Еще один знак — и другой слуга забрал у Отнама череп, вымыл, высушил и натер благовониями.

— Теперь, когда с формальностями покончено, мы можем отдохнуть. — Макктууб показал на подушки, но гости сели только после него.

Макктууб поднял руку, и появился слуга с подносом из кованой меди, на котором стояла большая бутыль и бокалы из синего стекла, украшенного золотом.

Слуга наполнил бокалы, а Макктууб показал украшенным кольцом пальцем на блестящий череп.

— Мне очень хочется услышать подробности того, как к вам попал этот череп, — проговорил он и выжидающе посмотрел на Отнама.

Отнам и Мехммер стали по очереди рассказывать, как один из их лиммналов поймал Джени Серии, который пытался пробраться в лагерь.

— Вы говорите, это случилось под самым Агаширом?

— Да, капудаан, — подтвердила Мехммер.

Капудаан помрачнел и вдруг подпрыгнул на месте с такой силой, что чуть не перевернул медный поднос, который едва успел оттащить ловкий слуга, не опрокинув ни единого бокала и не пролив ни капли вина.

— Вы допросили шпиона?

Отнам кивнул.

— Мы старались как могли, капудаан.

Мехммер развела руками.

— Но ведь мы сами не шпионы и…

— И он не сказал ни слова, — докончил за нее Отнам.

— Все понятно. — Макктууб круто повернулся, и полы его длинной накидки закружились, как юла. — Появление Джени Серии в непосредственной близости от Агашира подтверждает полученные мной ранее предупреждения об усилившейся агрессивности наших соседей, — закончил он почти спокойным, уравновешенным тоном.

— Неужели нет никакой надежды, капудаан? — спросила Мехммер. — Неужели пять племен никогда не будут жить в мире, а мы будем бесконечно перерезать друг другу глотки?

— Однажды это так или иначе закончится, — ответил Макктууб, — но сейчас разведчики сообщают, что готовится война. И я то и дело слышу голоса моих предков, умоляющих защитить нашу землю от захватчиков.

Внезапно он замолчал, будто подумав о чем-то другом, резко обернулся и плюхнулся на подушки рядом с Рианой.

— Итак, среди нас чужестранка. Расскажите, откуда она взялась.

Риана собиралась ответить, однако краем глаза она успела заметить, как Мехммер поднесла палец к губам, а наблюдавший за ними Макктууб насмешливо улыбнулся.

Отнам точно и подробно рассказал о появлении Рианы, о странном поведении лиммнала Хакки и о том, как их подозрения развеялись после того, как пришелица предложила помочь новорожденной девочке.

— Несомненно, Джиин была бы мертва, если бы не вмешательство Рианы.

Макктууб надул одну щеку, потом другую — капудаан пребывал в глубокой задумчивости.

— Продавец ба\'ду спросил, что ты думаешь об Агашире. А я хочу спросить, что ты думаешь о моем дворце?

Риана ответила не сразу. Она уже поняла, что превыше всего Макктууб ценит откровенность.

— Мне показалось, что ваш дворец похож на яйцо, капудаан. Сначала идет скорлупа, которая, как жесткий монолит, защищает все остальное. За скорлупой — белок, обманчиво чистый, но настолько вязкий, что в нем застрянет любой из тех, кто смог пробраться за скорлупу. В самом центре лежит надежно защищенный желток, богатый питательными веществами, источник силы и постоянства.

Возникла пауза, и Риана поняла, что Макктууб сильно удивлен — его лицо казалось пустым.

Подняв глаза, он посмотрел не на девушку, а на Мехммер и Отнама.

— Возможно, вы принесли мне трофей, ценность которого не в состоянии осознать.

Они не ответили, потому что интуитивно чувствовали: Макктуубу их ответ не нужен.

Опустив глаза, Макктууб взглянул на ноги Рианы. Красные губы поджались.

— Что такое! В Агашире босиком ходить нельзя, — проговорил он. А заметив, что Риана держит в руках сапоги, покачал головой. — Такую обувь в моем дворце не носят. — Макктууб поднял руку, и появился слуга с парой темно-бордовых сандалий.

Встав на колени, он обул сначала правую ногу Рианы, а потом — левую. Риана раскрыла рот от изумления. Отнам был прав — сандалии оказались очень удобными.

Макктууб наклонил голову.

— Тебе нравятся сандалии?

— Да, капудаан, очень нравятся.

— Хорошо, значит, я тоже доволен.

