиняли боль отсутствием взаимности.

– Он защищал Аля Капоне? – с волнением спросила Эвелин.

Бабуля немного покачнулась, словно только что нанесла меткий сокрушительный удар. Любовь? За последние дни это слово употреблялось впервые, никто ничего не говорил о любви.

– Да. Когда его обвиняли в тройном убийстве. И сумел добиться его оправдания.

— Это смешно. — Эйлин подошла к дивану, села и потянулась к оставленному на столике мороженому. Любовь? Рик нравился ей, сильно нравился. Он был умен. И добр, конечно. И… Хватит! — приказала она себе остановиться. Нельзя любить человека безответно. Это уже случилось в ее жизни. — Я не люблю его и не собираюсь выходить за него замуж только потому, что он и ты считаете это отличным вариантом.

– Я уверен, что Сэм Лейбовиц... – начал Хоффман.

— Я не готовила тебя к роли матери-одиночки, Эйлин. — Это были простые, доходчивые слова, сказанные нежно и с оттенком некоторого разочарования. — Твой ребенок заслуживает лучшей участи.

Однако я перебил его:

— У моего ребенка буду я, а еще ты и Бриди.

– Я вам скажу одну вещь, которую усвоил много лет назад: в этом деле нельзя быть ни в чем уверенным. Ну а теперь скажите, с чего мне начать?

— А отец? Как же отец ребенка?

Губернатор пожал плечами:

Отец? Если Эйлин еще хоть раз его увидит, он жестоко поплатится за утечку информации.

– Думаю, с того же, с чего начал я. С Хауптмана. Поговорите с ним. Может быть, вам удастся узнать что-нибудь новое?



Подходя к двери, Рик безошибочно определил, что за ней скрывается Эйлин. После окончания рабочего дня он отправился к Мэгги, полностью отдавая себе отчет в последствиях этого поступка. Он наживал себе врага в лице Эйлин, в любую минуту готовой к схватке. Но даже подготовившись, Рик был сражен наповал опасным блеском ее глаз, метнувшим яростные стрелы в его сторону по дороге в гостиную. Она остановилась в центре комнаты.

— Это низкий поступок, Хокинс, — сказала Эйлин и резко повернулась, взмахнув убранными в хвост волосами. — Идти к бабушке было просто подло.

Глава 29

— Я знаю. — Он засунул руки в карманы брюк во избежание соблазна коснуться ее или обнять. — Отчаяние, безысходность…

Наступили сумерки, когда я собрался навестить Бруно Ричарда Хауптмана. Весь день я провел в офисе здания законодательного собрания, изучая материалы по делу Линдберга, которые собрал губернатор Хоффман. Эвелин настояла на том, чтобы поехать со мной, хотя губернатор договорился с тюремным начальством только о моем визите.

— Твои методы нечистоплотны, — вставила она, прерывая его. — И я это запомню.

– Скажи им, что я твоя секретарша, – сказала она.

— Ты сама загнала меня в угол.

– Даже у Рокфеллера нет такой роскошной секретарши, – заметил я. – Тебе придется убрать все твои драгоценности в сумочку.

Рик использовал бы любое оружие, только бы убедить Эйлин выйти за него замуж.

Она убрала, но не все; некоторые бриллианты ей пришлось положить в «бардачок», потому что в сумочку все не уместились. Я вел машину – черный «пакард делюкс» с откидным верхом, по белой крыше которого барабанил дождь. Из округа Колумбия Эвелин приехала сама – у нее больше не было штатного шофера.

— Но обратиться к бабушке? Мне даже в голову не могло такое прийти, — сказала она, невольно оглядывая неуютную, практически пустую комнату. Он старался посмотреть на свою квартиру глазами Эйлин и почувствовал, что от ее внимания не смогут скрыться голые холодные стены и полное отсутствие всего, что хотя бы отдаленно напоминало человеческий дом. — Это помещение ужасно.

– Камера смертников не место для дамы, – сказал я.

— Да, я разговаривал с твоей бабушкой, а эта квартира не так уж плоха.

– По моему мнению, она не место и для мужчины, – парировала она.

— Дизайнера убить мало.

