Лицо матери перекосилось. Она шарахнулась от меня, словно я хотел ее ударить.

— Ах, мама, не сердись. Я просто шутил.

— Шшш! Шшш!

— Да брось ты, я просто шутил.

– Скажи с кем.

— Шшш! Шшш!

– А не проболтаешься?

Она уже забыла о споре со мной. Она была полностью поглощена программой новостей. Что она видела на экране? Что понимала? Об этом оставалось только гадать.

– С Вирджинией? – (Я опять ощутил укол ревности.)

Но отец краем уха услышал первое громкое «шшш!» и уловил обиженную интонацию в голосе матери. Он влетел в комнату.

– С Мэри.

– С Мэри Дженкс?

— Что случилось?

– Не ори.

Я стал беспомощно оправдываться. Отец сел рядом с матерью и начал ласково нашептывать ей на ухо. Мать блаженно улыбалась. Не знаю, понимала ли она его слова или просто реагировала на ласковую интонацию. Со стороны мать и отец казались влюбленными подростками.

– Ты ее трахаешь?

То, что он, такой закрытый человек, способен на телячьи нежности, для меня было откровением. Но мать, думаю, знала его в тысячу раз лучше меня. Однажды во время нашей прогулки вокруг озера, в один из ее ясных моментов, я спросил мать, что ей так понравилось в Клоде Трумэне, когда они только познакомились. Его сила? Его внешность? Его напористость?

– И я ее, и она меня. Не оборачивайся! Она как раз на нас смотрит, ждет, чтобы ты отдал ключ, так что лучше отдай, не то не сносить тебе головы.

– Она ж замужем! – изумился я.

— Нет, Бен, — ответила мать. — Я полюбила его за золотое сердце. Я сразу увидела, что он за человек. Он был как открытая книга.

– Не будете ли вы так любезны отдать мне ключ?

Я насмешливо хмыкнул. Золотое сердце! Не смешите!

Исполненный почтения к его несравненной удаче, я послушно протянул ключ; и едва он, а потом она вышли из комнаты, я в волнении поспешил к старому деревянному столу под огромными старыми стенными часами, чтобы отложить свиданье с Вирджинией и посвятить ее в тайну, которую только что узнал. (Она и правда была моим лучшим другом в той Компании, а может, и не только там. В дни, когда мне, неизвестно почему, бывало грустно и одиноко или я сидел без гроша, она сразу это замечала и пыталась меня подбодрить или чуть не силком совала мне те два-три доллара, которых мне не хватало до получки, даже если ей приходилось брать их в долг у кого-нибудь из девушек.)

— Не смей, Бен! — осадила она меня. — Ради тебя он на что угодно способен. Ради тебя он под поезд ляжет!

– Почему? – поинтересовалась она, когда я предложил встретиться не в хранилище, а на лестничной клетке.

– А не проговоришься?

9

— Милая, ты была влюблена в Гейба, сколько я помню, всегда. Так что ничего особенно не изменилось, понимаешь? 

– Ну что ты! – живо отозвалась она. – Что ты хочешь со мной делать?

Через сутки после беседы с Джоном Келли я сидел на берегу озера в своей машине и пытался поймать любимую портлендскую радиостанцию. Сигнал был неустойчивый — мешали окрестные холмы.

– Да нет, ничего, это насчет Тома. Представляешь, Том Джонсон и…

Пока моя рука возилась с радиоприемником, глаза рассеянно гуляли по прибрежным рощам. Потом мое внимание переключилось на воду. Поверхность озера была совершенно гладкой, но время от времени налетал ветер и начиналась рябь. В динамиках Мик Джаггер наяривал «белый рэп». В этот момент мои глаза вдруг споткнулись о что-то желтое в воде неподалеку от берега.

Жанин права.

– Знаю, – сказала она.

Озеро снова подернулось рябью, и желтый предмет исчез. Как я ни напрягал глаза, ничего различить больше не мог. Однако я был уверен, что мне не привиделось. Я выключил радио и, положив руки на руль, стал напряженно ждать, когда ветер стихнет. Как назло, волны не спешили улечься.

– А с кем, знаешь?

Я вышел из машины и решительно зашагал к воде. У самого берега нежилась в лучах солнца преогромная рыбина — дюймов восемнадцать в длину. Длинная, темная, по спине черные пятна. Я мог бы нагнуться и схватить ее. Но рыба меня не интересовала.

Дебби опустила голову. Она всегда любила Гейба. Даже когда ушла от него, когда отказала ему и причинила им обоим такую ужасную боль, она все равно любила его. 

– Еще бы!

Я взобрался на большой валун и пристально вглядывался туда, где я заметил желтое пятно. Возможно, это подводный камень. Отчего же я его никогда не видел его прежде? И может ли быть камень такого ярко-желтого цвета?

– Прямо сейчас!