Отнам и Мехммер поняли, что аудиенция закончена, отставили бокалы, которые тут же унес слуга, поднялись и пошли к воротам. Прикрыв глаза, Макктууб наблюдал за покорными придворными.

— Вы правильно сделали, — начал он лениво, — что принесли мне доказательство вероломства Джени Серии, которое можно показать народу. Прежде чем покинуть дворец, вы получите щедрую награду.

Они вновь двинулись к воротам, но Макктууб поднял руку.

— Стойте! Риана останется здесь.

— Как вам угодно, капудаан, — проговорила Мехммер, кланяясь. — Только скажите, когда нам за ней вернуться.

— Я же сказал, Риана останется здесь.

Брат и сестра быстро переглянулись.

— Тысяча извинений, капудаан, — начал Отнам, — я лично обещал Риане, что провожу ее в кашигген «Мрашрут». Она хочет быть представленной Перрнодт.

Лицо Макктууба потемнело настолько, что на него было страшно смотреть.

— Ты что, хочешь повторить ошибку своих родителей?

— Нет, капудаан, — поспешно ответил Отнам.

— Возможно, они станут тебе повиноваться, но я не стану! — Глаза Рианы вспыхнули. — Я пришла к коррушам не для того, чтобы попасть в плен!

По сигналу Макктууба в комнату ворвались вооруженные охранники, двое из которых шагнули к Отнаму и Мехммер. Раздался лязг металла, и над головами спутников девушки застыли ятаганы.

— Если будешь перечить мне, малышка, им перережут горло. Здесь и сейчас. Обоим сразу. — Заглянув Риане в глаза, Макктууб продолжал: — Слушай внимательно, малышка. В день смерти моего отца я убил троих братьев ради того, чтобы стать капудааном. Так что кровь не вызывает у меня отрицательных эмоций.

По его глазам Риана поняла, что вождь не врет. Она не могла позволить, чтобы Отнама и Мехммер убили из-за нее. Риана послушно подошла к Макктуубу. Хрипло рассмеявшись, он дал ей подзатыльник. Острая боль обожгла затылок. Лица Макктууба, Отнама и Мехммер поплыли перед глазами, начали двоиться и троиться.

Упав ничком на заваленный подушками пол, Риана потеряла сознание.

11

ХААН ДЖХАЛА

— Ты решила раствориться в воздухе, уйти неизвестно насколько! — Голос Элеаны звучит обвиняюще. — Не сказав мне ни слова о том, что случилось между нами.

— Ты спала, — спокойно отвечает Риана, хотя недостаточно спокойно для того, чтобы унять бешено бьющееся сердце. — Тебе нужно отдыхать, и я решила тебя не беспокоить.

— Лгунья! Обманщица! — Глаза Элеаны наполняются слезами. — Ты просто не хочешь отвечать на мои вопросы.

— Вопросы? — переспрашивает Риана. Они стоят у монастыря Теплого Течения за несколько минут до того, как она обернется в нейронное пальто Нита Сахора и переместится к коррушам. — Какие еще вопросы?

— Почему вдруг ты стала относиться ко мне как к прокаженной?

— Тебе кажется.

— Будто я тебя разочаровала. Чем я тебя оттолкнула?

— Ты не сделала ничего… — пытается ответить Риана. — Это просто невозможно.

— Твои ответы — сплошные загадки.

В голосе Элеаны такая грусть, что Риане становится не по себе. Однако она понимает, что с этим нужно смириться.

— Мне казалось, что я тебя знаю. Но ты отгородилась от меня.

На секунду Риана поддается эмоциям, слова признания уже вертятся на языке. И тут же она представляет, как ужаснется Элеана, узнав правду. Девушка больше не захочет ее видеть, а с этим Риана просто не сможет жить.

— Ничего не изменилось, — отвечает она, — мы по-прежнему друзья.

— Друзья не уходят среди ночи, даже не попрощавшись.

— Если тебе нужно только это, то давай попрощаемся.

Элеана бьет Риану по лицу, а затем, сильно побледнев, убегает по разбитой каменной дорожке.

— В Н\'Луууру все! — сквозь зубы бормочет Риана, нагоняет Элеану у дальнего конца западного храма и, взяв ее за локти, поворачивает к себе.

— Теперь ты меня ненавидишь, — плачет Элеана. — Как я могла ударить Дар Сала-ат? Умоляю, прости меня, пожалуйста.

— Не извиняйся, — с болью в сердце говорит Риана.

— Меня нужно наказать.

— За что?

Элеана качает головой, по лицу струятся слезы. Она вырывается и снова убегает.