Тюрьма штата занимала целый квартал между Федерал-стрит и Касс-стрит; ее массивные красные каменные стены были украшены изображениями змей, баранов, орлов и нескольких преклонивших колени обнаженных фигур и усеяны сторожевыми башнями с причудливыми куполами в новоанглийском стиле.

— Я не прибегал к услугам оформителей.

– Боже, вот это зрелище, – вздохнула Эвелин.

— Так ты это сам придумал? — Она осмотрелась внимательней. — Это напоминает стандартный гостиничный номер, нет, погоди. Даже в гостиницах цветовая палитра намного богаче. Ты слишком широко раздвинул границы своего серенького мира.

– Она почти такая же большая, как твой дом на Массачусетс Авеню, – заметил я, сворачивая на 3-ю стрит. Я остановил машину, мы вышли и направились к воротам прямо по лужам. Эвелин едва передвигалась на своих высоких каблуках и, чтобы не упасть, держалась за мою руку.

— Меня здесь практически не бывает.

— Это хорошо. Иначе бы пришлось держать голову в духовке.

У ворот нас встретил сам начальник тюрьмы Кимберлинк, коренастый мужчина в черном непромокаемом плаще; его продолговатое мясистое лицо было хмурым, очки в проволочной оправе покрыты капельками дождя. Тюремный охранник, тоже в непромокаемом плаще и фуражке, значок на которой блестел влагой, с фонарем в одной и дубинкой в другой руке, жестом велел нам идти за ним. Для провожатого у него был довольно устрашающий вид. Дождь был таким сильным, что наша беседа ограничилась краткими и громкими (чтобы перекричать шум дождя) представлениями, и начальник тюрьмы со своим человеком быстро повел нас через тюремный двор к приземистому двухэтажному зданию из красного кирпича, которое, как я вскоре понял, и было домом смертников.

— Плита у меня электрическая.

Мы вошли в темную комнату, и луч фонаря в руке охранника осветил то, что сначала показалось нам приведением, но затем, когда зажглись яркие лампы над головой, превратилось в стул. Знаменитый электрический стул. Комната была удивительно маленькой, с грязными побеленными кирпичными стенами и тремя рядами складных стульев с прямыми спинками, которые расположились напротив зачехленного электрического стула, как на профсоюзном собрании, только если бы я был приглашенным оратором, то ни за что бы не сел после своего выступления.

— Все равно было бы безопаснее. — Она покачала головой, молча выражая свое неодобрение, и вернулась к основной теме разговора: — В любом случае, цель моего прихода только в том, чтобы еще раз довести до твоего сведения, что, несмотря на все твои ухищрения, я не собираюсь выходить за тебя замуж, даже если ты натравливаешь на меня мою собственную бабушку.

– Я не уполномочен пропустить с вами вашу секретаршу, – сказал Кимберлинк. – Но камера этого заключенного находится здесь рядом. Если мы оставим дверь приоткрытой, она будет слышать ваш разговор и делать записи, если нужно.

— Черт побери, Эйлин! — закричал Рик, подходя ближе, не в силах более сдерживаться. — Я не хочу, чтобы мой ребенок был незаконнорожденным.

Я помог Эвелин снять бархатное пальто с меховым воротником, которое пропиталось влагой, как банное полотенце, и положил его вместе с моим плащом на складные стулья. Небрежно бросив шляпу на электрический стул, я достал записную книжку и карандаш и подвел ошеломленную Эвелин к небольшой деревянной скамье между дверью и зачехленным стулом.

Она вздрогнула, рот от удивления открылся.

– Не думаю, что ты владеешь стенографией, – тихо сказал я.

— Ты употребил мерзкое слово. И довольно устаревшее.

Она сморщилась, пытаясь улыбнуться.

Он хрипло рассмеялся.

– Зато у меня красивая рука.

— С подобной легкостью о таких серьезных вещах говорят только люди вроде тебя.

– У тебя все красивое, – сказал я, и хотя прошло столько лет, ей было приятно слышать это. – Только никому не показывай свою писанину... тебя могут обвинить в том, что это ты писала письма о выкупе.

— Что?

Начальник тюрьмы Кимберлинк велел охраннику открыть стальную дверь с решеткой, и мы вошли в нее. Еще несколько шагов – и мы оказались перед камерой под номером 9, единственной занятой камерой на этом этаже.