Я собирался пройти дальше вдоль берега и найти лучшую обзорную площадку, но тут ветер смилостивился, рябь улеглась — и в десяти-пятнадцати футах от берега я различил багажник желтой «хонды». Даже номер прочитывался — массачусетский номер.

Но разве теперь уже не поздно что-либо делать?

– По мне, чем чаще, тем лучше.

Дик Жину сумел подплыть в плоскодонке к затопленной машине и зацепить ее тросом. Другой конец троса я закрепил на буксирный крюк моей полицейской машины.

– В хранилище!

«Хонда», полная воды, была словно бетоном налита. Мотор «бронко» неистово ревел, из-под колес летел песок, однако машина не продвигалась ни на дюйм. Получилось лишь с пятой попытки — «хонда» всплыла дюймах в восьми-десяти от берега, и я потихоньку вытащил ее на сушу.

— Деб, — окликнула ее Жанин, — ты здесь?

– Иногда они занимаются этим в квартире на Второй авеню. Там живет ее разведенная подружка.

Я отбуксировал «хонду», из открытых окон которой лилась потоками вода, на крутую подъездную дорогу и зафиксировал ее колеса камнями, чтобы машина не скатилась обратно в озеро.

– А ты-то откуда знаешь? – строго спросил я.

Тем временем вода прекратила выливаться: внутри «хонды» осталось озерцо — до уровня окон. Зрелище было неаппетитное: грязь, ил и водоросли.

— Да, — отозвалась девушка, возвращаясь в гостиную. — Я только не очень понимаю, где это — здесь...

– Она со мной делится.

«Хонда» держала воду классно — ни из одной щели не лило.

Я был ошеломлен. Видя, как я изумился, Вирджиния покраснела от удовольствия, в глазах у нее запрыгали бесенята.



— Ты только погляди, какая герметика! — восхищенно воскликнул Дик. — Умеют же япошки!

– Как это они ухитряются? – поинтересовался я.

— Дик, эти машины клепают у нас в Огайо, — проинформировал я.

– Ну, у нее есть это ее местечко, а у Тома его предмет, он его вынимает и…



— Все равно — японское качество!

– Нет, там-то как они ухитряются! Где ж там лечь?

Дик открыл дверь на стороне водителя и проворно отскочил. Но водопад все равно замочил его ботинки и штаны. Дик зачертыхался и затопал ногами.

За водительским сиденьем на полу я увидел знакомый чемоданчик — прокурорский кейс. Такие я часто видел у судейских.

– На столе, – сказала она. – Ты что, никогда не пробовал?

Я заглянул внутрь — куча разноцветных папок с документами.

Сильно подпорчены водой.

– Вот как только они выйдут, попробую.

Глава одиннадцатая

Дик из-за моего плеча сказал:

– Только не со мной, не надейся. Мне нужен большой номер в отеле. Я люблю как следует покрутиться.

— Чиф, ты лучше сразу погляди, что это за папки.



– В том каноэ в колледже ты не очень-то крутилась, – напомнил я.

Я Дика знаю. Когда он обращается ко мне «Бен» — это значит «будь спок, я сам сделаю». Когда он величает меня «Чифом» — значит, «уж ты сам это сделай, мое дело подчиненное».

– Тогда я была дурочка, – со смехом сказала Вирджиния. – Еще ничего не умела. А хочешь знать секрет? – Она поманила меня поближе. – Поди-ка сюда, я уткнусь в тебя коленками и тихонько шепну.



Я раскрыл самую толстую папку. На обложке стоял гриф «Отдел спецрасследований». Заголовок: «Обвиняемый Джеральд Макниз». Внутри алфавитный указатель — множество имен. Мне бросилось в глаза: «Харолд Брекстон. Джун Верис» Рядом пометка: «Дата процесса: 6.10».

Держа в руке чистый листок, я подошел к ее столу и принялся перебирать лежащие там папки, словно искал что-то нужное. Едва я подошел, Вирджиния обхватила мою ногу коленками и стала тереться ими об меня, а сама глядела понимающе и улыбалась чуть насмешливо.

Прошло несколько часов, а Гейб все еще размышлял над тем, что сказал Виктор. Мысли его путались.

Я открыл соответствующий файл. К моему огорчению, почти все было нечитабельно. Чернила расплылись, слова превратились в синие или черные пятна. Документы, записки — словом, весь ворох бумаг, связанный с предварительным производством по делу. Там и сям прочитывались несколько слов, шапка адреса, подпись — Данцигер. В одном месте я увидел слова «Эхо-парк, героин». В другом, на записке-памятке, стояло «Позвонить Гиттенсу касательно: где Рей Ратлефф?». На внутренней стороне обложки хорошо различимая схемка строения преступной организации:

– Что за секрет? – спросил я.

Ему хотелось верить, что он преуспел бы и в том случае, если бы Дебби не бросила его.