— Иди! — кричит она. — Именно это ты должна сделать, я понимаю.

— Элеана…

— Нет, я правда все понимаю.

Риана открывает рот, чтобы все ей объяснить, и опять, взяв себя в руки, отворачивается.

— Что же происходит? — доносится до нее голос Элеаны. — Реккк умирает, госпожа Джийан обещала принять моего ребенка, она помогала мне выносить его, но, прости мой эгоизм, Миина, теперь ее нет… А через секунду уйдешь и ты, Риана!

«Вот в чем дело, — думает Риана. — Элеана считает, что ее все бросили». Впервые она чувствует ее страх перед рождением и воспитанием ребенка, который наполовину в\'орнн.

А потом, уже почти проснувшись, она вновь слышит голос Элеаны.

— Твой кинжал мне очень хорошо знаком. Несколько месяцев назад я подарила его Аннону. Откуда он у тебя?

Риане нужно быстро что-то придумать; она злится, что забыла спрятать его от Элеаны.

— Джийан дала мне его в день, когда мы с тобой познакомились. Ей захотелось, чтобы он хранился у меня. Ты не против?

— Нет, я… — Элеана неистово качает головой, и по щекам опять начинают литься слезы.

— Любимая, не надо плакать, — не выдержав, шепчет Риана, — ведь перед тобой Аннон. Разве ты не видишь его в моих глазах?

Но Элеана уже исчезла…

Сбрасывая остатки сна, горячей смеси событий недавнего прошлого и тайных желаний, Риана подняла голову и поняла, что смотрит на ширмы в виде искусно вырезанной деревянной решетки. Приглядевшись, она поняла, что центральное изображение решетки — фигуры мужчины и женщины, слившихся в сексуальном экстазе. Изображение было настолько детальным и правдоподобным, что Риана вздрогнула.

— Изумительно, не правда ли?

Она обернулась на звуки нежного мелодичного голоса. Рядом с ней на расшитых драгоценными камнями подушках сидела красивая молодая женщина.

Риана облизала губы — язык распух, во рту пересохло. Внезапно она вспомнила разговор с Макктуубом и как он, одурманив Риану наркотиками, оставил ее во дворце.

Она приложила руку к виску, а молодая красавица засмеялась.

— Ах, не беспокойся, иголка не оставила следа, — она странно, почти холодно улыбнулась, — как и обычно.

Оглядевшись по сторонам, Риана увидела, что пальто Нита Сахора исчезло.

— Тебе лучше с этим смириться, — ухмыльнувшись, проговорила красавица, — теперь у тебя ничего нет. И никогда не будет.

Красавицу звали Теззиг, она была невысокого роста, смуглая, с темными, как у Мехммер, волосами и светлыми, миндалевидными, слегка раскосыми глазами. Высокие скулы и пухлые губы делали ее похожей на изображенную на решетке женщину. В отличие от Мехммер длинные волосы Теззиг водопадом текли на спину, сильно блестя от ароматического масла. У самых концов они были перехвачены золотой заколкой с изображением той же печати, что и на украшении в ее левой ноздре.

Увидев, что странная печать привлекла внимание Рианы, Теззиг пустилась в объяснения.

— Это символ фулкаана и знак Макктууба. — Красавица наклонила голову. — Ты хоть знаешь, кто такой фулкаан, чужестранка? Нет? — Снова странная холодная улыбка. — Это легендарная птица, которая сидела на плече Джихарра и была его личным посланником. — Теззиг презрительно скривилась. — Ах, я забыта, что ты, чужестранка, не знаешь, кто такой Джихарр.

— Джихарр — пророк Гази Канов, — ответила Риана, — правильно?

— Он спустился к коррушам с Дьенн Марра, сирота, ищущий приюта, — рассказывала Теззиг.

— И сначала его, как и меня, приняли с недоверием.

Теззиг презрительно фыркнула.

— Сравнив себя с великим пророком, ты навлечешь на свою голову кучу неприятностей.

— Приму это к сведению, — проговорила Риана.

Недобрая ухмылка скривила губы Теззиг.

— Если тебе интересно, то он жил в деревне Им-Тэра, где с помощью чудесного умения вести переговоры помогал помириться сначала отдельным коррушам, потом семьям, а затем и целым племенам.

— Джихарр объединил пять племен, верно?

— При Джихарре племена объединяла вера, а не кровь.

— А теперь племена постоянно воюют.

