Книга вторая. Кристиан

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Князя Аллаха, султана Ахмеда

Изгнанные из Иерусалима Саладином, католические монашеские ордены – госпитальеры, или рыцари ордена Святого Иоанна, и их соперники-тамплиеры, или рыцари Храма, – перебрались в Акко, последний оплот христианских воинов в Святой земле. В 1291 году Акко пал под натиском мусульман, и оба ордена были изгнаны из Леванта в море и обрели временное пристанище на Кипре. Там тамплиеры подверглись преследованиям папы Климента и короля Франции Филиппа IV, поскольку их подозревали в ереси и аморальности, а орден Святого Иоанна, напротив, в ближайшие двадцать лет становился все более влиятельным и многочисленным. Вскоре после того, как великого магистра тамплиеров сожгли на костре, остатки его ордена и богатств были переданы госпитальерам, которые к тому времени уже захватили Родос, чудесный, красивейший остров в архипелаге Додеканес, и основали там новый монастырь.

Получив постоянный дом на острове, рыцари ордена Святого Иоанна стали морским орденом корсаров на службе у Христа и защитниками христианских торговых кораблей на море. Они кормились захватом мусульманских кораблей, нападая на них из хорошо защищенных бухт Родоса. Братьев в ордене было не так и много, но все они были закаленные в боях, легендарные воины, для которых грабеж был столь же обязательным занятием, как и молитвы. Традиции ордена были непоколебимы, ряды принявших постриг монахов пополняли дворяне из знатнейших домов Европы, и люди эти служили великому магистру, давая обеты бедности, целомудрия и послушания.

Османская империя вступала в период расцвета. Остров Родос лежал на торговых путях империи, и воинственные рыцари постоянно нарушали торговлю между Стамбулом, Левантом и Египтом. Мусульман, отправившихся в паломничество в Мекку, брали в плен и делали рабами. Много лет рыцари не давали покоя султану. Они не были достаточно сильны, чтобы представлять серьезную военную угрозу империи, но хлопот от них было предостаточно. Первым принял решение изгнать неверных с острова Мехмед, султан, покоривший Константинополь, а теперь взявший в осаду и Родос. Остров было хорошо укреплен, и Мехмед потерпел неудачу.

Куда больше повезло сыну Мехмеда Сулейману. Первый же военный поход под его командованием закончился взятием Белграда – ворот в Центральную Европу. На следующий год, всего на третий год правления, Сулейман обратил внимание на Родос. Рыцари храбро сражались, но у них не было шанса выстоять под натиском четырехсот кораблей и пяти армейских корпусов Сулеймана. Выйдя из боя победителем, султан проявил великодушие и уважение к своим врагам. Он позволил рыцарям уйти с Родоса под своими знаменами, не утратив чести и достоинства, забрать оружие и святыни, последователей и даже скот в обмен на клятву, что они оставят в покое его подданных.

Однако своей клятвы рыцари не сдержали. Семь лет у ордена не было дома, и рыцари скитались по Сицилии и Италии. Наконец, в обмен на ежегодную плату в размере одного сокола, Карл V Габсбург, император Священной Римской империи и король Испании, даровал им острова Мальтийского архипелага, поскольку решил, что будет мудро иметь такую военную силу на защите южных земель от Сулеймана и его союзников, корсаров Варварийского берега.

После изгнания рыцарей с Родоса османы стали основной силой в восточной части Средиземноморья. Армии Сулеймана и его артиллерии завидовал весь мир, его флот становился все больше, наращивая мощь. Христианские королевства Европы грызлись друг с другом и никак не могли объединиться против общего врага.

В тот же год, когда Карл даровал ордену Мальту, в одной из аристократических семей Парижа родился будущий рыцарь, которому было суждено продолжить традицию, хранимую его предками на протяжении многих поколений.


Из тома V. Орден Святого Иоанна Иерусалимского


Глава 13

Париж. 1530 год

В колыбельке, завернутый в одеяльце, лежал младенец. Он пытался разглядеть свою крошечную ручку, на пальчиках играли разноцветные пятна света, струившегося через огромный витраж над алтарем. На витраже был изображен Иоанн в момент крещения Иисуса, с простертой к Нему рукой. За стенами капеллы выл суровый осенний ветер, срывая медные листья с величественных старых буков, обрамлявших аллею, ведущую к приорату. Заросшая изумрудным плющом капелла мало изменилась со Средних веков. Монахи-бенедиктинцы из местного аббатства в серых рясах пели традиционный распев, в нишах в каменных стенах мерцали свечи.

Рядом с колыбелькой, преклонив колени, стоял Арно, восемнадцатый граф де Врис, рослый, славившийся крутым нравом воин, чье лицо было испещрено шрамами, полученными в бесчисленных битвах. Дубовые скамьи за его спиной были заполнены теми, кто приехал в приорат, чтобы присутствовать на торжественном ритуале. Сразу за спиной Арно сидел его первенец Ив, которому исполнилось шесть. Наследник титула и состояния де Вриса родился с деформированным позвоночником. Бледный, болезненного вида мальчик едва не умер в младенчестве. Рядом с ним сидела его мать, графиня Симона, прованская красавица с льняными волосами. Ее стройность и красота были особенно заметны рядом с огромным, изуродованным шрамами супругом. Скромная шаль прикрывала золотистые волосы Симоны. Через проход от них сидел ее отец, герцог Тулонский, с уже побелевшими волосами. Глаза старика, затуманенные катарактой, блестели от слез гордости, когда он смотрел на своего внука, которому выпала честь прославить его род. За старым герцогом сидели дворяне попроще и почетные гости.

Перед алтарем в бархатном кресле с высокой спинкой восседал приор французского ланга ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Он был одет в простое черное облачение госпитальеров, олицетворяющее шкуру верблюда, которую носил Иоанн Креститель, святой покровитель ордена. Приор сидел за массивным дубовым столом, на котором были разложены церемониальные доспехи: серебряная нагрудная пластина, шлем с пером, отполированные до блеска перчатки и тяжелый обоюдоострый меч в богато украшенных ножнах. Еще на столе лежали свитки пергамента, стопки бумаг и тяжелые амбарные книги. По обе руки от приора сидели два рыцаря Большого Креста, которые должны были официально засвидетельствовать церемонию. На них тоже были черные одеяния с простыми белыми крестами на груди.

В капелле раздался колокольный звон, и хор монахов умолк. По знаку приора Арно де Врис взял новорожденного сына на руки и гордо протянул его рыцарям. Ребенок громко закричал – это был хороший знак. Мальчик родился сильный и крепкий. Ему суждено стать адмиралом галер, а быть может, и великим магистром ордена. Трое докторов засвидетельствовали, что ребенок совершенно здоров, крепок и подходит для службы в ордене, а теперь и сам мальчик подтверждал их мнение громким криком: он достоин, он станет доблестно сражаться с врагами христианства и, если Господу будет угодно, умрет во славу Его.

– Господа, – начал Арно, – представляю вам моего сына Кристиана Люка де Вриса. Я вручаю его Господу и отдаю его жизнь во славу Его и ордена Святого Иоанна. Клянусь в его верности, пусть он служит вам верой и правдой, благородно и преданно!

Рыцари были госпитальерами, но все знали, что истинная слава рыцарей связана с их храбростью, стойкостью и свирепостью в битве. Галеры ордена бороздили Средиземноморье с почти магической доблестью, ведя священную битву Креста с Полумесяцем.

– Я клянусь его сердцем и душой, что он сможет выделиться среди выдающихся как скромный слуга Господа нашего.

Все благородные семьи Европы соревновались за места для сыновей в одном из восьми лангов, или «языков», ордена: французскими лангами считались Прованс, Овернь и Франция, испанскими – Кастилия и Арагон, а также по одному лангу было в Германии, Италии и Англии.

– Клянусь, что происхождение его чисто, что кровь его благородна и он принесет ордену славу и честь! Клянусь его жизнью, что он понесет знамя священной веры и будет готов умереть во славу Христа!

В каждом ланге было три класса рыцарей. Малыша Кристиана принимали в высочайший класс – класс братьев-воинов, рыцарей справедливости.

– Во всем этом я свято клянусь честью дома де Врисов.

– Все ли испытания пройдены? – кивнув, спросил приор.

– Все, господин, – ответил один из рыцарей.

Встав, он зачитал отчет испытательной комиссии, проверявшей чистоту происхождения претендента. Даже такая уважаемая семья, как де Врисы, не могла избежать формальной проверки, необходимой для того, чтобы гарантировать, что в их роду нет незаконнорожденных или полукровок, нет простолюдинов или дворян, недавно получивших титул, нет людей с примесью плебейской крови, что могло бы запятнать орден. Для принятия во французский ланг требовалось идеальное благородное происхождение как минимум в четырех поколениях и по материнской, и по отцовской линии.

Все доказательства достойности кандидата были выставлены на дубовом столе: завещания, деяния и книги переписи. Свидетельства о регистрации рождения и брака, записи о крещении, устные показания нотариусов и прочих. Поверх всех документов лежал свиток с печатью короля Франции Франциска, в котором говорилось, что граф Арно, чистый душой и кровью, верно служил его величеству на протяжении пятнадцати лет во время войн со Священной Римской империей, как предки Арно служили другим королям из рода Валуа, а до этого – Капетингам. Рекомендация короля значила для приора не больше, чем прочие. В конце концов, род самого короля получил дворянство всего каких-то двести лет назад.