– Сделай вид, будто работаешь.



Но проверить это невозможно.

– А я работаю. Что за секрет?

Несколько стрелок указывали от Макниз на Вериса и Брекстона. Данцигер, видимо, именно этим путем хотел идти — добраться до вожаков.

Гейб вошел в кабину своего персонального лифта.

С порога архива на меня злобно уставилась миссис Йергер (она всегда оказывалась тут как тут в самые не подходящие минуты).

Ключ торчал в замке зажигания; на кольце рядом с ним был еще по меньшей мере десяток разных ключей. Сиденье водителя было отодвинуто далеко назад, до максимума. Это показалось мне странным: хоть Данцигер и был рослый мужчина, но столько места ему явно ни к чему. В луже на полу плавали кроссовки, размокший дорожный атлас и небольшой чемоданчик.

По крайней мере один вывод он сделал, несмотря на попытки утопить разум в шотландском виски, — разрыв отношений с Грейс и расторжение их «соглашения» принесли ему большое облегчение. Как, черт побери, он мог жениться на одной женщине, неотступно думая о другой? Он не называл это чувство влюбленностью, но Дебби была у него в крови.

Меня тянуло к Вирджинии, как магнитом, но какая же я ей пара, ей уже двадцать один, а мне всего семнадцать, вот быть бы мне взрослым, как Том, тогда бы я лучше знал, как с ней обращаться.

Створки лифта раздвинулись, Гейб вошел в свои апартаменты и огляделся. В приглушенном свете ламп он заметил Дебби, которая, устав от переживаний, заснула прямо в большом, обитом красной кожей кресле возле незажженного камина. Она свернулась калачиком, примостив голову на подлокотнике, светлые волосы в беспорядке падали ей на лицо.

Дик проверил номер машины по компьютеру. Она была зарегистрирована на имя Роберта М. Данцигера из Уэст-Роксбери, штат Массачусетс. Заодно Дик просмотрел и данные на Харолда Брекстона: под следствием по обвинению в нападении с целью убийства (от пяти до семи лет по законам штата); в прошлом — снятое обвинение в преднамеренном убийстве. По другим именам членов шайки никакой информации. Разумеется, банк данных, доступный дорожным полицейским, не отличается ни полнотой, ни достоверностью. Придется мне лично съездить в Бостон, чтобы собрать необходимую информацию про этих типов.

– Мы с Леном Льюисом каждый четверг встречаемся после работы и вместе ужинаем и выпиваем, – сказала она. – Он хочет просить у жены развод, но я ему не велю. Он говорит, его никогда в жизни никто не целовал так, как я.

У него сжалось сердце. Хоть Гейб и не хотел признаться в этом, но уже чувствовал — ему придется отпустить ее. Ради них обоих. Ей нужно вернуться обратно, а ему — чтобы она оказалась вдали от него. Им лучше забыть все то, что произошло здесь за последнюю неделю.

На бампере «хонды» было два стикера. Один — предвыборный: «Голосуйте за окружного прокурора Эндрю Лауэри!»

Слова ее опять меня поразили и взволновали. Меня всегда восхищали ее приключения с другими мужчинами. (Она часто появлялась в легких шелковых блузках, и тогда меня так и подмывало положить руки ей на плечи и нежно ее погладить. Когда же она приходила в свитере, мне хотелось сунуть руки под свитер и потискать ее.)

Он подошел ближе, ступая почти беззвучно, и наклонился к Дебби.

Другой — с символом бостонской ассоциации патрульных полицейских: «Я поддерживаю бостонскую полицию».

– Ты с ним спишь? – Я всегда был жаден до подробностей.

Зря я затеял эту игру.

– Он боится. Он всю жизнь женат и никогда никого не трогал, кроме жены. Мне его жалко. Даже не знаю, что ему скажу, когда наконец доведу его и он решится меня попросить. Он мне нравится. Но я не знаю, соглашусь ли.

Конечно же, мне следовало немедленно доложить о находке руководителям следствия. Передать им и машину, и документы. Передать тем, кто официально ведет следствие. Но я решил не торопиться. В последние двадцать четыре часа я много думал о словах отца. Я успел проникнуться его приказом не сдаваться. Хрен они мимо меня пройдут! Я был убежден в своей правоте. Мой долг — разобраться в этом деле. Мой долг — идти до конца.

Снаружи гулял ветер, и белые шторы на окнах трепетали, словно призраки хотели, но не решались войти в комнату. Резко пахнуло сыростью, и Гейб сделал шаг к окнам, чтобы затворить их прежде, чем начнется ливень.