— После смерти пророка объединявшая нас вера раскололась. Жрецы не могут договориться, как следует толковать слова Джихарра. — Глаза Теззиг сузились и снова стали злыми. — Но ты пришла сюда не на урок истории. Ты хоть понимаешь, куда попала, чужестранка? Нет? Ты в хаанджхале капудаана, шелковом сердце дворца, царстве желаний и наслаждений. — Теззиг криво улыбнулась. — Знаешь, зачем ты здесь? Нет? — Она медленно раздвинула прекрасные длинные ноги. — Видишь, какую прозрачную одежду я ношу? Сквозь нее просвечивает плоть. Иногда я кажусь почти голой, а иногда — скромно одетой старухой, чары которой давно потускнели от времени.

Длинные тонкие пальцы Теззиг порхали по воздуху.

— В хаанджхале много красивых женщин, и все, кроме тебя, чужестранка, давно знают, как следует ублажать Макктууба по ночам.

— Вы просто лооорм, дешевые шлюхи.

Глаза Теззиг вспыхнули.

— Мы — аджан! — гордо проговорила она. — Мы живем для того, чтобы угождать капудаану, и выполняем то, что он потребует, с величайшим искусством. Поэтому мы мало чем отличаемся от тех, кто воюет, шпионит, сеет и пашет для него…

— То, что вы делаете, — постыдно.

Злоба тут же исказила миловидное лицо Теззиг.

— Вот еще одна причина презирать тебя, чужестранка, — за то, что ты принесла свой стыд как вонючие отбросы в наше святилище.

— Если ты так сильно меня ненавидишь, — спросила Риана, — зачем тогда со мной разговариваешь?

— У меня нет выбора, — выпалила Теззиг. — Как первая аджан Макктууба я обязана научить тебя его любимым ночным утехам.

Риана почувствовала, как в животе образовался комок.

— Не хочешь ли ты сказать, что капудаан… что Макктууб хочет…

— В любое отверстие.

Чувствовалось, что ужас и оцепенение Рианы доставляют Теззиг удовольствие.

— Что бы он ни задумал, — тихо проговорила Риана, — я не стану подчиняться.

— Еще как станешь. — Явно наслаждаясь собой, Теззиг схватила лежащее рядом зеркало. — Кстати, ты уже начала подчиняться.

Она поднесла зеркало к лицу Рианы, которая в ужасе задохнулась.

— Бот видишь! — язвительно проговорила Теззиг.

Риана осторожно потрогала золотой гвоздик с эмблемой фулкаана, вставленный в ее левую ноздрю. В зеркале отразилось ухмыляющееся лицо Теззиг.

— Что, до твоей тупой головы наконец-то доходит правда? Да, кажется, доходит. — Длинный ярко-зеленый ноготь Теззиг лег на ободок зеркала, а потом постучал по центру. — Вот где истина. Ну, что отражается в зеркале? Я скажу тебе, чужестранка. Это твое будущее.

* * *

Улица Предчувствий пересекала Аксис Тэр с востока на запад и была почти такой же широкой, как проспект. Поэтому в домах на северной стороне было очень светло даже зимой и осенью. Из-за этого Маретэн и арендовала мастерскую именно на улице Предчувствий. Ведь она была художницей и без света просто не могла работать.

Рано утром, когда заря еще только занималась, Сорннн наблюдал за стоящей у мольберта Маретэн. Мольберт поставили в самом центре залитой солнцем мастерской. Сорннну это огромное хитроумное сооружение, перепачканное краской и забрызганное растворителем, чем-то напоминало висячий мост в самом начале строительства. Мост не зря пришел ему на ум. Сорннну казалось, что именно мольберт, а не полотна или краски, вдохновляет Маретэн. По ее словам, именно здесь, в мастерской, был ее настоящий дом, где жили и душа, и сердце.

Между тем Маретэн немного склонила голову, чтобы лучше рассмотреть свою модель — старую сгорбившуюся тускугггун, излучавшую гордость и чувство собственного достоинства, несмотря на то, что ей приходилось опираться на резную деревянную трость. Рядом, на перемазанном красками столике, стояли заварочный чайник и чашка с розовым чаем.

— Ты уверена, что все в порядке? — спросила Маретэн, не прекращая работы. — Ты не устала, Теттси?

Так Маретэн звала свою бабушку Нейори — домашним детским прозвищем, напоминавшим о беззаботном веселье, ласках и маленьких подарках, о том лучшем, что Маретэн вынесла из детства.

— Я чувствую себя прекрасно, дорогая, — заверила художницу Теттси, пытаясь взглянуть на будущую картину, — как молодая мать с новорожденной дочкой.