Родословная ребенка излагалась на большом свитке из тончайшего пергамента, испещренном именами, титулами и крестами. Нотариус зачитал генеалогию, и имена звучали громким эхом в стенах древней капеллы: «Кристиан Люк де Врис, сын Арно, графа де Вриса, сын Симоны, дочери герцога Тулонского, внук Ги, графа де Вриса…» Список благородных имен простирался в прошлое не на каких-то несколько поколений, а на много веков и восходил к человеку, который въехал на коне в Тунис рядом с королем, сейчас известным как Людовик Святой. Благородные де Врисы существовали куда дольше, чем сам орден Святого Иоанна.

– Я принимаю эти доказательства от лица ордена, – спокойно произнес приор. – Принимаю твои клятвы и приветствую эту христианскую душу, которая еще только встает на священный путь к милости Господней.

С этими словами он поставил рядом с колыбелью хлеб и воду – символы бедности, ожидавшей ребенка в будущем. Граф поднес приору тяжелый кошелек, туго набитый золотыми флоринами, а потом склонился над столом и радостно подписал документ, скреплявший их соглашение. Затем свои подписи поставили оба рыцаря.

Дело было сделано. По достижении совершеннолетия малышу Кристиану надлежит отправиться в новую обитель ордена на Мальте. Как раз в тот год остров был дарован рыцарям испанским королем Карлом V. Там Кристиан присягнет в верности великому магистру, даст обеты и будет официально принят в орден, которому он посвятит свою кровь, честь и жизнь.



В чистоте происхождения кандидата сомнений не было, как не было сомнений и в его пригодности для ордена, а также в намерениях графа касательно своего второго сына, но все же со временем возникла проблема: когда мальчик подрос, оказалось, что у него совершенно другие идеи по поводу собственного будущего.

Проблема состояла в том, что Кристиан Люк де Врис не хотел рубить головы во имя ордена. Он хотел изучать их во имя науки.

Мальчика начали обучать с пяти лет. Лучшие преподаватели учили его читать и писать, лучшие воины обучали его борьбе – первому из множества военных искусств, которым он должен был овладеть, по мнению отца. И то и другое давалось ему хорошо, но больше всего его интересовали сверчки, бабочки, тараканы, сороконожки, червяки и пауки – словом, все, что прыгало, летало и ползало. Он хранил свои сокровища в банках даже после того, как они рассыпались в прах.

Графа подолгу не бывало дома, иногда по нескольку лет подряд, потому что он сражался в бесконечных войнах, в которых погрязла Франция. Когда он приезжал домой, то предпочитал, чтобы семья находилась в городском доме, рядом с площадью Сен-Мишель. Симона считала, что в Париже слишком людно и грязно, поэтому в отсутствие графа всегда увозила сыновей в принадлежавший их роду древний замок в Булонском лесу, неподалеку от городских стен. Она считала, что лесной воздух полезнее Иву с его слабым здоровьем. Кристиан обожал играть в лесу и подолгу гулял там, а сама Симона могла предаваться своей страсти – верховой езде, которой владела в совершенстве еще с проведенного в Тулоне детства, где научилась скакать вдоль моря. После рождения Кристиана Арно подарил ей арабскую чистокровную лошадь, такую же резвую, как и сама графиня, и чья грива, как и волосы графини, была цвета пшеницы. Мать и сыновья ездили на долгие верховые прогулки в лес: Симона и Кристиан верхом, а Ива в повозке вез конюший.

Во время этих прогулок Кристиан еще больше заинтересовался природой. Он задавал бесконечное количество вопросов об окружавшем его мире, поражаясь тому, как Бог сделал так, что у яблока вкус яблока, а цветы расцветают по весне, а король чешется так же, как простолюдин. Симона редко могла ответить на его вопросы, но поощряла его любознательность. Кристиан гонялся за лягушками и черепахами, а потом изучал их. Ив всей этой живности побаивался, а Симона стойко терпела ее присутствие в доме. Несмотря на отвращение ко всему ползающему, она даже сама ловила для сына представителей редких видов. Однажды она заметила ящерицу, показала ее Кристиану, и тот загнал ее под камень. Однако выманить ящерицу оттуда или сдвинуть камень он не смог, поэтому Симона спрыгнула с коня, чтобы помочь сыну. Вдвоем они все-таки сдвинули камень, ящерка стремглав бросилась из своего укрытия, и тут Симона, неожиданно для себя самой, поймала ее краем плаща. Симону передернуло от того, как отвратительное существо извивается под тканью, но Кристиан смотрел на мать с таким восхищением, что она гордо запихнула ящерицу в сумку и на всю жизнь запомнила этот взгляд сына.

Вскоре экземплярами, найденными Кристианом, заполнились все коробки, полки и даже ящики в шкафу. Под конец горничная стала бояться наводить порядок в его спальне, кухарка стала находить змеиную кожу в тарелках и рыбьи кости в хрустале. Она пожаловалась графине, и та прочитала сыну нотацию, объяснив, что ему нужно внимательнее относиться к тому, где он хранит свои сокровища.

Когда Кристиану исполнилось восемь, его начали обучать латыни и греческому, истории и античной литературе, математике и астрологии, а также, разумеется, стрельбе из лука и владению мечом. Он часто брал уроки вместе с Бертраном Кювье, сыном маркиза де Мо. Как и Кристиана, Бертрана еще в младенчестве отдали ордену Святого Иоанна, но, в отличие от Кристиана, Бертран обожал мечи и играть в войну. Он делал из дынь человеческие головы, рисуя на них лица и бороды, надевал на них тюрбаны, насаживал на кол, а потом радостно рубил их своим коротким мечом, улюлюкая и проклиная неверных.

Бертран помогал Кристиану ловить мышей и ставить крысоловки. Вместе они выкуривали сусликов из нор и ставили силки на белок. Кристиану хотелось просто наблюдать за ними, а вот у Бертрана были более типичные интересы для мальчика их возраста: ему нравилось отрывать крылышки бабочкам или придумывать пытки для каких-нибудь противных пауков. Иногда он предпочитал проткнуть копьем редкий экземпляр, а не поймать живьем или сбить с дерева стрелой, поклявшись Кристиану, что жертва отказалась от настойчивого предложения сдаться в плен. Он никогда не приходил в замок де Врисов без парочки трофеев для своего друга. Лучшим уловом мальчиков стал двухголовый садовый уж, которого Кристиан держал в ящике в амбаре.

Каждую неделю Кристиан по нескольку часов проводил в библиотеке замка, где преподаватели читали ему лекции по истории войн и военному искусству. Среди книг по истории он нашел иллюстрированный анатомический атлас Галена. Его приобрел не отец, который вообще мало интересовался книгами, а прапрадед, чья страсть к письменному слову не знала границ. Старик тратил все свои богатства на книги, наполняя целые комнаты шкафами с богато украшенными фолиантами. Среди них были редчайшие рукописные экземпляры, а были и новые, напечатанные на типографском станке, которые уже появились в Европе к тому времени. Среди его покупок был оригинал астрономического календаря Гутенберга, множество различных Библий и всевозможных академических текстов. Кристиан часами разглядывал иллюстрации и читал о медицине. Даже в книгах по истории мальчика больше всего привлекало то, что совершенно не интересовало его отца. Кристиан читал о том, как тело Александра Великого доставили в Македонию, погрузив в мед, и стал думать о методах бальзамирования. Он пробовал разные снадобья для бальзамирования экземпляров из своей коллекции – подслащенную воду, уксус, конскую мочу, овощной сок – и вел подробные записи о достоинствах каждого способа. Для этого он завел отдельную тетрадь, заполняя ее подробнейшими записями и графиками.



Однажды весенним утром Франциск I из рода Валуа приехал со свитой поохотиться в поместье де Врисов. Франциск был известен своей любовью к искусству и науке и обладал феноменальной памятью и любознательностью. Один из охотников спугнул большеглазого полоза, и король поразился размеру змеи. Кристиан сбегал в замок, а потом, запыхавшись, вернулся и гордо представил на обозрение короля свою двухголовую змею. Граф де Врис стоял за своим сюзереном ни жив ни мертв, а король искренне восхитился такому чуду и принял змею в дар от мальчика. Однако реакция короля не спасла Кристиана от выволочки на предмет его гадких увлечений, которую отец устроил ему вечером.

– Это не увлечение! – храбро спорил с отцом Кристиан. – Я много читаю, отец! Я хочу изучать медицину!

Сама идея показалась Арно такой кощунственной, что он решил, что сын шутит.

– Что за чушь, парень! Ты станешь рыцарем ордена Святого Иоанна!

Кристиан набрал побольше воздуха, расправил плечи, чтобы казаться выше, посмотрел в пылающие яростью глаза отца и заявил:

– Я не хочу!

– Мне нет дела до того, чего ты хочешь! – фыркнул Арно. – Представь себе, что все будут делать то, что хотят, а не то, что им велит Господь, отчизна или долг! Представь себе, какой воцарится хаос! Мужчине должно следовать по пути, избранному для него отцом! Твоя судьба была решена в тот день, когда ты появился на свет! Разговор закончен!