Мне Лен Льюис тоже нравился. И я уверен – никто никогда не целовал его так, как Вирджиния: на Рождественском вечере в Компании я видел его жену – маленькую, бесформенную, молчаливую и такую же старую и кроткую, как он сам, только морщин и седых волос еще больше. По правде сказать, меня тоже никто никогда не целовал так, как Вирджиния, и не трогал, и не поглаживал, как она, всякий раз, когда мы оказывались в хранилище или на лестничной площадке между этажами. Мне требовалось от нее все больше и больше, и я никогда не получал всего, что хотел. Ей не нравилось, чтоб я ее ласкал, ей нравилось самой ласкать меня. В рабочие дни мы по несколько раз встречались на лестнице и на считанные секунды неистово вцеплялись друг в друга, и целовались и обнимались, но всякий раз ей слышались чьи-то шаги и она стремглав неслась прочь; а иногда мы на три, четыре, пять минут запирались в хранилище, но потом она вдруг бледнела и в страшной тревоге вырывалась и исчезала.

— Что происходит? — услышал он за спиной сонный голос Дебби.

— Скоро будет дождь, — сказал мужчина, оборачиваясь.

Я не сердился на нее, когда она убегала от меня, не чувствовал себя ни обманутым, ни обиженным; я считал – мне крупно повезло, что я вообще что-то получал. (И мне бывало жаль ее, что она так пугается. И хотелось как-то ей помочь.) Однажды она рассказала мне (нет, не однажды – ведь я часто заговаривал об этом, чтобы снова про это услыхать), что, когда она была на первом курсе в колледже (она два года училась в университете, а потом летом отец покончил с собой, и она уже не вернулась туда), знаменитый защитник университетской футбольной команды трахнул ее прямо в плывущем каноэ. Я ей не верил. (Сдается мне, я тогда вообще не верил, будто мальчишка вроде меня может все это проделать, не верил, хотя видел рисунки и фотографии и слышал немало непристойных шуток и рассказов.) Она все просила меня подыскать комнату. А я не знал, с чего начать. Я спросил Тома, как снять номер в гостинице, и он мне объяснил, но я все равно не знал, как к этому приступиться. Мне казалось, едва я стану записывать себя и Вирджинию в книгу, портье прямо тут же в холле меня отколотит. Да и денег у меня таких не было. Я ж был всего-навсего конторщик. (Не знал даже, как повести ее ужинать.)

Она встала с кресла, ее черты хранили мягкость, неопределенность и словно бы размытость, которая бывает у людей, только что вставших с постели. Гейбу тут же захотелось, чтоб она оказалась в постели — вместе с ним. Прямо сейчас. Не имело значения, сколько раз он уже имел близость с ней, сколько раз прикасался к ней. В одно ослепительное мгновение ему открылось, что он будет хотеть ее всегда.  

10

Я ни разу не был с ней по-настоящему (ни разу не повалил ее) и жалею об этом. Мы с Томом вместе ушли из той Компании, и я ни разу больше туда не заходил, ни разу не виделся с ней и не разговаривал. Я пытался. Жалею, что не вышло. Мне ее недостает. Я люблю ее. Хочу ее вернуть. Я отчетливо вспоминаю ее теперь, когда пытаюсь вспомнить все важное, что случалось со мной в жизни. Нередко думаю о ней, сидя за письменным столом у себя на службе, когда нет работы, которой мне хотелось бы заняться. Нередко думаю о ней и вечерами, когда остаюсь дома с женой, с детьми, с прислугой и с нянькой и мне нечем заняться, и, скорчившись в кресле у себя в гостиной или в кабинете, я, точно голодающий горбун, по привычке грызу ногти и с надеждой жду, не произойдет ли что-нибудь новенькое, что не даст мне уснуть, пока не придет время ложиться. Мне нравилось, что она небольшого роста и полненькая (где ни тронь, есть за что подержаться). Помню, какая чистая, блестящая и гладкая была у нее кожа; когда она смеялась, на щеках ясней обозначались ямочки. Смеялась и улыбалась она без конца. Мне недостает ее веселости. Теперь-то я уже знал бы, как с ней обращаться. Подвернулся бы только случай. И тут я спускаюсь на землю: вспоминаю, что она была бы на четыре года старше меня теперешнего – небольшого роста, располневшая, и, вероятно, унылая, и, может быть, болтливая зануда, совсем не та девушка, по которой я томлюсь. (Той, прежней, уже не существует.) И тут я вспоминаю, что ее уже нет в живых.

Вот поэтому Дебби и надо уехать. 

Домик Джона Келли прятался за деревьями в леске на берегу озерца Себаго.

(Она тоже покончила с собой, как ее отец. Я пытался дозвониться ей на службу, когда вернулся из-за моря. И снова пытался ей дозвониться через несколько лет после женитьбы. Мне уже тогда ее недоставало. Ее там не было. И делами о причинении ущерба собственности тоже занимался кто-то другой. Я разговаривал с хромым человеком по имени Бен Зак, который занимался делами о телесных повреждениях.