Маретэн рассмеялась так чисто и звонко, что у Сорннна защемило сердце. С той памятной ночи, когда они занимались любовью, прим-агенту постоянно хотелось рассказать ей все. Он чувствовал, как оттаивает душа, ощущал не просто желание излить душу, а готовность делить с Маретэн все до самой смерти. Но в конце концов его постоянно что-то удерживало — то ли врожденная осторожность, то ли отсутствие ясного доказательства, что он в ней не ошибся. Сорннну было нелегко раскрывать личные тайны, в этом он очень походил на отца.

— Помнишь, — спросила Маретэн у Теттси, — как мы ходили на лесной пруд?

— Да, то лето было особенно жарким, — проговорила Теттси, делая глоток чаю. — Твой отец страшно бы разозлился, если б узнал, что я выводила тебя за городские стены.

— Однако тебя это не остановило.

— Да уж, не остановило, — хмыкнула Теттси. — Ненавижу запреты и условности.

Ее глаза затуманились, она припоминала подробности событий прошлого, которое было для нее дороже настоящего. Несмотря на возраст, Теттси держалась словно королева. Она прожила долгую жизнь и повидала и плохое, и хорошее. Она ценила прожитые годы и приобретенный жизненный опыт. Теттси была особенной, и так считала не только Маретэн.

Сменив кисть, Маретэн ловко наложила густой мазок — безукоризненная техника, отточенная талантом.

— Никто не мог заставить тебя отступить, Теттси. Ты не такая, как мать.

— Помнишь, как я брала тебя на загон чтавров? — Теттси явно не хотелось говорить о дочери.

— Конечно, помню, — улыбнулась Маретэн. — Ведь мы ходили почти каждую неделю — ты учила меня ездить верхом. Вот было здорово! Когда ты скакала галопом по полю, то казалась королевой — спина прямая, голова гордо поднята.

— В верховой езде самое главное — форма, не так ли? Думаю, это касается и всей жизни. — Теттси снова взяла чашечку со своим любимым чаем и быстро, но грациозно глотнула. — Мне вспоминается один день в конце года, примерно в это же время. Да, по-моему… — Прошлое было так близко, что Теттси казалось, будто она чувствует его дыхание. — Запах прелого гленнана и удобрений, хриплое дыхание чтавров. — Теттси глубоко вздохнула. — Погода была такой отвратительной, что мы развернулись и пошли домой.

— Я помню.

— В тот день ты впервые взяла в руки ионный пистолет.

— Мне было так весело! Казалось, когда я с тобой, то живу совершенно иной жизнью.

Теттси рассмеялась звонким смехом молодой девушки, совсем как Маретэн.

— Да уж, дорогая, ну и шуму ты наделала в тот день!

— Я попала в глаз квода! — Маретэн даже отложила кисть. — Три раза.

— Ну нет! Это я в него попала! У тебя получилось только с третьей попытки.

— Ах да… Однако после того я вообще не промахивалась.

— Ты оказалась прирожденным снайпером. Это благодаря таланту художника. Ты ведь сразу замечаешь все нюансы и детали. — Теттси поджала губы. — Помнишь того кхагггуна, что постоянно приходил в конюшню?..

— Да, он дал мне пистолет. Это был наш маленький секрет. Как здорово! — Маретэн смыла с кисти зеленую краску и опустила в индиго. — Мама за это навсегда бы упекла меня в хингатту.

— Я позаботилась, чтобы она ничего не узнала!

— Ну, в этом вся она, не правда ли? Когда я пожаловалась, что Курган не пустил Терреттта на церемонию Перевоплощения, мать притворилась, что ничего не знает.

Услышав о Терреттте, Теттси помрачнела.

— Как жаль, что твоя мать упорна в своем невежестве! — воскликнула она с не присущей ей горячностью. — Она настоящая консервативная тускугггун!

— Мой отец об этом позаботился.

Теттси как-то странно взглянула на Сорннна.

— Он делал то же, что и остальные мужчины.

Кисть Маретэн порхала по полотну.

— Когда я смогу увидеть портрет? — тихо спросила Теттси.

— На сегодня мы почти закончили. Ты хочешь присесть?

— Нет, не хочу. Это ведь портрет в полный рост, как я сама хотела.

Теттси волновалась, морщины ее казались еще глубже, она чем-то напоминала храм бога Энлиля, пустой и осыпающийся, хотя по-прежнему и внушающий благоговейный страх. В душе Сорннна ожили давно забытые детские воспоминания.