– Я не стану рыцарем, отец! – не сдавался Кристиан. – Я буду врачом!

– Врачом! – сурово повторил отец. – Ты сын графа, а не ножовщика! Не кузнеца, не бондаря! Не мясника и не змеелова, Господи прости! Ты де Врис! Зачем тебе хотеть стать простолюдином? Врачевание – занятие не для благородных! Врачи убирают поле боя! А де Врисы рождены, чтобы усеивать эти поля трупами!

Глаза Кристиана яростно сверкали, поэтому Арно закончил свою речь и от души отходил сына палкой. Потом бросил в огонь тетради Кристиана. Банки с образцами вылетели из окна его комнаты и вдребезги разбились о булыжники.

Если Кристиан и сделал какой-то вывод из этого разговора, то разве что один: нужно вести себя более скрытно. На верхнем этаже замка имелось множество проходов, соединявших между собой комнаты. Во все времена мальчишки, жившие в этом замке, играли там. Кристиан принес туда стол, заранее отпилив ножки, чтобы тот поместился. Места там было немного, но зато Кристиана никто не беспокоил, и он мог спокойно продолжать свои занятия при свечах. Уже через неделю в его убежище появилась дюжина новых банок и стопки исписанной бумаги. Отец ни о чем не подозревал, а следить за сыном более пристально у него не было возможности, поскольку, будучи на службе у короля, постоянно находился в разъездах. Графу всегда с избытком хватало битв, а его сыну – новых образцов.

Кристиану исполнилось одиннадцать, и началась его формальная военная подготовка. Лучшие фехтовальщики Франции, служившие под началом его отца, тренировали мальчика, оттачивая его рефлексы и инстинкты, которые у него имелись, хотя и не доставляли ему радости. Кристиан рос быстрым и сильным, имел талант к ратному делу, но сам предпочитал лезвия куда меньшего размера.

Его завораживал сам процесс вскрытия. В банках теперь появились кошачий мозг, коровий язык, заячьи почки и другие, куда более неприятные органы.

Однажды они с Бертраном услышали жалобный вой, доносившийся из амбара. Мальчики побежали туда и обнаружили собаку с наполовину оторванным ухом и окровавленным животом. Кто-то изрядно потрепал ее клыками или когтями. Собака дотащилась до амбара, чтобы спокойно умереть, и теперь лизала собственные кишки, вытаскивая их наружу еще сильнее.

– Должно быть, кабан ее так, – вздохнул Бертран, достал из ножен кинжал и уже собирался избавить несчастное животное от страданий, но Кристиан остановил его, вспомнив рисунок хирургической операции, виденный в одном из фолиантов.

– Attendez![8] Быть может, я помогу ей!

Мальчики осторожно накрыли собаку одеялом, связали ей ноги, обмотали челюсти, так что получился импровизированный намордник. Бертран держал животное, а Кристиан, вооружившись иголкой и ниткой, зашил ей рану.

– Только зря тратишь время, – покачал головой Бертран, пока Кристиан накладывал повязку собаке на брюхо. – Пес сорвет ее и съест свои внутренности!

Кристиан задумался. Потом сходил в чулан, принес дубовую кору и мочевину, использовавшиеся для дубления кожи. Смесь получилась гадкая, горькая на вкус, к тому же они с Бертраном и сами написали в банку для верности. Кристиан, морщась от отвращения, намазал получившимся зельем повязку. Собака глухо рычала. Когда дело было сделано, Кристиан аккуратно развязал собаке ноги и снял намордник. Пес оскалился, но потом, прихрамывая, отошел в угол и, поскуливая, свернулся там калачиком, потыкался мордой в повязку, но не сорвал.

Дважды в день Кристиан носил псу еду и воду, старательно отгонял от него крыс. Собака прожила еще два дня. На такой успех Кристиан даже не рассчитывал. Когда пес все-таки издох, он вскрыл его, чтобы посмотреть, чему тут можно научиться.

Через несколько дней, вдохновленный первым удачным опытом, он поймал лягушку, отрезал ей лапку, а потом аккуратнейшим образом пришил на место. Ни лягушка, ни лапка операции не пережили, но Кристиан научился пришивать мышцы к мышцам, а кожу – к коже, стежки у него выходили ровнехонькие, не хуже, чем у швеи. Получалось у него все на удивление уверенно, словно он инстинктивно знал, как это делается.

Кристиан был просто заворожен новым занятием и завел тетрадь, на обложке которой тщательно вывел:

СНАДОБЬЯ И ЛЕКАРСТВА. ДОКТОР КРИСТИАН ДЕ ВРИС

Он записывал туда свои наблюдения, рекомендации кухарки, рецепты отваров, которые ему рассказывала жена конюшего, и все медицинские премудрости горничных и прачек замка.

При лихорадке завернуть живого паука в сливовую кожуру и проглотить, не запивая.

Женщина на сносях не должна смотреть на уродливых людей или калек, иначе ее ребенок родится с такими же увечьями.

Чтобы остановить кровотечение, приложите к горлу железный ключ.

Чтобы исцелить больного от испуга, сварите щенка и напоите больного полученным бульоном.

Кристиан постоянно выпрашивал у матери деньги на новые книги. Симона восхищалась незаурядным умом сына, обожала его любознательность и поощряла его мягкий нрав и стремление к самостоятельности, но при этом понимала, что если сын будет и дальше сопротивляться желаниям отца, то навлечет несчастье на всех них. Когда граф приезжал домой, она как могла защищала от него Кристиана, смягчая крутой нрав супруга, когда тот пытался подчинить сына своей воле, и в то же время старалась убедить Кристиана относиться к воле отца с уважением.

А потом, конечно, давала ему деньги на новые книги.

Кристиану было шестнадцать, когда графиня пригласила в замок знаменитого доктора к старшему сыну Иву, который страдал от постоянных простуд. Доктор Филипп Гиньяр обучался в великом центре медицины в Монпелье, а сейчас сам преподавал на медицинском факультете в Париже. Его мастерство было выше всяких похвал. Личный врач самого короля советовался с ним по вопросам лечения его величества. На Гиньяре была красная мантия и академическая шапочка – символы его профессии, а на руках – бархатные перчатки. Локоны густых каштановых волос доходили до плеч. Взгляд у доктора был проницательный, мудрый и надменный.

Гиньяр дал графине подробные рекомендации по уходу за больным сыном и уже собрался уходить, но Кристиан набрался смелости и отвел его в сторону:

– Прошу прощения, сир, я бы очень хотел понаблюдать за вашей работой. Вы не разрешите мне сопровождать вас несколько дней? Я мог бы… мог бы помогать вам. Меня очень интересует то, чем вы занимаетесь.

Поначалу Гиньяр ушам своим не поверил и подумал, что мальчишка решил разыграть его. Невероятно! Разве сын графа может действительно интересоваться медициной? К тому же кто позволит ему стать доктором? Это занятие для простолюдинов. Но мальчик так искренне интересовался лекарским делом, что даже составил собственную книгу снадобий и лекарств, заполненную записями и на удивление подробными и точными рисунками.

– Ваш отец одобряет ваши начинания?

– Конечно, сир, – соврал Кристиан, – если они не мешают прочим занятиям.

Обрадовавшись возможности произвести впечатление на наследника графского титула, доктор дал согласие, и с тех пор Кристиан все свободное время сопровождал доктора во время его визитов к пациентам, нося за ним его книги и инструменты. Несколько дней превратились в несколько недель, а несколько недель – в несколько месяцев.

Разумеется, Гиньяр был в курсе последних открытий медицинской науки. Каждый день он много времени уделял изучению фекалий и поручил Кристиану подготовку образцов. Пациенты приносили кал в пакетиках, Кристиан раскладывал их на серебряных блюдах, а затем Гиньяр внимательно осматривал кучки, проверяя их консистенцию, запах и цвет, а потом ставил диагноз и давал предписания по лечению.

Не менее важное место в его работе занимали бутылочки с мочой. Пациенты наполняли их, а доктор взбалтывал содержимое, нюхал, смотрел на свет. Гиньяр различал множество оттенков и плотностей и подробно описывал, что значит каждый из них. Обнаружилось бесконечное количество тонкостей запаха в зависимости от пола, возраста и психического состояния пациента. Даже осадок мог быть десяти разных типов. Опытному глазу эти типы говорили о пониженной жизненной силе, желчном характере, слабом пищеварении или – при наличии беловатого или красноватого оттенка – приближении водянки.

– Я могу поставить диагноз большинству пациентов не глядя, – гордо заявлял Гиньяр. – Главное – увидеть их испражнения.

Он говорил правду. Кристиан заметил, что доктор редко прикасался к пациенту – только для измерения пульса или температуры, однако диагностировал и лечил множество заболеваний: катаральное воспаление и стригущий лишай, мигрени и подагру, болезни печени и лихорадки мозга.

Многих пациентов Гиньяр отказывался лечить, избегая самых тяжелых с неблагоприятным прогнозом, а таких было большинство. Если же он брался за лечение пациента, то изучал не только соответствующие медицинские тексты, но и книги по астрологии и нумерологии, а также Библию, потому что, прежде чем стать врачом, был священником. Лечил Гиньяр снадобьями, диетой или хирургическими операциями. Все его усилия были направлены на то, чтобы достичь верного баланса между телесными жидкостями – горячей и сухой, холодной и влажной, – поскольку тело заболевало именно от нарушения оного баланса.