— Уложи вещи, — сказал он, засовывая руки в карманы. — Тебе пора.

Строение из некрашеных кедровых досок было так хорошо закамуфлировано в чаще, что только белая «тойота» во дворе да белая спутниковая тарелка выдавали его местоположение.

– Вирджиния Маркович? – сказал он. – Ох, нет. Она полтора года назад покончила с собой. Она здесь больше не служит. А вы разве не знали?)

— Что? — Она широко распахнула глаза.

Жилище Джона Келли меня несколько разочаровало. Настоящая отшельническая нора. Это не соответствовало героическому образу, который уже сложился в моей голове. Я ожидал домища со всеми прибамбасами. А тут — такая скромность, желание спрятаться, удалиться от мира.

Именно после войны, по-моему, и пошел у меня всерьез этот внутренний разброд.

— Тебе. Пора. Ехать.

С кейсом Данцигера в руке я направился к домику. Сперва я попытался заглянуть в дом через торцовое окно. Но сквозь пыль и цветень ничего не просматривалось. Я направился к двери. Тут сам Келли с газетой, свернутой в трубку, вышел мне навстречу.



— А, шериф Трумэн, — сказал он.

— Когда?

К тому времени благодаря дешевому автомобилю, «форду» – детищу промышленной революции, мы выросли в третью в мире компанию по страхованию автомобилей от несчастных случаев, и делами о телесных повреждениях (ТП) занималась замужняя крашеная блондинка, вульгарная и резкая, а делами о причинении ущерба собственности (УС) – кокетливая, черноволосая, очень близорукая девушка в очках с толстыми стеклами, и все мы, кроме бедняги Лена Льюиса, одержимого и защищенного юношескими мечтами о романтической любви, которым вовек не дано сбыться, погрязли в распутстве. (Теперь-то его наверняка уже нет в живых. Ему только и выпало на долю, что те поцелуи Вирджинии.) В той Компании все у всех было изрядно запутано (и забавно, и печально), но я почти до самого конца ни о чем понятия не имел, а едва начал разбираться, вмешалась сама судьба, она появилась на сцене под маской миссис Йергер, новой заведующей архивом, и через несколько недель спугнула меня оттуда. Там было в ту пору столько поразительных секретов, и, казалось, они известны всем, кроме меня. Теперь же, что бы я о ком ни узнал, думаю, уже ничто на свете не может по-настоящему ошеломить меня или всерьез разочаровать. Разве что внезапная смерть еще потрясает меня, особенно если она сразила того, кто всегда отличался крепким здоровьем. (Как мой брат.)

— Разрешите вам кое-что показать, мистер Келли.

— Сейчас. Завтра. Неважно.

— Валяй, если что-то интересное.

— Вот так просто? — Она обошла кресло и подошла ближе к Гейбу, остановилась в нескольких шагах от него. 

Узнав про Тома и Мэри Дженкс, я стал настойчивей приставать к Вирджинии; толку от этого было чуть. (Наверно, я даже не знал тогда, чего, собственно, от нее хочу.) Самое забавное, что обе эти женщины (девушки?) – женщины и девушки – желали сами командовать всем и вся. Я вел себя с Вирджинией куда свободнее, чем Мэри Дженкс позволяла Тому, а добился куда меньше. Я в любую минуту мог подойти к ее столу под большими стенными часами и завести самый непристойный разговор или попросить встретиться со мной на лестничной площадке пли в хранилище – и почти всегда она соглашалась, а иной раз улыбнется своей озорной улыбкой и сама предложит встретиться. Но вот на стол она нипочем не соглашалась, хотя по-прежнему искушала и позволяла заходить довольно далеко… а потом вырывалась и убегала. (Отчего? Что так ее пугало, когда она оказывалась со мной, ведь со многими юнцами старше меня и с мужчинами, с которыми она, по ее словам, доходила до конца, она не пугалась.) Я думаю, у нас с Вирджинией все удалось бы, попади мы вдвоем в какую-нибудь квартирку или в номер гостиницы и если бы никуда не надо было спешить, – отлично бы удалось. (И что из того?) Она научила бы меня не торопиться. Если бы я и правда не торопился, она бы, наверно, не испугалась; а если б на нее не напал страх, она бы позволила мне сделать с ней все и показала бы, как это делается.

Я протянул ему мокрый кейс:

Не слишком большое расстояние. Но с тем же успехом нас могли разделять тысячи километров.

Ну и что из того?

— Бумаги Данцигера.

— Теперь ты недовольна тем, что можешь уехать? — Мужчина заставил себя рассмеяться. — Несколько часов назад ты требовала, чтоб тебя отпустили.

— О-о!