— Тебя и Бриди вырастила бабушка. Но ты родилась в полной семье, и твои родители были женаты. Они вас любили. И единственной причиной, по которой они не смогли заниматься вашим воспитанием, была их преждевременная смерть.

Хауптман в сине-серой рубашке с открытым воротом и темно-синих брюках стоял и держался руками за прутья решетки – точно как делают узники домов смерти в плохих фильмах. Он был явно возбужден:

Эйлин побледнела от напоминаний о давно прошедших, но все еще очень болезненных событиях.

лицо исказилось, глаза безумные. Он совсем не был похож на того спокойного заключенного, о котором я так много слышал.

– Начальник, – проговорил он удивительно высоким, полным отчаяния голосом, – сделайте что-нибудь.

— Родители вас обеих очень любили. Они были женаты и преданы друг другу и своим детям. Ты ничего не знаешь о другой жизни. И слово это не вышло из употребления до сих пор, — процедил Рик, сжимая руки в карманах.

– Ричард, – мягко произнес Кимберлинк, – к вам пришли...

Голос Эйлин прозвучал менее уверенно:

— С нашим ребенком все будет в порядке. Не имеет никакого значения…

Хауптман еще даже не посмотрел на меня. Он просунул руку через решетку и указал наверх.

Он оборвал ее резким, колким взглядом.

– Смотрите, – сказал он. – Смотрите!

— Для меня это имеет огромное значение. И поверь мне, что это будет важно для него, особенно когда ребята начнут обзывать его, награждая совсем не лестными определениями.

— Его никто не будет обзывать.

Мы посмотрели туда, куда он указывал; по наклонным окнам большого фонаря верхнего света барабанил дождь, звуки которого негромким эхом достигали нас. Одно из окон фонаря с металлической рамой было приоткрыто, чтобы заходил воздух; угол был небольшим, и внутрь вода не затекала, но была другая проблема: в пространство между окнами и металлической сеткой на них попал воробей. Пытаясь вырваться из этой тесной тюрьмы, птица отчаянно и безуспешно взмахивала крыльями и билась о сетку.

— Будут, помяни мое слово! — Он говорил с горечью, подступающей к горлу. — Эйлин, ты просто не знаешь, что это такое. Я испытал все на собственной шкуре. И не позволю моему ребенку пройти этот мерзкий путь.

— Рик…

– Сделайте что-нибудь, начальник! – воскликнул Хауптман, возбужденный не меньше птички.

— Состоять в законном браке со мной не так уж плохо, — продолжал Рик. Он был богатым бизнесменом и мог дать ей все, что она только захочет. — Я помогу тебе расширить твое дело, купить более просторное помещение под цветочный магазин…

— Мне не нужно…

– Ладно, Ричард, – сказал Кимберлинк, помахав в воздухе рукой. – Я велю охраннику заняться этим. А вы успокойтесь, к вам пришли.

— Ты упоминала о заказе на обслуживание свадебной церемонии, — сказал Рик, развивая теперь уже коммерческую тему.

Если нельзя убедить ее выйти за него замуж ради ребенка, может быть, воздействуют материальные факторы? Эллисон стала его женой только из-за денег. Почему бы и Эйлин не сделать того же?

Кимберлинк и охранник сразу вышли, причем первый указывал на ходу вверх, на фонарь, где застряла птица. Видимо, он действительно собирался ее освободить.

Но, увы. Эйлин совсем не походила на Эллисон. Ей было все равно, нищий он или мультимиллионер. Она была умной и такой чертовски независимой, что ни капельки в нем не нуждалась. Сверхприбылями ее не удивишь. Конечно, Рик знал, что Эйлин с ним жить не будет. Она никогда не останется с ним. Но до того как она от него уйдет, они смогут официально зарегистрировать свой брак, что позволит дать ребенку его фамилию и защитить от обидных нападок со стороны других детей.

— Я и здесь смогу помочь. Например, профинансировать твое участие в планировании свадебных церемоний. Из тебя выйдет отличный специалист.

Тем временем Хауптман внимательно и недоверчиво, словно я был выставленным для опознания подозреваемым, смотрел на меня; беспокойство за птицу неожиданно сменилось суровостью.

— Рик, — сказала она, вздыхая, — мне нравится мое дело в том виде, состоянии и объеме, в котором оно существует на сегодняшний день.