Гиньяр был хорошим учителем, но и ученик ему достался крайне сообразительный. Он научил Кристиана всем общепринятым рекомендациям: пациенты не должны есть фрукты после овощей – такое сочетание перегружает телесные жидкости, а также им следует избегать напряжения в страсти – это могло привести к судорожным припадкам.

Он обучал мальчика премудростям назначения лекарств: когда нужно обращаться к аптекарю, чтобы тот приготовил слабительное от сифилиса, рвотное – от отравления, смесь свинца и ртути – для исцеления испарений печени и желудка, приводивших к истерии и депрессии. Он прописывал мочевину кабана от плеврита, голубиное гуано от воспалений глаз, жир от ожогов и вербену для вызывания женских кровотечений.

Он показывал ученику, как пользоваться скальпелем: когда нужно вызвать цирюльника для кровопускания, считавшегося основным средством избавления от дурных жидкостей. При плеврите кровопускание делалось в районе локтя с противоположной от пораженной стороны. Базальную вену вскрывали при болезнях печени и селезенки, височную – при меланхолии и мигрени. Каждому недугу соответствовала своя вена, а каждой вене – свой недуг.

Во всех областях медицинской науки Гиньяр обладал огромными знаниями, но и неменьшим высокомерием. Он мог по памяти цитировать Авиценну, персидского доктора, чей «Канон врачебной науки» считался непревзойденным вот уже четыреста лет, и Галена, чьи работы были золотым стандартом уже тысячу лет. Кристиан с гордостью показал ему новый учебник по анатомии фламандского доктора Везалия, но Гиньяр пренебрежительно отмахнулся:

– Сожги его! Этот идиот осмеливается спорить с великими старыми мастерами!

Кристиан настолько боготворил своего учителя, что чуть не выполнил его указание.

Проведенное с доктором время лишь усилило страсть Кристиана к целительству, хотя кое-что в практике Гиньяра его не удовлетворяло. Доктор был слишком далек от самого предмета своих занятий – от самих пациентов. Кристиан хотел прикасаться, осматривать, исследовать. Гиньяр же подобные занятия презирал, однако был мастером своего дела, поэтому Кристиан отметал в сторону свои сомнения и жадно учился у него всему, чему мог. Он впитывал информацию словно губка и каждый вечер пересказывал все события дня Бертрану, который не особенно верил в исцеление, кроме как по воле Божьей, и считал всех врачей шарлатанами.

– Насколько он хороший доктор, мы узнаем после того, как твоему отцу станет известно, чем ты тут занимаешься, – хмыкнул Бертран.

Однажды Гиньяр сделал нечто, что очень обеспокоило Кристиана. Доктор лечил юную дочь лавочника, страдавшую, по его мнению, от желчной лихорадки. Он прописал ей вербену обыкновенную. В тот же день такой же диагноз Гиньяр поставил дочери графа, но той вместо вербены прописал мумие, которое, как он объяснил графу, представляло собой эссенцию, выделяемую трупами, забальзамированными в древние времена.

– Это драгоценнейшее снадобье извлекают из мумий, найденных в катакомбах и гробницах Египта, – объяснил он.

Мумие часто применялось для лечения состоятельных пациентов, но Кристиан своими глазами видел, как доктор наполнил бутылочку той же самой настойкой вербены, которую прописал и дочери лавочника. Несколько дней Кристиан мучился, но потом все же собрался с духом и задал доктору беспокоивший его вопрос.

– Тебе показалось! – резко осадил его Гиньяр.

Кристиан согласился с учителем, но потом задал еще один вопрос об использовании разных лекарств для лечения одной и той же лихорадки у двух девушек одинакового возраста.

– Лихорадка одна и та же, а физическая кондиция разная, – ледяным тоном оборвал его Гиньяр, давая понять, что разговор окончен.

«Лихорадка одна и та же, а кошельки – разные», – усмехнулся Бертран про себя.

Лихорадка прошла у обеих пациенток, родители остались довольны. Кристиан продолжал переживать на этот счет, а Гиньяр продолжал сохранять спокойствие.

Практическую часть работы Гиньяр поручал цирюльнику по имени Марсель Фуко. У Марселя была лавка рядом с воротами Порт-де-Монмартр, и он был так же груб и потрепан жизнью, как и район, в котором работал. Одевался Фуко просто, на фартуке все время были пятна крови и волосы, ногти грязные и потрескавшиеся, руки испещрены шрамами. Они с Гиньяром могли вместе работать с пациентом, но положение у них было совершенно разное. Гиньяр являлся уважаемым членом медицинского факультета. По милости короля он и его коллеги-доктора стали элитой медицинского мира, получили монополию на медицинскую практику, в которой ученость всегда ценилась выше практических навыков. Способность врача вылечить пациента считалась куда менее важной, чем его познания о болезнях. Хирурги вроде Марселя обычно были низкого происхождения, имели скромное образование, да и то, как правило, получали его в боях. В Париже они могли лечить пациентов лишь с разрешения докторов, патрициев от медицины, которые, как правило, сами не прикасались к медицинским инструментам и к пациентам, если этого можно было избежать.

Однажды Гиньяр, Марсель и Кристиан уходили от пациента, которому сделали кровопускание. Двумя этажами выше в соседнем доме внезапно рухнули потолочные балки. Рабочие закричали, пытаясь предупредить прохожих, на которых градом посыпалась тяжелая черепица. Одна из плиток упала на голову каменщику, толкавшему по улице нагруженную кирпичом тележку. Он лежал при смерти, из глубокой раны на правой стороне головы текла кровь. Гиньяр и Марсель склонились над несчастным и осмотрели его. Оценка состояния заняла у Гиньяра не больше секунды.

– Не выживет, – сказал он, поднимаясь с колен. – Рана смертельная, тут ничего не поделаешь.

Марсель зажал рану углом фартука и произнес:

– Возможно, это так, ваше великолепие, но, если вы не возражаете, я попробую сделать все, что в моих силах.

– D’accord[9], – пожал плечами Гиньяр. – Мне нужно готовиться к лекции, – бросил он, стряхнул с платья пыль и ушел восвояси.

Кристиан помог Марселю перенести пострадавшего в дом, где шли ремонтные работы. Они положили каменщика на стол. На руках Марселя еще оставалась кровь предыдущего пациента, но он быстро вытер руки о фартук и склонился над пострадавшим. Кристиан открыл ящик с инструментами и застыл, разглядывая целый набор ржавеющих ножей, щипцы, клещи, пилы и ножницы, небольшую жаровню и четырнадцать разных инструментов для прижигания. Там были спутанные нитки для швов и иглы всех форм и размеров: изогнутые, прямые и с насечками. В отдельной коробочке у Марселя хранились рыболовецкие крючки. В свободное время он любил порыбачить в Сене.

Марсель аккуратно обрил каменщика, показывая свои навыки цирюльника. Потом бритвой осторожно снял лохмотья кожи с обеих сторон раны. За работой он что-то шептал и бормотал себе под нос.

– C’n’est pas bon[10], – покачал он головой. – Повреждена оболочка мозга. Возможно, месье Гиньяр был прав. Наверное, надо было оставить его в руках Божьих.

Но все-таки Марсель не сдался. Поборов тошноту, Кристиан внимательно наблюдал за происходящим и поразился, когда увидел, что левая рука пациента задергалась, когда Марсель стал аккуратно касаться раны.

– Вы такое уже делали? – спросил он. – Я об этом не читал.

– Даже не мечтал, – фыркнул Марсель, сосредоточившись на работе.

– Тогда откуда вы знаете, как это делать?

– Иногда я молюсь, чтобы Господь направил мою руку, – улыбнулся Марсель. – Иногда за меня все делает выпитое накануне вино. Иногда я не делаю ничего, а иногда – как сейчас – просто делаю то, что кажется необходимым.

Фуко извлек из раны клочок волос, осколки кости и острые обломки черепицы, скинув все на пол. Очистив рану, он ножницами сгладил края сломанного черепа, а потом щипцами отодвинул вдавленные края от мозга, промыл рану вином, чтобы убрать остатки всего лишнего, стянул края раны и наложил швы. Промыл поврежденную зону еще раз, а потом с помощью Кристиана наложил защитную повязку из плотной воловьей кожи, примотав ее к черепу полосками ткани.

Марсель вытер руки, Кристиан почистил и упаковал инструменты. Жена и братья каменщика, которым уже сообщили о случившемся, ждали на улице, чтобы забрать пострадавшего домой.

– Если он выживет, в чем я сомневаюсь, – тихо сказал Кристиану Марсель, глядя вслед уходившей семье, – то вряд ли будет сообразительнее курицы. Боюсь, он уже не сможет ни ходить, ни говорить.

Каменщик пришел в сознание на следующий день, жалуясь на легкую головную боль. В левой руке появился тремор, которого раньше не было. Но, несмотря на тремор и все остальное, уже через неделю после несчастного случая он вернулся на строительную площадку. Марсель и Кристиан навещали каменщика каждый день, поражаясь его чудесному выздоровлению.