Рано или поздно этому пришел бы конец, как уже пришел конец Вирджинии, как приходит конец мне. (Она загнулась, так ее растак.) С ее делом покончено, вот только оно еще не списано в архив. Не соверши она самоубийства, она была бы сейчас старше меня и, возможно, несносна; была бы тучная, морщинистая, маялась бы запорами, камнями в желчном пузыре, климаксом, отложениями солей на косточке ноги, и, скорее всего, я и смотреть бы на нее не хотел. Всему в жизни приходит конец. (Иначе она была бы уж совсем невыносима.)

— И ты ответил — это невозможно, ведь воровку все еще разыскивают.

— Хотите взглянуть?



— Я солгал.

— Нет.

Но память остается (правда, ненадолго. Ха-ха).

— Что?!

— Вы серьезно?

Воспоминания о Вирджинии могли увянуть, но они не похоронены; помню, заметив, что меня тянет и к Мэри Дженкс, она подбивала меня приударить и за этой красоткой тоже. С той минуты, как я узнал про Мэри и Тома и про стол в хранилище, она не шла у меня из головы. (За этим столом я обычно раза три в неделю съедал свой завтрак и читал спортивные страницы в нью-йоркской «Дейли ньюс» и «Миррор».) Я хотел и ее тоже. И не знал, как к ней подступиться.

— У меня подозрение, Бен Трумэн, что ты намерен втянуть меня в это дело. А я в него втягиваться не хочу.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги и молча протянул ей. Быстро развернув, Дебби пробежала его глазами. Гейб наблюдал за ней, и когда она подняла голову и посмотрела на него ледяными глазами, он ответил ей таким же взглядом.

– Трахни ее, – подбивала меня Вирджиния. – Поди схвати ее.

— Нет, я просто…

– Как?

— Ты знал, — сказала она. — Ты давно знал, что воровку поймали. — Она перевела дыхание и закончила: — Ты вообще собирался сказать мне об этом?

— Кстати, откуда у тебя этот кейс?

– Повали.

Гейб пожал плечами.

– Спятила.

— Ну я же сказал сейчас.

— Мы нашли машину Данцигера. Ее затопили в озере. Там и были его документы.

– Полапай ее.

— Да что с тобой такое? — воскликнула Дебби и, быстро скомкав бумагу, бросила в него. Ударив ему в грудь, бумажный шарик с сухим шелестом упал на пол.

— И ты теперь таскаешь их с собой и показываешь всем встречным-поперечным? Ну ты даешь! Надеюсь, ты не копался в бумагах?

– С ума сошла.

В ее глазах было нечто большее, чем просто гнев. Там были боль и негодование.

Я хмыкнул.

Я только и отважился не спускать глаз с Тома: что же он делает, чтобы заполучить ее? А он не делал ровным счетом ничего. Разрабатывал свой новый почерк. (У него хватало ума выжидать и не соваться к ней самому.) Бывало, сидит со мной целыми днями, и преспокойно разрабатывает почерк, и тактично и терпеливо ждет, когда Мэри Дженкс призовет его к себе в кабинет – по телефону, звонком или через кого-нибудь из конторщиков (хоть через меня).

— Я не хотел тебя отпускать.

Келли с расстроенным видом почесал нижнюю челюсть. Словно отец, чей сын только что попался на том, что без спроса взял ключи от машины.

– Вы сейчас не заняты? – спросит она.

— Почему? — Дебби уже не кричала, а шептала. — Хотя бы это ты можешь мне объяснить? Почему?

— Я знаю, в каком направлении вести расследование. У меня есть зацепка.

– Нет, – ответит он.

— Ответ тебе известен.

– Достаньте ключ, – распорядится она.

— Ладно, — кивнула она, — ты хотел меня наказать. Тогда почему отпускаешь сейчас?

— У него есть зацепка!.. Позволь мне дать тебе совет, Бен Трумэн. Возвращайся быстренько в свой Версай…

И пошли оба вниз, в хранилище (где в картотеках и на полках истлевают документы и папки, заведенные на жертв автомобильных аварий).

А почему ты такая красивая? Почему у тебя такой нежный голос, зачем так блестят глаза? Зачем я вспоминаю, как хорошо нам было вместе?

— Версаль, — поправил я его.

Мужчина пожал плечами.

Мы с Вирджинией следили за их приходами и уходами. Такой добыче любой счастливчик позавидует (и стать ее добычей тоже завидно), хотя Вирджиния нравилась мне больше (да и Тому, в сущности). Эта дылда двадцати восьми лет от роду, мужняя жена, крашеная блондинка из отдела Телесных повреждений, злоязычная, но доброжелательная, заботливо присматривала за несчастным коротышкой Леном Льюисом (он страдал болезнью почек и связанными с ней другими опасными заболеваниями и, по всей видимости, отнюдь не хотел разводиться со своей несчастной, старой коротышкой женой, на которой был женат всю жизнь и которую, вероятно, все еще любил) и как могла старалась облегчить ему работу; она казалась раза в два крупнее Вирджинии, а женские ее прелести раза в четыре, а то и в восемь. Замужем она была за счетоводом с больным сердцем (вероятно, она же и подрывала ему здоровье) и всякий раз, как ей приходила охота, она властно, совсем так же, как вызывала к себе в кабинет и велела разыскать что-нибудь в архиве, отдавала Тому команду, уволакивала его в хранилище или после службы в квартиру своей разведенной подруги – и задавала ему совсем другую работенку.