О своей матери Сорннн не мог сказать ничего хорошего. Как и у всех в\'орннов, в его семье доминировал отец, тем более что мать частенько отсутствовала в хингатте, где ей полагалось растить его. Жены в\'орннов из касты избранных после родов жили в хингатте — небольшом поселении, где тускугггун обитали вместе. Они занимались воспитанием детей и, если посчастливится, заводили какое-нибудь хобби: ткачество, живопись, скульптуру, музыку, изготовление оружия, чтобы скоротать вечерние часы. Мать Сорннна часто отсутствовала, и он в одиночку играл с фарисейским шаром, который мама подарила ему на шестой день рождения. В маленьком жестком шарике, вспоминал Сорннн, было три газа, обнаруженных на планете фарисеев. Газы были несовместимы и поэтому находились в постоянном движении. В результате химической реакции появлялись яркие вспышки разных цветов. А если держать шарик долго-долго у уха, то он начинал пульсировать, почти как сердца в\'орннов. Сорннн не вспоминал о шарике уже много лет. «Где же сейчас этот шарик? — подумал он. — Наверное, пропал, как и все остальные игрушки».

Сорннн очень любил этот шарик, но однажды произошло необъяснимое. Мама вернулась в хингатту так же внезапно, как и исчезла. По отношению к сыну она вела себя равнодушно, будто он разочаровал ее настолько, что мать не в силах простить. Что бы он ни сделал, невидимая пропасть между ними росла, и в один прекрасный день Сорннну надоело бороться за внимание матери. Она стала для него чужой. И сын начал тянуться к отцу, стараясь впитать все то, чему учил Хадиннн СаТррэн.

Когда несколько месяцев назад Хадиннн умер, мать приехала навестить Сорннна. Хотя она приехала совсем ненадолго, ей, возможно, вообще не следовало бы приезжать. На матери не было ни капли индиго — цвета траура, а неподалеку Сорннн заметил двухместный звездолет, за пультом управления которого восседал красивый молодой баскир. Он сидел, слегка ссутулившись, задрав ноги на титановую панель приборов и небрежно скрестив руки на груди.

Сорннну следовало сохранять спокойствие, но он не смог. Все, чему он научился у коррушей, моментально вылетело из головы. Его отец, в\'орнн, которого он безмерно почитал, скоропостижно скончался, и вот приехала его мать, всем видом выражающая презрение к покойному, да еще и в компании молодого любовника!.. Сорннн даже не помнил, что говорила мама, потому что в его душе что-то сломалось. И он так сильно ударил ее по лицу, что мать вскрикнула.

— Весь в отца, — прошептала она, прижимая руку к пылающей щеке. — Ну, это и неудивительно. — В ее голосе не было гнева, только неуловимая грусть.

На крик матери прибежал высокий стройный красавец-баскир и бросился на Сорннна. Однако мать схватила любовника за плечи и, прежде чем он смог вымолвить хоть слово, повела прочь, даже не оглянувшись на прощание. Загудев, их звездолет тут же исчез в небе.

— Что бы я без тебя делала? — спросила Маретэн бабушку.

— Спокойно жила бы в свое удовольствие, — сухо заметила Теттси.

Маретэн вымыла широкую, похожую на веер кисть. В мастерской стоял сильный запах краски.

— Как же ты выжила, Теттси? Неужели дедушка обращался с тобой иначе, чем отец с мамой?

— Думаешь, он не пытался обращаться со мной так же? Еще как пытался! Я нашла единственно возможный способ сопротивления — стала источником сведений о его врагах и бесценным союзником.

— Значит, вы не любили друг друга? — испуганно вскрикнула Маретэн.

— Без уважения любовь вообще невозможна, — пожала плечами Теттси. — Ты-то, как никто другой, должна это понимать.

Маретэн украдкой взглянула на Сорннна, который стоял молчаливый и мрачный.

— Ты же сказала, что стала его союзницей… — пролепетала она.

С самого начала Сорннну удалось найти с Теттси общий язык, что очень радовало Маретэн.

— Именно так. И все же твой дедушка очень скоро стал презирать то, чем я занималась. Потому что, когда я приходила к нему… когда я что-то предлагала, для него это стало олицетворением моей силы. А тускугггун не подобает быть сильной. Я же была не просто сильной, я умела этой силой пользоваться. Он стал меня уважать и презирать одновременно.

— Почему же ты не остановилась?