– Это дела Божии, я тут ни при чем, – качал головой Марсель.

Происшествие открыло Кристиану глаза. Филипп Гиньяр обладал авторитетом ученого человека и хранил великие традиции своей профессии. Доктор получил классическое образование и знал множество важных текстов наизусть. Он носил длинное платье, как и пристало врачу, с огромным достоинством и следил за чистотой рук, по возможности не снимая бархатных перчаток. Марсель Фуко был груб, неотесан и почти неграмотен. Всему, что знал Фуко, он научился на собственном опыте. Он носил короткую рубаху цирюльника с большим смирением и не боялся испачкать руки. Контраст между двумя мужчинами был велик, и, наблюдая за ними, Кристиан принял окончательное решение: он уже не хочет быть врачом, он станет хирургом!

Гиньяр воспринял эту новость как личное оскорбление. Ему была ненавистна сама мысль о том, что Кристиан может предпочесть хирургию медицине. Кощунственная идея переворачивала все с ног на голову и шла вразрез с мироустройством. Когда Гиньяр познакомился с Кристианом, граф де Врис был в отъезде, поэтому доктор не мог поговорить с ним об амбициях сына и не подозревал о непримиримом отношении графа к его планам. Гиньяр собирался предложить мальчику протекцию, поскольку паренек был очень одаренный и умный и, без сомнения, добился бы успехов в профессии. Теперь же доктор начал высмеивать Кристиана.

– Будешь учиться резать? – с издевкой спросил он. – Твой отец наверняка будет гордиться тобой!

Кристиан лишь улыбнулся в ответ, ведь он уже принял окончательное решение. Отец ясно дал ему понять, что карьера доктора ниже положения Кристиана и достойна презрения. И вот теперь доктор сообщает ему, что хирург занимает еще более низкое положение.

– Судя по всему, сир, – ответил он Гиньяру, – я обречен вечно стремиться к тому, что ниже меня. Я благодарю вас за помощь и наставничество. Когда я обучусь делу, которое меня привлекает, то почту за честь стричь вас.

Кристиан всегда тщательно следил за выполнением повседневных обязанностей, возложенных на него отцом. Несмотря на длительные отъезды, граф регулярно получал письма с отчетами от преподавателей. Кристиан понимал, что если узнают о его занятиях, то с мечтой стать врачом можно попрощаться, а вот если ему удастся поддерживать видимость той жизни, которую ему предписал отец, то у него появится хотя бы шанс добиться желаемого. Главное – успеть достичь этой цели до того дня, когда отец решит отправить его к великому магистру на Мальту. На хирурга быстрее и лучше всего можно было выучиться в Школе хирургии в Сен-Коме, но без благословения графа ничего бы не получилось. Значит, остается лишь одно: пойти в ученики к цирюльнику-хирургу, а потом попробовать сдать экзамены. В те времена для получения самой низкой медицинской профессии нужно было пройти самый длинный путь.

Бертран считал мечты друга безумными и раз за разом повторял ему слова графа:

– Если хочешь резать, лучше делать это мечом святого Иоанна, а не ножом Марселя Фуко!

Но Кристиан был не намерен уступать и пошел работать к Марселю.

Поначалу Марсель, как и его предшественник Гиньяр, отнесся к Кристиану скептически, подозревая того в нечистых помыслах или тайных мотивах. Дворянские дети не хотели пачкать руки во внутренностях простолюдинов. Но Кристиан оказался самым усердным помощником из всех, что были у Марселя, и выполнял любые задания, которые ему поручались. Более того, у Кристиана были интересовавшие Марселя книги по медицине, хотя он не мог ни покупать книги, ни читать их. Такие тексты всегда писались на латыни или на греческом, а не на родном языке, поскольку факультет не одобрял распространения подобной информации среди необразованного населения. У Кристиана была копия трактата «Chirurgia Magna», написанного выдающимся хирургом XIV века Ги де Шолиаком, и даже копия «Хирургии» Галена, греческого врача II века, чьи труды по анатомии до сих пор широко использовались, хотя Гален обосновывал свои выводы главным образом наблюдениями за свиньями и обезьянами. Большинство современных врачей и хирургов продолжали боготворить Галена, но Марсель видел, что рисунки в трудах Галена не очень походили на внутренности людей, которые попадали ему под нож. И все же он с удовольствием сидел вместе с Кристианом над книгами, они разглядывали рисунки, а Кристиан переводил с греческого подписи под ними.

Надо отдать Марселю должное: он оказался хорошим и терпеливым учителем. Он давал своему помощнику четкие и точные инструкции. В первый же день ученичества у Марселя Кристиан сам зашил зияющую рану на руке мясника, который промахнулся, когда рубил тушу. Он зафиксировал перелом, удалил гвоздь из пятки у плотника и подстриг бороду клиенту.

– У вас есть талант к владению ножом, сир, – сказал Марсель, направляя руку ученика. – Но уделяйте цирюльне не меньше внимание, чем хирургии, – частенько повторял он, – вот где настоящие деньжата водятся!

Кристиан сопровождал Марселя на обходах, они бывали и в трущобах, и в зажиточных домах, и в Отель-Дьё, единственной больнице Парижа. Практика Марселя во всем разительно отличалась от практики Гиньяра. Работа была тяжелая и кровавая, шумная и беспорядочная. А для Кристиана – еще и важная и вдохновляющая. Доктора мало что могли сделать с великими убийцами – лихорадками и чумой, а вот хирурги могли помочь при великом множестве недугов. Кристиан за свое ученичество у Марселя насмотрелся разного: однажды Марсель извлек живого ребенка из утробы уже мертвой матери, восстановил ногу, сломанную в семи местах, вернул на место глазное яблоко, висевшее, казалось, на ниточке, после чего пациент клялся и божился, что стал видеть еще лучше, чем раньше.

Конечно, не всегда все шло гладко. Один пациент долго не хотел идти к хирургу, а когда наконец дошел, вся рука была покрыта глубокими язвами. Они вычистили гной и личинок, оросили раны уксусом, наложили повязку из пеньки, вымоченной в скипидаре. Несколько дней все шло неплохо, но потом личинки вернулись, а всю руку расчертили красные полосы. Через два дня пациент умер от гангрены.

Самым сложным были ампутации. Кристиан едва выдержал первую ампутацию, потому что должен был держать пациента, бывшего в сознании на протяжении операции. Невыносимее всего оказались не кровь и сухожилия, а крики и стоны. Пациент кусал деревяшку, которую Марсель вложил ему между зубами, но все равно откусил кончик собственного языка, порвал веревки на руках, ударил Марселя в лицо и вырубил его. Кристиан снова зафиксировал пациента веревками, а Марсель с трудом надел на голову беснующегося пациента что-то вроде шлема, затем взял деревянную колотушку и изо всех сил ударил в обозначенное на шлеме место. Пациент наконец затих.

– Я редко так делаю, – бросил Марсель, заметив вопросительный взгляд Кристиана. – Иногда они не приходят в себя, а иногда приходят, но уже ничего не соображают.

Марсель часто подчеркивал важность скорости проведения операции, и в данном случае небольшая проволочка оказалась фатальной. Когда он закончил прижигание, пациент вошел в шоковое состояние. А когда Кристиан наконец снял с него шлем, пациент был уже мертв. В гневе Марсель запустил колотушкой в стену:

– А ведь всего-то надо было проклятую ногу отрезать! Сам виноват, не дал все сделать вовремя!

Кристиан был потрясен и обескуражен произошедшим, но следующие несколько процедур прошли идеально. Выздоровление пациентов делало неудачи менее болезненными, а если они еще и платили Марселю за его услуги – кто курицей, кто мешком зерна, а кто даже и парой-другой монет, – то цирюльник сиял от радости.

Под руководством Марселя Кристиан поднаторел в искусстве флеботомии – кровопускания с помощью ланцета. Кровопускание делали только в присутствии доктора, руководившего процессом. Марсель никогда не делал кровопусканий без рекомендации доктора, за исключением разве что случаев крайней необходимости. Кристиан, долго проработавший у Гиньяра, никак не мог с этим смириться:

– Доктора не знают о теле и половины того, что знаете вы! Они никогда не прикасаются к телу! Если бы мне самому понадобился врач, я скорее бы обратился к вам!

– Они знают обо всем из книг, – улыбнулся Марсель.

Действительно, медицинская практика была устроена именно так: те, кто читал книги, редко прикасались к пациентам, а те, кто прикасался к пациентам, редко читали книги. Кристиан был одним из немногих, кто делал и то и другое, но, даже обладая лучшими знаниями из обоих миров, не мог найти ответы на бесчисленные мучившие его вопросы. Особенно его беспокоило то, что лечение и результат не были сильно взаимосвязаны. Одни пациенты умирали, казалось бы, от легких ран, а другие выздоравливали после ран, казавшихся смертельными, и, как правило, Кристиан не понимал, почему так происходит.

Он уговаривал Марселя найти труп для вскрытия, чтобы сравнить его с рисунками и описаниями в анатомических атласах, но тут Марсель ничем помочь не мог. Вскрытия проводились крайне редко под жестким контролем докторов с медицинского факультета. Многие противились вскрытиям по религиозным причинам, другие – поскольку считали, что все самое ценное можно почерпнуть только из книг, или потому, что ревностно охраняли свое положение, боясь, что влияние хирургов возрастет.