— Какая разница? Ты хочешь уехать. Я хочу, чтоб ты уехала. Мы наконец достигли согласия.

— Ну да, вали прямо в свой Версаль, позвони в прокуратуру и доложи по всей форме, что ты обнаружил машину Данцигера и его кейс. Пусть пришлют ребят все это забрать.

(Когда она вызывала Тома, он обычно не знал, что именно от него потребуется, но готов был ко всему.)

— Что заставило тебя вдруг перемениться?

— И вам не любопытно, что именно мы нашли?

Сам он позволял себе самое большее прийти к ней в кабинет якобы в поисках какой-нибудь папки. Она отлично знала, чего он тут ищет. Иной раз она хмурилась, и он тотчас уходил, якобы поглощенный поисками все того же старого дела. В других случаях она вела себя именно так, как он рассчитывал, ехидно улыбалась и требовательно вопрошала:

— Господи, да ты вцепилась в меня, как питбуль в кость.

– Тебе здесь что-то понадобилось?

— Это не ответ.

— Спасибо, я могу потерпеть. Прочитаю о результатах в газете.

– Да.

— Тебе нужен ответ? Хорошо. Игра окончена. Я с тобой разобрался и хочу, чтоб ты уехала.

– Доставай ключ.

— Я уже копался в бумагах. Если я и мог причинить какой-нибудь вред, то дело уже сделано.

— Значит, король сказал свое слово.

И они снова спускались в хранилище.

Келли с упреком покачал головой:

— Примерно так.

– Я даже не знаю, нравлюсь ли ей, – равнодушно признался мне однажды Том, куда больше чувства он вкладывал в прописные «Р» и «Ф», которые в эту минуту старательно выводил на бумаге. – А вот заниматься со мной этим самым ей определенно нравится.

— Я думал, это не твое расследование.

И я невольно подумал: а может, ей и со мной понравится заниматься этим самым.

— Не мое. Но дело мое!

— Прекрасно. — Дебби обхватила себя руками. — Стало быть, ты поразвлекся, держа меня тут взаперти для своего удовольствия, пока мой бизнес разваливался...

— Хочешь в детектива поиграть?

Ну и я попытался ее соблазнить. Но не сумел. Попытался увести ее у него, не совсем увести, а просто, если удастся, получить свою законную долю этого пряного, пахнущего мускусом, вечно одержимого желанием, неотразимого, поразительно неутомимого и чувственного белокурого замужнего викинга (на самом деле она была всего-навсего долговязая громадина, брюнетка с очень пористой кожей, наполовину шотландка – наполовину ирландка, родом из Буффало). И ничего я у нее не добился. Вирджиния неутомимо подхлестывала меня чудовищными советами.

— Ты нисколько не изменилась, знаешь об этом?

— Нет, я просто заинтересованный наблюдатель.

– Поди трахни ее, – подбивала она. – Ей сейчас до смерти хочется. Простым глазом видно. Шагай прямо к ней в кабинет и действуй.

— О чем ты?

— И что же ты теперь в качестве «заинтересованного наблюдателя» намерен предпринять?

– Как?

— Поеду в Бостон!

— О тебе. О твоем драгоценном бизнесе. О том, как ты вела себя с моим шефом безопасности. — Гейб улыбнулся, но улыбка напоминала гримасу. — Ты приехала сюда, зная, что это место принадлежит мне.

– Это пойдет тебе на пользу.

— Наблюдать? — не без яда в голосе спросил Келли.

– Как?

— Да как тебе такое в голову пришло? — Дебби глядела на него так, словно у него выросла вторая голова.

— Да, я хочу быть в курсе. Хочу собрать нужную информацию. Убийство произошло в моем городе. Я несу очевидную ответственность.

– Скажи ей.

Келли вдруг по-отечески добро улыбнулся, вздохнул и распахнул передо мной дверь.

– Что сказать?

— Твой бизнес был на грани краха, когда ты приехала, так ведь? — теперь Гейб был почти уверен — все подстроено. Она все заранее спланировала. — Черт, поэтому ты и приехала. Хотела меня использовать.

— Ладно, сынок, заходи. Поговорим.

– Чего тебе от нее надо. Говори как есть. Это верней всего.

— Я — что?

– Ну ясно.

– Потискай ее. Запусти руку под блузку…

— А зачем еще? — Он не ждал ответа. Чувство вины совершенно испарилось. Мужчина запустил обе руки в волосы. — Ты решила обналичить прошлое, чтобы спасти будущее. Просто мне удалось использовать тебя прежде, чем ты использовала меня.