— Было слишком поздно! Я вошла во вкус и не могла жить так, как остальные тускугггун, униженные и подавляемые мужьями. Такой примитивный образ жизни оказался не по мне.

— Но как же дедушка, твой любимый дедушка?! — воскликнула Маретэн. — Ты сама говорила, что любила его.

— Да, пожалуй. — Теттси грустно улыбнулась. — Этой любовью я и пожертвовала… Это была цена, которую я заплатила за то, чтобы жить так, как подобает.

Маретэн подошла к мольберту.

— А дедушка?

— Что дедушка?

— Разве он не любил тебя?

— Когда-то любил. По крайней мере он так говорил. Все мужчины… — Теттси внезапно замолчала, а потом, быстро взглянув на Сорннна, улыбнулась. — Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более приятном.

— Нет, — упрямо возразила Маретэн, — мне нужно знать, что ты собиралась сказать.

— Ладно, раз тебе так хочется. — Пальцы Теттси сильнее сжали резную трость. — Я думаю, что мужчины не способны на романтическую любовь. Большинство вообще не знают, что это такое. А те, кто утверждает обратное, как, например, твой дедушка, — пожала плечами Теттси, — просто обманывают себя.

— Ты тоже так считаешь? — повернулась к Сорннну Маретэн.

Сорннн поднял руки.

— По-моему, разговор касается только вашей семьи.

— В которую ты собираешься войти, если меня не подводит интуиция, — очень спокойно проговорила Теттси.

— Бабушка! — в шоке закричала Маретэн.

Глаза Теттси словно впились в Сорннна.

— Поправь, если я ошибаюсь, Сорннн СаТррэн.

— По-моему, у меня нет другого выбора. — Он попытался обратить все в шутку.

— Для меня это очень важно, — не спуская с него глаз, проговорила Теттси.

— Ну что же, я очень рад.

Маретэн нравилось, что Сорннн считался с желаниями Теттси.

Прим-агент продолжил беседу:

— Мне кажется, что и тускугггун способны любить не больше, чем месагггуны.

— Надеюсь, ты можешь привести конкретный пример, — сухо сказала Теттси.

— Так вышло, что могу. Моя мать. Она уклонялась от своих обязанностей в хингатте, была со мной холодной и бесчувственной. Думаю, мать презирала меня за то, что я родился мальчиком, а не девочкой, которой она могла бы изливать душу.

— Так вышло, — сказала с усилием Теттси, — так вышло, что я знаю твою мать, Сорннн СаТррэн. Мы дружим уже много лет.

— Что?

— Да, это так. Она всегда приходила ко мне, когда ее избивал твой отец.

— Почему вы?.. Что вы такое говорите?! — У Сорннна потемнело перед глазами. — Мой отец никогда не…

— А почему, по-твоему, ее так часто не было в хингатте? — Прихрамывая, Теттси подошла к прим-агенту. — Она была в больнице, а когда ее выписывали, жила у меня. Потому что не хотела, чтобы ты видел синяки, не хотела, чтобы ты задавал вопросы и знал правду о том, как твой отец с ней обращается.

У Сорннна закружилась голова.

— Мой отец был хорошим в\'орнном… — У прим-агента перехватило дыхание, он едва мог говорить.

— Мы оба знаем, что во многих отношениях он был хорошим в\'орнном. И я не хочу ни осуждать, ни оскорблять его. Просто хочу, чтобы ты увидел его портрет полностью.

— Я не понимаю, как такое возможно! — отчаянно закричал Сорннн.

Теттси положила на его плечо руку, которая оказалась на удивление сильной.

— Что бы ты ни думал об отце, как бы он к тебе не относился, с твоей матерью он вел себя совершенно иначе.

Сорннн тут же вспомнил, что сказала ему мать в тот ужасный день смерти отца, когда он ее ударил: «Весь в отца. Ну, это и неудивительно».

В животе Сорннна образовался комок.

— Но ведь он не мог… То есть как он мог?

— Потому что он был неуверенным в себе, ревнивым параноиком. — Теттси заглянула Сорннну в глаза. — Ты понял меня, Сорннн СаТррэн?

Тут-то Сорннн и вспомнил, что сказала ему мать, прежде чем он ее ударил. «Я пришла не к твоему отцу. Мне хотелось увидеть тебя». В памяти всплыли обрывки фраз, разрозненные события… Он покачал головой, сбитый с толку и расстроенный.

— Можно задать тебе простой вопрос? — слабо улыбнулась Теттси, и Сорннн почувствовал запах пудры и цветов, напомнивший ему о детстве, когда мать еще жила с ним в хингатте. — Жизненный путь, который ты себе выбрал, — не сделает ли он тебя неуверенным в себе, ревнивым параноиком?