– Если я вдруг умру, – сказал Марсель Кристиану, – можешь вскрыть меня и все рассмотреть. Боюсь, что иначе тебе придется очень долго ждать подходящего случая.

Кристиан трудился, как дервиш, пытаясь жить двойной жизнью. Просыпался до рассвета, ложился не раньше полуночи. По утрам занимался с учителями, выбранными отцом, скучал на лекциях по артиллерийскому и фортификационному делу, изучал тонкости ведения огня и новейшие модели огнеметов, которые называли трубами. Днем практиковался во владении мечом, луком и в ближнем бое с ножом, изучал тактику сражений на море, запоминал перечни всего необходимого на военной галере, знал ключевые события периода правления каждого великого магистра со времен основания ордена в Иерусалиме.

По вечерам он трудился в лавке Марселя: брил вшивые головы, вырывал воспаленные зубы, чистил инструменты и точил лезвия. Потом вместе с Марселем они отправлялись в трущобы, где практиковать можно было двадцать четыре часа в сутки. Ближе к ночи Кристиан читал или бальзамировал образцы, но потом усталость все же брала верх, и нередко он засыпал прямо за столом. Ему нравилось такое плотное расписание, и он изо всех сил старался не думать о дне расплаты, который рано или поздно должен был наступить.

Два года спустя Бертран ненамеренно стал орудием той самой расплаты, которая пришла к Кристиану в форме долгожданного кадавра.

Глава 14

За окном уже сгущались сумерки, когда из леса появилась запряженная лошадьми телега, распространяя запахи Сены. Весело насвистывая, Бертран остановил телегу около дома, спрыгнул и начал колотить в дверь, словно где-то был пожар:

– Де Врис! Эй, выходи, распутная девка цирюльника!

– Чего тебе? – высунулся Кристиан из окна и улыбнулся при виде друга. – Я занимаюсь!

– Конечно занимаешься! Вот именно! Хватит уже заниматься лягушками да ящерицами! Я тебе тут привез кое-что более достойное!

– Что это?

– Гугенот! Хватит болтать, открывай! Мне нужна помощь, один я его внутрь не затащу, он уже коченеет!

– Гугенот?! Что ты имеешь в виду?

– А как ты думаешь, что я имею в виду? Что, твой отец зря платит учителям кучу денег? Не знаешь, кто такой гугенот? Протестант, который на пути в ад соизволил заехать погостить в замок де Врисов!

Кристиан кубарем скатился по лестнице, выскочил на улицу и бросился к телеге. Там лежал плотно спеленатый белый кокон из хлопка, который обычно использовали для похорон бедняков. Под тканью проступали контуры тела: живот, широкие плечи и голова. Из савана торчала голая ступня с волосатыми пальцами.

Он подозрительно посмотрел на Бертрана, и тот сверкнул в ответ белозубой улыбкой. За последнее время Бертран заметно подрос и уже превратился в мужчину, уверенного в себе, умного, много пьющего, но тем не менее думающего.

– Считай это знаком моего уважения к твоим безумным затеям, – скромно сказал он, слегка поклонившись. – Стащил у могильщика. Сказать по правде, увел у него не только труп, но еще и лошадь с телегой. Случайно увидел, проезжая мимо таверны «Голова кабана». Он как раз туда завернул, забрав этого с виселицы, и ехал на кладбище. Ты столько раз жаловался, что тебе не хватает такого… мм… мяса к столу, так что я с радостью воспользовался моментом!

– Ты что, украл у него телегу?

– Ну а как бы я украл труп, не украв телегу?! Да ты не переживай, могильщик все еще сидит в таверне, а точнее, наверняка лежит лицом в стол, почти такой же бездыханный, как и его груз. Бьюсь об заклад, он даже не заметил, что у него что-то пропало. Кстати, зовут его Бофор!

– Кого, могильщика?

– Нет, труп. Давай-ка затащим его в дом, а то он простудится!

Схватив мертвеца за щиколотки, они стащили его с телеги. Бофор согнулся в поясе и с глухим стуком упал на землю.

– Весит небось двадцать стоунов, – сказал Кристиан, переводя дух.

– Да, но, думаю, когда ты с ним расправишься, он слегка похудеет, – ухмыльнулся Бертран. – Выносить будем по частям!

Поднатужившись, они подняли труп, уже успевший окоченеть, подхватили под мышки и потащили в замок. С трудом подняли по ступенькам, втащили в дверь, а потом через коридор на кухню. Кристиан распахнул дверь в чулан.

– Сюда? – спросил Бертран с легким отвращением в голосе. – Собираешься приправить его шафраном? Говорят, протестантов лучше подавать с желчью.

– В подвале стола нет, – ответил Кристиан, тяжело дыша, и быстро убрал бутыли со стола, на котором повар готовил консервы. – Давай его сюда!

Рывком друзья водрузили труп на стол. Бертран вытер руки о штаны и спросил:

– Отец у тебя когда приедет?

– Утром. Если вообще приедет. Они с матерью в городском доме. Может, и еще день там пробудут.

– Хорошо. Полагаю, он бы был против, даже если это протестант.

– Против? Да отец сделал бы со мной то же самое, что я собираюсь сделать с этим трупом!

– Что ж, тогда тебе стоит поторопиться, сделать все, что надо, а ночью сбросим его в реку.

Поместье находилось в излучине Сены, текущей в сторону Парижа и приносившей туда в том числе и разлагающиеся трупы.

– Окажи мне еще одну услугу, – взглянул на друга Кристиан, – съезди за Марселем! Он захочет на это посмотреть и учеников приведет. И поторопись, времени у меня немного!

Кристиан собрал лампы и свечи со всего дома, расставил их на полках в чулане, и помещение осветилось мерцающим светом. Он принес с чердака блокноты, весы и ящик с хирургическими инструментами. Размотав саван, Кристиан посмотрел на труп с растущим нетерпением, обошел его со всех сторон, внимательно разглядывая. Мужчина был обнажен. Вместе с жизнью он лишился и одежды. Прекрасный представитель своего вида, если не считать сломанной шеи, видимо от повешения. Одно это, подумал Кристиан, будет интересно исследовать.

Взяв ланцет, он сделал первый разрез очень аккуратно, как будто работал с живым пациентом. Раньше он никогда не вскрывал грудную клетку, первый разрез дался ему с трудом из-за неуверенности, а также из-за того, что кожа оказалась более плотной, чем он предполагал. Быстро отбросив в сторону деликатность, вскоре Кристиан рубил и резал, как заправский мясник. Сломав грудину, он вскрыл брюшную полость до лобковой кости и в восхищении уставился на то, что открылось его взгляду.

Взобравшись на табуретку, Кристиан взял персик, надкусил его и стал размышлять, с чего же начать. Вот жидкости, о которых говорил Гален: желтая и черная желчь, кровь и флегма. Он рассматривал нервы, обнажал мышцы, иссекал артерии и вены. Извлекал глазные яблоки и рассматривал устройство уха. Тщательно все измерял и записывал вес органов, ощупывал и пальпировал, тыкал и трогал. Документировал все увиденное, сравнивал свои наблюдения с тем, что было написано в книгах, набитой рукой быстро зарисовывал все. Кое-что из обнаруженного поставило его в тупик: правая почка была расположена не выше левой, хотя Везалий и Гален очень четко указывали разницу в расположении. Разумеется, Кристиан был не готов спорить со столпами. Ему пришло в голову, что, поскольку Бофор был гугенотом, у него могли возникнуть какие-то деформации. Он сделал пометку о расхождении с анатомическими атласами и продолжил обследование. Часа через три вернулся Бертран с двумя нервно хихикавшими проститутками и флягой вина, но без Марселя.

– Где он?

– Цирюльничает где-то в округе, я полагаю, – пожал плечами Бертран. – Жена не знает, где он. Зато я прихватил вот этих пташек, они не студентки, но испытывают непреодолимую тягу к знаниям!

Девушки попытались заглянуть в чулан и посмотреть, чем там занимается Кристиан, но он преградил им дорогу. Одна из них смело поцеловала его и протянула ему флягу с вином. Кристиан с улыбкой отказался и повернулся к Бертрану:

– Развлекай наших гостей, а мне надо работать.

– С превеликим удовольствием, – глубоко поклонился Бертран и взял одну из женщин под локоть. – Дорогие дамы, по указу господина хирурга де Вриса, мы с вами продолжим занятия анатомией в библиотеке! – провозгласил он, и они ушли, шелестя нижними юбками и смеясь.

Кристиан снова погрузился в работу, пытаясь сравнивать то, о чем читал в книгах, с собственными наблюдениями. Где же среди всей этой плоти обитает душа? Сердце и легкие действительно растворяют жидкости? Как печень порождает кровь, как мозг формирует мысли, как глаз помогает нам видеть? Он работал, пока у него не начали слезиться глаза и сосредоточиваться стало сложнее. Бертран дважды спускался к нему, и дважды Кристиан отсылал его.

Около четырех утра в дверях снова появился Бертран, и на этот раз друг был более настойчив.

– Честно говоря, mon ami[11], я начинаю за тебя волноваться, – нахмурился он.