– Она меня убьет.

— Ты спятил? Я даже не знала, что ты здесь, И уж конечно, не знала, что у меня возникнут проблемы с бизнесом. Я не...

– И не подумает. Смотри, мистера Льюиса сейчас там нет. Иди прямо сейчас и скажи, ты, мол, не прочь, был бы рад войти в нее.

— И ты думаешь, я поверю тебе?

– Она упрячет меня в сумасшедший дом.

– Она в тебя влюбится. Совсем голову потеряет.

— Я о чем-нибудь просила тебя, кроме как дать мне уехать?

– Она разобьет мне башку. И засадит за решетку.

Но Гейб не хотел слушать. Не хотел верить. Ему легче было считать, что Дебби преследовала свои собственные цели. Это казалось убедительным. Это звучало логично

– Ей против тебя не устоять. Ты красивей Томми. И забавней. У тебя волосы славно вьются.

— Ты не можешь всерьез говорить так.

– Она скажет Лену Льюису или миссис Йергер и добьется, чтоб меня уволили.

— Да ну, — усмехнулся Гейб, — я говорю совершенно серьезно.

— Значит, я еще большая идиотка, чем думала.

На ее лице отражались разочарование, сожаление и гнев. Глаза блестели от непрошеных слез, и Гейб был благодарен ей за то, что она их сдержала. Он не желал видеть, как она плачет. Не желал знать, что причинил ей боль. Не хотел жалеть еще о чем-то.

Он хотел всего лишь, чтоб все стало как раньше.

Как было до того, как она появилась здесь и заставила его задуматься над всеми этими «а если бы» и «как могло бы быть».

— Все кончено, Деб. Давай забудем обо всем.

— Хорошо. Но знаешь что, Гейб? — девушка говорила очень тихо, и голос ее почти не был слышен за шумом ветра за окном. — Мне жаль тебя.

— Ох, оставь, пожалуйста.

— Правда жаль. Ты получил то, чего хотел, — продолжала она и развела руками, словно охватывая его апартаменты, курорт, остров — все его «королевство». — Но ты ничего не видишь, кроме этого.

Внутри дом не был похож на жилище аскета-отшельника. Мебель на изогнутых ножках, масса изящных безделушек, вышитые подушки, цветастые покрывала к пестрые наволочки на диванных подушках. В оформлении чувствовалась женская рука, Очевидно, жена Келли еще много-много лет назад свила это семейное гнездышко, которое в наше время смотрится трогательно старомодно.

— И в чем же разница между нами?

Впрочем, следов присутствия самой жены я не заметил.

— В том, что я не собиралась использовать тебя. А ты использовал меня. — У нее задрожали губы, но ей героическим усилием удалось взять себя в руки. — Ты мне лгал. Ты заставил меня думать, что я под арестом. Ты держал меня здесь насильно. Затащил меня в постель и дал основания надеяться... — Она оборвала себя и повторила: — Ты меня использовал.

Характерный холостяцкий беспорядок.

Гейб шагнул к Дебби и невольно сжал руки в кулаки, чтоб не прикоснуться к ней — ему очень хотелось обнять ее.

Похоже, Келли жил теперь один — ничего не изменив в прежней обстановке. Я попытался составить внутренний портрет Келли по тому, что я увидел в его доме. По тому немногому, на чем угадывался мужской стиль. Но у меня ничего не получилось — уж очень мало информации. В гостиной почти не было картин. Я не увидел ни единой книги. Правда, имелась небольшая коллекция пластинок — в основном джазовые оркестры. Бинг Кросби, Синатра, Дин Мартин, Перри Комо, Луис Прима, Луи Армстронг.

— Мы использовали друг друга.

На комоде стояли две фотографии. Первая, порядком пожелтевшая, — портрет бледненькой мрачноватой девочки начального школьного возраста. Вторая, поновей — портрет женщины лет тридцати. Тоже с достаточно суровым выражением лица.

— Ваша дочь? — спросил я, показывая на фотографии.

— Тебе удобно так думать, — покачала она головой. — Но я бы никогда в жизни не стала просить тебя ни о чем, что касается моих дел. Послушай, я не собиралась говорить тебе, но все же скажу, ведь на этот раз ты уходишь от меня...

— Дочери. Справа Кэролайн, а это… — Келли взял старенький снимок с комода и провел им по своей рубашке на животе — пыль стереть, — а это Тереза. Она умерла.

— Мои соболезнования.

Дебби смотрела Гейбу в глаза, и он не мог отвести взгляда. Однако он продолжал твердить про себя: все это игра, Дебби приехала, чтобы использовать его, а теперь нервничает из-за того, что он ее опередил.

— Это случилось очень давно.