Он говорил без умолку, приводя новые доводы и выделяя те положительные детали, которые делали брак привлекательным.

– Я вас знаю.

Эйлин внимательно слушала, и наконец до нее дошло, что мотивом для женитьбы был не только ребенок. Мотив был значительно шире. Она поняла, почему Рик так упорно настаивал на браке. Сам того не подозревая, он проявлял огромную заботу о ней. Об этом говорили его глаза. Правда, в них еще были страх и ужасное опасение, что она вот-вот ускользнет от него.

Как и все остальные близкие ему люди.

– Вообще-то, – сказал я, – мы никогда не встречались, но...

За исключением бабушки, которая его вырастила.

А теперь Рик боялся, что и Эйлин тоже покидает его.

– Вы давали против меня показания.

И он защищал себя и будущего ребенка, как только мог. Когда это прозрение пришло к Эйлин, рой печальных мыслей сразу же вылетел из ее головы. Она подумала, что бабушка, наверное, права. Может быть, Эйлин действительно его любит. Если бы это было не так, она смогла бы пойти с ним под венец и с чистой совестью превратить этот брак в коммерческую сделку.

Так в чем же дело? Раз он ей небезразличен, почему она не может выйти за него замуж? Еще одна загвоздка… Необходим психотерапевт. Эйлин совершенно запуталась. Рик ничего не говорил ей о любви, потому что не верил в любовь. Он не давал клятв быть с ней рядом в счастье и в горе, потому что был уверен, что она оставит его первой.

– Не против вас. Я просто давал показания.

Итак, самое разумное, что Эйлин могла сейчас сделать, это дать свое согласие. Единственным способом доказать ему, что никогда его не бросит, было выйти за него замуж. А если она докажет, что отношения их надежны, он непременно полюбит ее.

– Вы приятель и телохранитель Джефси.

Одному из них надо рискнуть. И, похоже, жребий пал на нее.

– Джефси мне не приятель. Уверяю вас, – я протянул ему руку. – Меня зовут Геллер. Натан Геллер. Я частный детектив. Губернатор Хоффман нанял меня, чтобы я помог расследованию, цель которого – установить истину о преступлении, в котором вас обвиняют.

— Ну, хорошо, — сказала Эйлин, оборвав его на полуслове.

Губы его скривились в улыбке.

— Хорошо?

– Обвиняют – это мягко сказано, мистер Геллер... ну да ладно.

Рик смотрел на нее с подозрением.

– Можете называть меня Нейт.

Она понимала, что брак будет непростым. Но когда решение уже было принято, Эйлин вдруг почувствовала, что сделала единственно правильный выбор.

– Хорошо, – он протянул руку через отверстие в решетке. – Меня зовут Ричард. Друзья называют меня Диком. Почему бы вам не называть так?

— Я согласна, — сказала она, — только при одном условии.

– Хорошо, Дик, – сказал я.

Робея, он осмелился уточнить:

Прессе и обвинению нравилось называть его Бруно – это превращало его в тевтонского зверя.

— Каком?

Мы пожимали друг другу руки, когда подошел начальник тюрьмы и сказал Хауптману:

— Что это будет не фиктивный, а самый настоящий брак. Во всем.

– Мы займемся этим вопросом. – Он имел в виду птицу. Потом повернулся ко мне: – Если вам что-нибудь понадобится, здесь всегда есть по крайней мере один охранник.

Рик вынул руки из карманов, протянул их к ней и утвердительно кивнул:

– Вы можете впустить меня туда? – спросил я. – Мне не хочется разговаривать с ним через эту решетку.

— Подлинный брак. На все время его существования.

Кимберлинк на мгновение задумался и кивнул, потом кивнул еще раз, но уже охраннику, который повернул ключ в замке камеры и впустил меня.

— Да, опять этот оптимистический взгляд на жизнь, — усмехнулась она, и он крепко ее обнял.

Эйлин склонила голову ему на грудь в надежде, что поступила правильно.

Затем закрываемая дверь издала позади меня металлический вой, с лязгом захлопнулась, ключ со скрипом повернулся в замке, и я оказался запертым в камере один на один с Бруно Ричардом Хауптманом.