– Все в порядке, – отмахнулся от него Кристиан, продолжая работу.

– Может, и в порядке, но я с подозрением отношусь к парижанам, предпочитающим тело мертвого мужчины телу живой женщины. Вот, выпей-ка. Хоть в себя придешь, – добавил он, протягивая Кристиану бокал.

Мышцы Кристиана ломило от усталости. Отложив в сторону ланцет, он с благодарностью взял бокал и выпил его залпом, чувствуя, как сладковатый бренди обжигает горло.

Бертран осмотрел кипы книг, бумаг, тканей и органов вокруг Бофора, лежавшего на столе с раскинутыми руками и ногами. Верх черепа и мозг отсутствовали. Органы были разложены по банкам: печень плавала в меду, сердце – в уксусе, три пальца – в вине. Запах стоял отвратительный.

– Кажется, твой друг уже немного перезрел… – поморщившись, сказал Бертран.

– Думаю, ты прав. Я сделал все, что можно сделать за одну ночь. Надо избавиться от него.

– Немного погодя, – отозвался Бертран, – сначала тебе нужно слегка освежить память и вспомнить, как изнутри выглядит женщина!

Через два часа занялась заря, а компания все еще была в библиотеке. Все четверо были изрядно пьяны и раздеты, когда Кристиан услышал жуткий звук и встрепенулся:

– Лошади! Merde![12] Почему он приехал так рано?

Все четверо, перешептываясь, в панике начали одеваться. Кристиан быстро вытолкал женщин в сад через черный ход, а сам с Бертраном бросился к Бофору. Времени прятать препараты не было, поэтому Кристиан просто распихал их по полкам с маринадами, а Бертран быстро накинул саван на труп. Друзья столкнули Бофора со стола и потащили к двери. Его ноги были подогнуты, руки вылезали из-под савана. Вдруг что-то упало на пол, зловеще блеснув в темноте.

– А это еще что? – прошипел Бертран, пытаясь на «это» не наступить.

– Это… – начал было Кристиан, но осекся на полуслове, потому что открылась входная дверь и послышались голоса. – Поздно, – прошептал Кристиан. – До реки не дотащим. Придется до ночи спрятать его здесь!

Они запихнули Бофора за полки. Кристиан бросился прибираться на столе. Бертран дернулся было помочь ему, но случайно сшиб локтем банку виноградного желе. Она разбилась, и желе разлилось повсюду.

Секунду спустя, сверкая глазами, на пороге чулана появился граф де Врис с мечом в руке, готовый сокрушить мерзавцев, которые, как он решил, пробрались в дом.



Странное для графа увлечение Кристиана медициной внезапно стало реальностью. Охваченный холодной яростью, граф отправил Бертрана в город вместе с женщинами и выкинул тело Бофора в Сену. Едва сдерживаясь и сжимая кулаки, граф расхаживал взад-вперед, выслушивая от Кристиана подробности, затем поднялся на верхний этаж, вынес оттуда все банки с образцами и выкинул их вслед за трупом в реку. Потом он пошел в амбар, положил все хирургические инструменты Кристиана на наковальню и методично расплющил их молотком, превратив в бесполезную кучу металлолома. Схватил с земли камень и разбил его весы, порвал все медицинские книги сына и бросил их в огонь.

Симона попыталась успокоить мужа, но даже ей было не под силу усмирить его гнев. Только ближе к вечеру он смог более или менее спокойно поговорить с Кристианом.

– Ты позоришь мое имя! – воскликнул он. – Никак не возьму в толк, откуда в твою кровь просочилась такая отрава. Ты должен немедленно прекратить весь этот бред. Я напишу письмо великому магистру и попрошу его без промедления принять тебя в орден.

– Я не вступлю в орден, отец. Я не поеду на Мальту.

– Посмотрим, – ледяным тоном ответил граф.



Несколько дней спустя Кристиан направился к Марселю, собираясь заняться цирюльничеством вопреки запрету отца, но обнаружил, что дверь лавки заколочена. Марсель никогда не закрывал лавку, даже если его не было на месте. Там всегда был кто-нибудь из учеников или помощников. Озадаченный, Кристиан обошел лавку кругом и зашел со двора. Там он обнаружил сидевшего на ступеньках Марселя. Глаза цирюльника покраснели, рядом с ним стояла полупустая бутылка дешевого бордо. Приветственно подняв бутылку, он обратился к Кристиану:

– Вы пришли не по адресу, господин, если вам нужно подстричь бороду или укоротить ногу. Гильдия лишила меня лицензии. Я больше не цирюльник и не хирург.

– На каких основаниях они это сделали? – закричал Кристиан.

– Ежегодный взнос. Говорят, что я не заплатил его.

– Это правда?

– Конечно нет. У меня даже есть бумага с печатью, но они говорят, что это фальшивка, поскольку в их книгах мой взнос не учтен.

– К черту их книги! Мы заплатим твой взнос!

– Кристиан, я, может, и простой хирург, но я не тупой, – покачал головой Марсель и сделал большой глоток из бутылки. – Я уже ходил туда. Все не так просто. У них строгие правила. Я не имею права вернуться в гильдию до следующей весны.

Кристиан фыркнул. Правила для простолюдинов, не для дворянства. Если Кристиан встанет на защиту Марселя, они просто не смогут отказать ему.

– Пойдем, – нетерпеливо сказал он, – разберемся! Они не осмелятся отказать де Врису!

– В том-то и дело, мой юный друг. Они уже не осмелились отказать де Врису. У меня в гильдии есть друзья. Тут дело не в правилах и не в деньгах, все дело в твоем отце, который, судя по всему, настроен ко мне неблагосклонно.

Вскоре Кристиан влетел в ворота замка. Около ворот он столкнулся с солдатами и лошадьми на привязи. Значит, у отца посетитель. Такое частенько случалось, к графу то и дело приезжали гости обсудить с ним военные дела. Не обратив на них внимания, Кристиан спешился и взбежал по лестнице.

Без стука он ворвался в библиотеку. Отец сидел в огромном кожаном кресле и говорил с гостем, которого Кристиан увидел только со спины. Граф пришел в ярость от такой бестактности и замахал на сына руками, но тот подошел к нему, не обращая внимания на его негодование:

– Вы сами учили меня всегда смотреть в лицо трудностям, отец, смотреть противнику в глаза, прежде чем нанести удар! Если вы хотите препятствовать мне в моем стремлении стать хирургом – это одно, а вот вредить тем, кто помогает мне, – это трусость! Посмотрите мне в глаза, отец, и скажите, как вы решились пойти на такое!

– Богом клянусь, ты ступил на опасную дорожку! – со злобным прищуром посмотрел на него Арно. – Мы поговорим об этом позже!

– Нет! Мы поговорим об этом сейчас! Я не стану молчать! Я сделаю все, чтобы… – бросился в бой Кристиан, но тут же остолбенел и замолчал.

Сидевший в кресле напротив отца мужчина обернулся и посмотрел на него. Кристиан сразу узнал его по длинному шраму: Меченый, Франсуа Лотарингский, принц де Жуанвиль, герцог де Гиз. Самый могущественный человек во всей Франции, не считая короля.

– Я не видел тебя несколько лет, Кристиан, – любезно кивнул ему де Гиз. – Вижу, и ты, и твоя ярость изрядно подросли.

– Простите меня, сир, – покраснел Кристиан, – я не знал…

– Полно, – прервал его извинения де Гиз. – Мы с твоим отцом обсуждали Мец.

В Париже на каждом углу говорили о войне. Император Священной Римской империи Карл V, король Испании, извечно враждовавшей с Францией, снова собирал войска, чтобы на этот раз выступить маршем на город Мец, руководить обороной которого назначили де Гиза.

– Его величество сделал меня своей правой рукой, я же, в свою очередь, поспешил с тем же предложением к твоему отцу, чтобы мы смогли достойно ответить на наглую выходку императора. Скажи, друг мой, что это за разговоры о хирургии? Я всегда думал, что ордену Святого Иоанна выпала честь принять в свои ряды еще одного потомка де Врисов.

Придя в себя от изумления, Кристиан понял, что присутствие де Гиза ему на руку. Поднимать такой семейный вопрос в присутствии герцога было грубейшим нарушением этикета, но Кристиана это не волновало. Он знал, что отец не сможет просто уйти или прибегнуть к физическим методам убеждения, поэтому ринулся в бой и рассказал все как на духу. Де Гиз слушал его с интересом и любопытством, потирая шрам на щеке. Граф изо всех сил сдерживался и молчал, но вскоре даже присутствие герцога не остановило его, и он сорвался. В ярости он вскочил с кресла, схватившись за меч, и зарычал:

– Довольно! Держи язык за зубами или я его тебе отсеку!

– Арно, с твоего разрешения! – успокаивающе поднял руки герцог. – Возможно, я смогу предложить вам выход из сложившейся ситуации. Временный договор, если угодно. Перемирие.

С трудом скрывая раздражение от вмешательства герцога в семейные дела, которые, по мнению графа, его никоим образом не касались, де Врис остановился и с неохотой сказал:

– Разумеется, господин мой. Для меня будет честью выслушать ваши соображения.