— Надеюсь, что нет.

— И все же ты многое скрываешь. Я имею в виду твое отношение к Маретэн. — Старуха на секунду замолчала. — Я заговорила об этом потому, что беспокоюсь за свою внучку. Очень беспокоюсь.

Сорннн неуверенно кивнул.

— Если ты станешь продолжать встречаться с Маретэн, подумай о ней, а не только о себе. Подумай, чего ты ее лишаешь. Особенно хорошо подумай о том, что с ней будет, если ты ее оставишь.

— Я никогда не…

— Я надеюсь на тебя, Сорннн СаТррэн!

Теттси сказала это с такой силой, что Сорннн вновь кивнул, как маленький мальчик.

— Конечно, я обещаю…

И тут в глазах Теттси промелькнуло что-то странное.

— Теперь, кажется, можно и сесть, — тихо сказала она.

Внезапно глаза Теттси закатились, и она пошатнулась. Выскользнув из рук, трость заскользила, сломавшись пополам, и Теттси неловко упала на мольберт, опрокинув его на пол. Как живая, картина завертелась волчком, приглушенные цвета и умело нанесенные мазки слились в единое целое. А потом, остановившись, полотно упало на пол.

Сорннн опустился на колени возле Теттси, приложив пальцы к бледной и сухой коже. Пытаясь нащупать несуществующий пульс Теттси, он слышал, как Маретэн зовет бабушку. Крепко прижав к груди и бабушку, и внучку, Сорннн чувствовал, как сильно болят сердца от того, что Маретэн, будто маленькая девочка, плачет от горя и ужаса.

* * *

Риана проспала ночь и весь следующий день. Когда она проснулась, первым делом Теззиг научила ее красиво есть, как полагается Гази Канам. Теззиг подождала, пока принесут тарелки с пищей, и, увидев голод в глазах Рианы, велела ей приступать к еде.

— А где столовые приборы? — спросила Риана.

— Мы не используем приборы.

Риана пожала плечами. Она так проголодалась, что сжимался желудок. Девушка потянулась к тарелкам, но Теззиг тут же шлепнула ее по руке. Риана вздрогнула, однако, взглянув на охранников, сдержалась.

— Начни снова, — холодно велела Теззиг, не потрудившись ничего объяснить.

Риана снова потянулась к тарелкам, и Теззиг опять ее шлепнула, на этот раз сильнее. Риана подняла руку, чтобы дать Теззиг сдачи, однако кривые ятаганы стражников тут же застыли над ее головой.

Риана опустила руку, и Теззиг молча кивнула стражам, которые отступили на место, разочарованные тем, что не пролилась кровь.

В третий раз Риана взяла с тарелки кусочек, и Теззиг так сильно шлепнула ее по лицу, что еда разлетелась по комнате. Глаза Рианы вспыхнули.

— Ты велишь мне есть, а сама наказываешь меня, — закричала она. — Что ты хочешь?

— Наверное, ты сейчас зарыдаешь от царящей в мире несправедливости? — усмехнулась Теззиг. — Забудь о справедливости. Ты среди коррушей и должна научиться хорошим манерам, иначе тебя забьют, как бешеную собаку. — Она выпятила подбородок. — А теперь ешь.

Риана сидела, сложив руки на коленях.

— Ты что, глухая? — покраснев, закричала Теззиг. — Ешь, когда тебе велят!

Стояла звенящая тишина. Риана сидела, не двигаясь. Теззиг кивнула.

— Отлично! В конце концов, ты кажешься вполне обучаемой. — Она подняла руку. — Даже в степи мы смываем пыль с ладоней, прежде чем приступать к еде.

Риана увидела большую плетеную корзину, в которой лежало два влажных полотенца. Взяв одно из них, она вытерла руки.

— Теперь можешь есть.

Риана потянулась за едой и получила по рукам так сильно, что они покраснели. Стараясь скрыть кипевшее возмущение, она приказала себе сидеть спокойно.

— Что я сделала не так?

— Нахальная чужестранка! — Теззиг залепила ей пощечину.

Риана глубоко вздохнула.

— Пожалуйста, Теззиг, научи меня правильно есть!

Кривая улыбка изогнула губы аджан, но глаза не потеплели, продолжая беспощадно оглядывать Риану.

— Мы едим только большим, указательным и средним пальцами одной руки. Только этими пальцами, ты поняла, чужестранка?