– Садитесь, пожалуйста, – сказал он, указав жестом на свою койку. Я сел, и он сел рядом. Возле койки стоял стол, заваленный газетами, журналами, различными книгами, среди которых были Библия и толстый фолиант в мягкой обложке с копиями протоколов судебного процесса над ним; к стене над койкой были прикреплены различные фотографии его жены и маленького сына. Там имелись раковина и туалет; камера была не маленькой, хотя и не такой большой, как та, в тюрьме графства Кук, в которой я несколько лет назад видел Капоне.

Церемония бракосочетания была краткой и очень милой.

– Я должен объяснить, почему меня наняли, – сказал я.

Пластиковые ленты огораживали скамейки для гостей и посетителей, а усилители разносили звуки музыки. Счастливые пары новобрачных выстроились в ряд в просторном фойе, с нетерпением ожидая своей очереди. Священник был низкорослым и очень толстым, в круглых очках с проволочной оправой и длинной седой бородой. Его можно было принять за Санта Клауса, если бы не яркая гавайская рубаха, полинявшие джинсы и сандалии на ногах.

– Я знаю, почему, – сказал он.

Обе бабушки присутствовали на церемонии, а также Бриди и ее муж. Они оставили троих детей со свекровью Бриди и наслаждались выходными днями в Лас-Вегасе.

– Губернатор Хоффман говорил вам обо мне?..

Все шло по плану, пока Санта не задал рокового вопроса:

– Нет. Но вы полицейский чиновник из Чикаго, который с самого начала занимался этим похищением.

— Согласна ли ты назвать перед Богом и людьми этого мужчину своим законным супругом?

– Правильно.

Эйлин охватила паника. После предложения руки и сердца, сделанного Риком, прошло всего две недели, и она была уверена, что со свадьбой они явно поторопились.

– То есть вы знакомы с этим делом лучше, чем кто-нибудь другой.

К горлу подступил ком. Она обернулась в зал, чтобы посмотреть на членов своей семьи. Бабуля, всегда спокойная и величественная, в своем темно-синем костюме с приколотой к лацкану сверкающей серебряной брошью выглядела немного сконфуженной. Бриди, выделявшаяся из толпы рыжими волосами, крепко вцепилась в руку мужа и отчаянно водила глазами, умоляя Эйлин произнести хоть что-то. Бабушка Рика, с непослушно выпавшей прядью седых волос, тихо и монотонно повторяла слова церковных песнопений.

– Ну и это верно. У вас хорошая память.

Он кивнул в сторону копий протоколов суда:

— Эйлин… — прошептала Мэгги Райан довольно отчетливо, словно пытаясь вывести внучку из оцепенения.

– У меня достаточно времени для чтения. Я знаю немало о каждом свидетеле, кто давал показания за и против меня. Я интересовался вами. Вы известный человек. О вас писали газеты в связи с какими-то событиями в Чикаго.

— Что-то не так? — послышался приглушенный голос бабушки Рика.

– Не верьте всему, о чем пишут в газетах.

Эйлин чувствовала, что это бракосочетание создаст гораздо больше проблем, чем разрешит. Так что она тогда здесь делает?

– Это хороший совет, Нейт. Вы думаете, это сделали со мной чикагские гангстеры?

Она посмотрела на Рика. Одного его взгляда было достаточно, чтобы дыхание остановилось. Эйлин видела в глубине этих темно-карих глаз выражение искреннего сожаления и смиренного принятия отказа. Рик заранее предполагал, что Эйлин от него отступится. Он был готов к тому, что она изменит свое решение перед алтарем и сбежит из-под венца. В нем жило два человека, и один из них все время ждал, что Эйлин развернется и уйдет, оставив его перед священником в полном одиночестве.

Эти слова застали меня врасплох.

И именно это заставило ее ответить:

– Дик, произошло нечто странное...

— Да.

Он улыбнулся.

Искра удивления блеснула в его глазах, и он надел ей на палец обручальное кольцо с бриллиантом в четыре карата. Эйлин сделала глубокий выдох, словно ощутила свалившийся с нее груз. Слова клятвы, которые дались ей с таким трудом, стучали в ушах и снова, словно эхо, проносились в голове. Она пыталась понять, как временная работа плавно переросла в пожизненное обязательство и было ли это на самом деле предначертано судьбой. Было ли Богу угодно соединить их? Или это очередная причуда проказницы-судьбы?