– Пусть мальчик приезжает в Мец под мое начало, – предложил Гиз. – Он желает быть хирургом? Я познакомлю его с этой работой, да так, что он об этом даже и не мечтал. Возможно, это слегка охладит его пыл. К тому же он окажет большую услугу его величеству, которому всегда не хватает хирургов во время боев. После этого я поговорю с Великим магистром, на которого имею некоторое влияние. Рыцари называют себя госпитальерами, так ведь, Кристиан? Если я не ошибаюсь, великий госпитальер, занимающийся медицинскими учреждениями ордена, традиционно всегда из французского ланга. Возможно, Арно, что твоему сыну судьбой предначертано стать госпитальером и ваши споры напрасны. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь ему и убедить его в мудрости такого выбора.

– Если великий госпитальер вообще имеет медицинскую подготовку, то он наверняка врач, сир! – с жаром вмешался Кристиан. – В ордене нет хирургов! Их презирают все, кроме тех, кто нуждается в их помощи! У меня нет желания становиться ни врачом, ни, уж если на то пошло, рыцарем!

– Его величеству нет дела до ваших желаний, месье де Врис! – холодно произнес герцог, и его лицо покраснело от сдерживаемого гнева, а белый шрам проступил еще ярче.

Отец и сын с ненавистью смотрели друг на друга. Им обоим не пришлась по душе идея герцога. Кристиан уже пожалел о своей вспыльчивости, понимая, что сам загнал себя в ловушку. Теперь у него не было выбора: предложение пойти служить в Мец, поступившее от герцога, могло считаться предложением от самого короля, то есть приказом.

Три недели спустя Кристиан де Врис отправился на войну вместе с взводами солдат, мулами и повозками.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Владыки Двух Горизонтов, султана Ахмеда

Не было более жестоких битв между христианскими королями Европы, чем те, что бушевали в 1552 году. Французский монарх Генрих II более всего на свете желал уничтожить протестантов. Испанский король Карл V происходил из рода Габсбургов – королевской семьи, которая стала главной династией Европы. Также он являлся императором Священной Римской империи, унаследовав ее от Карла Великого, короля франков, который несколькими веками ранее основал империю, продолжив традицию Рима. В разные периоды времени в состав империи входила бóльшая часть Германии, Австрия, Нидерланды, Швейцария, Богемия, Северная Италия, Испания, Сицилия и Мальта. Избранный среди других потомков рода Габсбургов, император с присущей ему скромностью считал себя единственным светским наместником Бога на земле, а папу – наместником духовным. Императора помазал на царствие сам папа, однако между ними постоянно возникали конфликты, что, впрочем, было совершенно предсказуемо. Империя стремилась создать мир, подобный османскому, в котором отдельные, временно возникшие государства объединились бы в единое духовное целое. Так произошло с суннитами и шиитами, однако разных наместников и представителей Бога на земле роднило только одно – ненависть друг к другу. Папу и императора объединяли лишь страдания от бесконечных нападений протестантов. За десять лет до великих событий на Мальте был заключен Аугсбургский религиозный мир, согласно которому германские государства могли сами выбирать веру – католическую или протестантскую. И большинство германских правителей выбрали последнюю.

На континент пришла суровая холодная зима, но это не поколебало Карла в его желании расширить свои владения. Он уже овладел Центральной Европой, а теперь захотел пополнить ряды своих вассалов городами Мец, Страсбург и Верден, зараженными протестантской чумой. Он возглавил огромную армию и начал осаду Меца, который обороняли шесть тысяч воинов, преданных королю Франции, под командованием герцога де Гиза. Сражаться им предстояло не только с пушками, но и с холодом. Это было удивительное событие: король-католик, ярый противник протестантов, защищает протестантский город от нападения императора-католика. Разве когда-нибудь Сулейман так яростно сражался со своими исламскими соперниками, персидскими еретиками-шиитами?


Из тома VI. Европейские державы


Глава 15

В Меце Кристиан видел отца всего один раз.

Стояло промозглое ноябрьское утро. Уже выпал первый снег. Каменные стены крепости дрожали от постоянных канонад императорских пушек. Гортанный рев защитников города затих после очередного залпа. Раненых затаскивали за городскую стену, сваливали на телеги или носилки и доставляли в операционные.

Кристиана омывало горячее море крови и костей. Огромное каменное помещение, где он работал учеником, пропиталось дымом и хаосом. Хирургами здесь были кельты, испытанные в боях ветераны. По сравнению с ними даже Марсель казался медлительным. Они говорили на валлонском, который Кристиан понимал с трудом. Когда он не знал, что делать, ему объясняли на языке жестов.

– Vite! Vite! – приказал один из хирургов, и это слово Кристиан уже очень хорошо понимал.

Скорее!

Он работал без продыху, носильщики постоянно приносили все новых и новых пострадавших. Как только он заканчивал с одним, перед ними тут же появлялся следующий. Он фиксировал сломанные бедра, зашивал вспоротые животы, обрабатывал израненные и обгоревшие от вспышки пороха лица артиллеристов. Пришивал остатки руки, разрубленной жестоким ударом боевого топора. Единственной анестезией была потеря сознания. Единственным союзником в борьбе с наступлением шокового состояния – скорость.

За этот месяц Кристиану ни разу не удалось побыть в тепле: ни во время работы, ни во время сна. Он грел руки над углями жаровен, на которых подогревали хирургические инструменты, или над испарениями от вспоротых животов пациентов. Иногда ему приходилось работать практически вслепую – такой пар валил из его рта. В то утро у него от холода онемели пальцы ног, а зубы стучали от холода. Но хуже всего для работы было то, что его замерзшие пальцы стали непослушными. Кровь снова застыла на них и сделала их скользкими. Кристиан с трудом удерживал в руке инструменты. Он пытался перетянуть сосуд пациенту, и его собственная дрожь усиливалась вибрациями от артиллерийских канонад. Кристиан накладывал шов, но тут у него судорогой свело руку, а потом поясницу, и он разогнулся, чтобы потянуться. Вытерев лоб окровавленным рукавом, он огляделся.

В дальнем углу операционной рядом с одним из хирургов сидел Арно де Врис, его левую руку всю изрешетило картечью. Кристиан понял, что граф все это время наблюдал за работой сына, но не смог понять, связано ли выражение его лица с тем, что хирург в этот момент отрезал лохмотья кожи и мышц, или с тем, что он думал о занятиях сына. Пока хирург делал свое дело, Арно даже не поморщился, продолжая пристально следить за каждым движением сына. О чем он думал в этот момент, неизвестно, но его челюсти были крепко сжаты. Хирург закончил обрабатывать руку, граф встал, неуклюже надел доспех и ушел, не сказав сыну ни слова.

Кристиан долго смотрел ему вслед, а потом вернулся к работе.



Ученичество Кристиана в Меце было абсолютно лишено формальностей. Ему определили стол, выдали инструменты и обеспечили бесконечный поток пациентов, на которых он мог практиковать свое ремесло. Во многом ему приходилось работать интуитивно, и интуиция его не подводила. Если подводила – люди умирали. Времени на размышления о погибших на его столе или даже от его руки особенно не было. Он слышал, как хирурги время от времени ходят вдоль рядов носилок с ранеными и с помощью ножа или молотка милостиво избавляют от страданий тех, кому надеяться уже не на что. У попадавших к нему на стол был хоть какой-то шанс. При любой возможности Кристиан наблюдал за тем, как работают другие хирурги, но у него редко выдавалась свободная минута для такой роскоши, как обучение.

Раненые умирали в таких количествах, что люди думали, будто все дело в препаратах, которые используют хирурги. Герцог отправил к королю гонца с прошением пополнить запасы медицинских принадлежностей. Через несколько недель глубокой ночью посланнику короля удалось пронести в город несколько ящиков с медикаментами.

Кристиан занимался солдатом, которому прострелили плечо из аркебузы. Свинцовая пуля сплющилась на входе и оставила зияющую рану, настоящее месиво из плоти и костей. Кристиан попробовал нащупать саму пулю, но никак не мог найти ее, и подумал, что, видимо, пальцы совсем онемели от холода. Он расширил рану лезвием и принялся искать пулю, но тут к его столу подошел мужчина с деревянным ящиком в руках. При виде нежданного гостя хирурги зашептались, но он направился прямиком к Кристиану.

– Доброго дня, месье, – поприветствовал его незнакомец, ставя ящик на пол. – Я принес вам алоэ и скаммоний, землю Лимноса и оксид цинка, а также другие лекарства. Не сомневаюсь, они вам пригодятся.

– Так, значит, это вы? – кивнул ему Кристиан. – Я слышал о вас. Вы тот самый человек, которому удалось проникнуть в город, когда все здравомыслящие люди пытаются сбежать отсюда?

– Признаюсь, – улыбнулся гость, – я и есть тот самый глупец!

– Меня зовут Кристиан де Врис, сир. Я всего лишь ученик, но благодарю вас за вашу смелость.

– Меня зовут Паре. Я тоже всего лишь ученик и был им, сколько себя помню.

– Вы месье Амбруаз Паре? Хирург? – просиял Кристиан.

– Некоторые так меня называют. Другие используют куда менее лестные эпитеты, – отозвался Паре, пристально глядя на пациента Кристиана. – Вам лучше поторопиться, сир, если мне будет дозволено заметить. Эта рана не станет ждать, пока вы освободитесь.