– Со мной всегда происходит что-то странное. – Хлопанье крыльев птицы привлекло его внимание. – Извините, – сказал он, поднялся, подошел к двери и посмотрел через решетку вверх. – Они ничего не делают, – проговорил он огорченно, вернулся и снова сел.

Эйлин смотрела, как переливается бриллиант в лучах света, пока священник монотонно бубнил заключительные фразы, соответствующие обряду. И молча она дала обещание своему будущему ребенку, что сделает этот брак и счастливым. Она убедит Рика Хокинса в своей любви.

Вокруг воцарилась абсолютная тишина.

Казалось, время остановилось.

– Я хочу услышать от вас, что вы думаете обо всем этом. Поэтому я и пришел сюда.

Да, Эйлин действительно его любит.

Она полюбила. Впервые в своей жизни.

Хауптман вздохнул:

– Почему я нахожусь здесь? Этот вопрос я задаю себе. Почему этот штат так со мной поступил? Почему у меня хотят отнять жизнь за преступление, совершенное кем-то другим?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

– Суд признал вас виновным...

Время вновь обрело реальность, когда священник произнес:

— Можешь поцеловать жену, сын мой.

– Ложь! Ложь! – его сине-серые глаза сверкнули, в то время как лицо оставалось удивительно спокойным. – Все ложь. Разве я мог убить ребенка? – Он кивнул на фотографию своего сына; на вид ребенку было года три. – Я человек! Я отец. И я плотник, член профсоюза. Разве я мог соорудить такую лестницу? – Он рассмеялся, и смех его эхом отразился от стен камеры.

Рик повернулся к ней лицом и склонил голову. Эйлин чувствовала, как его дыхание согревает ей щеки. Неожиданно подступили слезы, и она отчаянно заморгала, не позволяя им пролиться.

– Я вам вот что скажу. Дик, – сказал я. – У вас была не самая лучшая защита. Этот Рейли...

Под звуки музыки и аплодисменты родни он тихо прошептал адресованные только ей слова:

— Спасибо тебе, Глазастик, — и поцеловал ее.

– Рейли?! Может ли человек сделать за миллион долларов то, что Рейли сделал со мной неизвестно почему? За все это время он всего лишь раз в течение примерно пяти минут говорил со мной о моем деле.

Сердце Эйлин заколотилось быстрее. Казалось, что загремел гром и засверкала молния, и вскипевшая кровь уносила рассудок в далекое плавание. Любовь переполняла ее, она подняла руки и обняла его за шею. Упоительный поцелуй разжигал желание. Эйлин мечтала о взаимной любви. Не о счастье носить его фамилию, не о счастье иметь от него ребенка.

– Дик, Рейли не был вашим адвокатом. Он был адвокатом Херста. Может быть, даже адвокатом Капоне.

Эйлин хотела, чтобы Рик ее любил. И она знала, что ей придется за это сражаться.

Игнорируя новобрачные пары, ожидавшие своей очереди, Рик не спешил закончить поцелуй. Эйлин таяла в его объятиях, наслаждаясь нахлынувшими чувствами. Крепко прижавшись к нему, она вложила в этот поцелуй всю свою душу в надежде, что Рик примет его как знак доказательства ее верности.

Он решительно закачал головой:

— Ну, хватит, ребята, — довольно грубо завершил церемонию священник. — До ужина у меня еще пять пар брачующихся.

– Я не хотел идти на эту сделку с Херстом и давать ему исключительное право на публикацию материалов обо мне и Анни. Но что мне оставалось делать? У меня нет денег. Штат заплатил сорок тысяч долларов специалистам по почеркам, которых они пригласили.

Рик поднял голову, прервав поцелуй, и посмотрел на Эйлин. И вдруг на какое-то краткое мгновение она увидела в его глазах что-то совершенно новое, что заставило ее переосмыслить так тяжело давшийся ей шаг к законному браку.

– А как насчет почерка? Почерк, которым написаны письма о выкупе, имеет сходство с вашим...

Пока родственники осыпали ее поздравлениями, сопровождая их крепкими объятиями, она цеплялась за искру надежды в глазах Рика и уверяла себя, что это и было началом пути.

– Мистер Геллер, Нейт, я думаю, что если бы даже вас поймали с деньгами Линдберга – пусть эти деньги прошли через десятки рук прежде, чем дойти до вас... Я думаю, что эти люди, заставив вас написать что-нибудь, доказали бы, что это вы написали те письма.

В ночное время Лас-Вегас сверкал, словно глубокий темный сосуд, набитый доверху драгоценными камнями. Рубиновые, изумрудные, сапфировые и бриллиантовые огни расцвечивали темноту, создавая иллюзию яркого дня.

Я кивнул; он был прав – специалисты по почеркам были дерьмом.

– Но, Дик, некоторые ошибки и еще кое-что из того, что вы написали, совпадают с тем, что было в тех письмах. Я видел их, Дик – такие слова как «зудно» с буквой \"з\" и «подбись»...

Толпы туристов неиссякаемыми потоками текли по тротуарам, а на мостовой стройными рядами выстроились вереницы машин. На одной стороне улицы глазам изумленной публики были представлены и Эйфелева башня, и центральная часть Нью-Йорка, и кусочек Италии. Можно было ознакомиться с древними пирамидами, средневековой Европой и со всеми правителями Рима. Народ передвигался суетливо, сжимая в руках штампованные пластиковые емкости, наполненные десяти и двадцатипятицентовыми монетами, остатками своих надежд на мгновенный выигрыш в казино.

– Они заставили меня писать то, что они диктовали, – с некоторым негодованием произнес он. – Они заставили меня писать слова так, как они произносили их.

Из окон роскошного гостиничного номера, расположенного на последнем этаже небоскреба, вид открывался просто великолепный.

Обычная история.

Эйлин отошла от окна и увидела, как Рик закрывает дверь за официантом, доставившим заказ в их номер. Теперь, когда они остались одни, а их родственники проводили свое свободное время во власти Грешного города, тишина казалась оглушительной.

– Это было сразу после вашего ареста?

— Голодна? — спросил ее Рик, приподнимая купол серебряной крышки с одной из тарелок, стоящих на передвижном сервировочном столике.

– Да. Я тогда еще не знал, зачем им были нужны образцы моего почерка. Если бы я знал, я бы ни за что не стал писать с ошибками под их диктовку.

— Не очень.

– Вы неплохо пишете на английском, не так ли?

Рик вернул крышку в исходное положение.

Он пожал плечами:

— Я тоже. — Он вынул бутылку шампанского из серебряного ведерка и освободил горлышко от проволоки. — Вместо еды отведаем вот это.

– Конечно, я делаю ошибки, когда пишу. Я иммигрант. Но не такие грубые, какие я делал под их диктовку. Затем из того, что я написал, они выбрали все наиболее похожее на письма похитителей. В записке, во всей чертовой записке, оставленной в комнате ребенка, они нашли только одно слово – «за», – которое написано почерком, напоминающим мой.

— Возможно, мне не следует.

– Вы по своей воле писали эти образцы?

Она подумала, что это самое печальное последствие ее теперешнего состояния.

— Ничего страшного, — улыбнулся он. — Это игристый сидр.

– Вначале. Но потом я устал. Я с трудом держал глаза открытыми, но они били меня по ребрам и говорили: лучше пиши, будет хуже, если ты не напишешь! Пиши, пиши... – его глаза потускнели.

Эйлин рассмеялась. Конечно, Рик не мог забыть, что ей не рекомендуется пить вино. И мистер Сама Организованность позаботился о напитках, более приемлемых для ее здоровья.

— Сидр?

Все это было очень похоже на правду. Так действовали копы по всей стране, от Восточного побережья до Западного.

Он пожал плечами:

– Но почему вы признались, что надпись на чулане была сделана вами? – эту новость я узнал из материалов губернатора. Речь шла о злополучном номере Джефси на панельной обшивке чулана в квартире Хауптмана.

— Сидр, но я никогда таких напитков не пил.

– Да потому что они меня и в этом обманули! – он с расстроенным видом покачал головой. – Через несколько дней после моего ареста мои Анни и Манфред – мой ребенок, мой мальчик, мой маленький Буби – потеряли терпение. Ребенок не мог больше спать из-за всех этих полицейских и репортеров, которые там толпились постоянно. Поэтому Анни и Буби переехали к родственникам. Теперь я понимаю, что это была ошибка.

Пока он открывал бутылку, она осматривала их апартаменты. Они были огромными. Двухкомнатный номер со спальней и гигантских размеров гостиной расположился на тридцатом этаже гостиницы под названием «Сандаловое дерево». Два маленьких диванчика стояли друг против друга, а между ними красовался низкий широкий стол, приютивший в самом центре изящную аранжировку из свежесрезанных и чудесно благоухающих роз. По одну сторону комнаты был газовый камин, и языки пламени уже плясали в его глубине, имитируя пожирание огнем фальшивого дерева, а по другую сторону находился музыкальный центр. Огромные раздвижные окна были открыты, и отблески огней вечно бодрствующего города добирались сюда, освещая комнату мягким заревом. Дополнительного освещения не требовалось.

Эйлин перевела взгляд на дверь, за которой скрывалась их спальня, где большая двуспальная кровать была уже давно застелена. В животе что-то защекотало при воспоминании о том, как они с Риком занимались любовью, лежа поперек широкого матраца. Ужасно глупо, но она сильно нервничала в предвкушении событий их первой брачной ночи. Рик был хорошо знаком с каждым дюймом ее тела, так что изображать из себя стыдливую невинную невесту было бы смешно, но ее переживания не поддавались логическим объяснениям.

– Потому что полицейские получили свободный доступ в вашу квартиру.

Пробка вылетела из бутылки и, отскочив от потолка, благополучно приземлилась на одном из диванов. Эйлин подпрыгнула от испуга. А Рик уже двигался в ее направлении, держа в руках два высоких хрустальных бокала, наполненных игристым сидром. И сердце ее не только не восстановило свой нормальный ритм, а снова чуть не выпрыгнуло из грудной клетки.

Протягивая ей один из бокалов, он слегка соединил их хрустальные поверхности и, когда раздался мелодичный звон, произнес:

– Да, вы правы. Через несколько дней после моего ареста, когда в голове у меня все уже перепуталось, появляются полицейские с доской, на которой что-то написано, и говорят, что она из моего чулана.

— За нас.

– Она действительно была оттуда?

Она всматривалась в его глаза, желая сейчас только одного: чтобы он искренне поверил в их брак и считал его подлинным началом их семейной жизни. Любовь творит чудеса, и, если любишь, то многое по плечу. Но все, на что Эйлин могла сейчас надеяться, это на то, что она сможет его убедить в реальности их благополучного будущего.

Рим не был построен за один день, и она постарается набраться терпения и не торопить события. Хотя Рик производил впечатление крепкого орешка.

– Кажется, да. Они говорят: это ваш почерк; я говорю: наверное, ведь я плотник и имею привычку делать записи на дереве. Но потом уже они заявляют: это номер телефона доктора Кондона! Боже мой! Если бы я написал этот номер и знал, чей он, разве я так просто сказал бы об этом полицейским?

— Правильно, давай выпьем за нас.

Она жадно прильнула губами к бокалу. Взгляд ее упал на простенькое обручальное золотое колечко, которое она надела ему на палец во время церемонии, и беспокойство обожгло ее.

– Может, и не сказали бы, – с некоторым сарказмом проговорил я.

Рик наблюдал, как резкий эмоциональный всплеск и моментальное изменение настроения отражаются в ее глазах. И уже не в первый раз с тех пор, как она снова ворвалась в его жизнь, он гадал, какие же мысли скрываются в их глубине. Наступило ли внезапное прозрение и сожаление о том, что произошло? Может, она уже мысленно пакует чемоданы, чтобы продолжить путешествие по жизни одной?

Но какое значение это, в сущности, имеет?

– Даже при последнем издыхании я бы продолжал твердить, что никогда не видел этого номера! К тому же, если бы я совершил это преступление, стал бы я записывать этот номер в своем собственном доме?

Теперь они женаты. Их ребенок защищен законом. Никто не посмеет назвать его внебрачным. И даже если Эйлин разорвет с ним отношения уже сегодня, то свидетельство о браке навсегда останется надежным прикрытием для будущего младенца.

Но Рик чертовски не хотел, чтобы она уходила.

– Знаете, я присутствовал там, когда Кондону звонили предполагаемые похитители.