Нас он не щадил. Подчиненные были для него инструментом. Да только и себя он не щадил.
Когда мы вернулись на Грозный, не успел изрубленный «Левиафан» встать в орбитальный док на ремонт, товарищ Иванов сделал нам ручкой, пересел на «Кирасир» и куда-то усвистал. Даже не позавтракал, я уж не говорю о койке. А о ней во всю ширь своих душ мечтали парни куда моложе и крепче физически.
«Дзуйхо» маневрировал по высокой орбите, наматывая прицельные витки, а его высокопревосходительство зашел к нам в трапезную, о чем-то посекретничать с Александрой. Он был опять в костюме и надраенных старомодных ботинках, выбритый, прямой и годный к употреблению.
— Товарищ Иванов! — Позвал его Степашин, откладывая вилку с изрядным куском омлета. — А что же покушать? Давайте к нам!
— Некогда, Лев! — Отмахнулся тот. — Время не ждет — на фрегате позавтракаю.
И убежал, если его манеру перемещаться можно назвать столь громким термином.
— Он вообще когда-нибудь спит? Ест? — Спросил боец осназа Щедролосев, который, не чинясь, сидел за командирским столом в офицерской столовой.
— Было дело… пару раз, — рассеянно отозвалась подошедшая Александра.
— Куда его понесло? — спросил Сантуш.
— Да, в самом деле, куда? «Левиафан» захватили, пиратов угомонили, все круто! — Поддержал Ревенко.
Александра ответила в том духе, чтобы мы кушали, отдыхали и набирались сил. За нас уже подумали — как-то так.
Два дня мы потратили на душеполезное дело. Пилили орбиту и атмосферу обтекателями наших «Горынычей», слётывая звенья и группу в целом.
Много наработаешь за два дня? Да, блин, «девочкины слезки», как говорила Алиса в Стране Чудес (безумную книжку эту, которую в России не переиздавали лет триста, я мусолил как-то пару дней на борту «Левиафана»). С другой стороны: «Маршировать лучше, чем разлагаться» — так говорил классик армейского летописания.
Кадры подобрались опытные, так что результаты не очень печалили. Налет часов, в том числе боевой, у всех был на уровне, да и «Горыныч» осваивать с нуля пришлось одному Сантушу.
Таким образом, я стал ведущим своего старшего товарища. Ревенко, наш летный командир, получил в ведомые Настасьина, а Кутайсов — Сеню Разуваева.
Между учебой мы болтали. Все — устало, а я — радостно. Потому что родной РОК-14, родная флотская казарма и родная флотская форма наполнили жизнь смыслом, а вашего неумелого повествователя — энергией.
После всего!
Друзья мои!
После суда военного трибунала! После унизительного для кадрового истребителя (пусть и недоделанного) прозябания в концерне «Дитерхази и Родригес»! После пыточного подвала «Эрмандады»! После постыдной работы на пиратов! С волчьим билетом!
Я!
Безобразная скотина!
Носил лейтенантские звезды (хоть и фуфлыжные), а меня носил наш русский военный флуггер! В то время как страницы моего личного дела носили запись: «От боевой службы отстранен пожизненно».
Вот это вираж биографии, правда?!
Когда я поделился своими мыслями с Комачо, тот, как обычно, полез за словом в карман и вынул оттуда мудрую фразу:
— Знаешь, Андрей… Создатель вообще такой шутник!
— Ого! Сам придумал?
— Только что.
— Не могу не согласиться.
Эта шутка Создателя сделала мне так хорошо, что я готов был целовать Иванова в отсутствующие ГАБовские погоны и безропотно снес бы имплантацию в череп не одной, а десятка миниатюрных бомб!
Бомбы, кстати, вшили. Маленькие такие штучки, размером с крупинку сахара. Не соврал Иванов.
Ну и Сашу я готов был целовать. И в погоны, и куда угодно. Да только она редко показывалась, а когда снисходила, всегда отгораживалась субординацией и казенным «вы».
Да, зацепила меня товарищ капитан, ох зацепила. До сих пор вспоминаю наше с ней свидание на орбитальной крепости «Амазония», что стережет покой системы звезды Лукреции изо всех своих антикварных сил.
О чем я думал? Любовь к Рошни Тервани никуда не делась и не думала даже. Но, по меткому германскому определению, душа и тело разрывались между «Ich liebe» и «Ich will» — «я люблю» и «я хочу».
Скотина вы, товарищ бывший кадет, а теперь товарищ непонятно кто. Форменная скотина.
Слава Богу, ни времени, ни каких других резервов на душевные страдания не оставалось.
К вечеру второго дня наши машины в красивом строю зашли на посадку и замерли на ВПП Сектора 13. Согласно распорядку товарищи пилоты выстроились в шеренгу и предоставили себя товарищам техникам, так как разбирать летные скафандры самостоятельно мы не имели права.
— И что мы такой кислый? — Поинтересовался Разуваев, которого распатронивали по правую руку от меня.
— Оставь, Арсений, человека в покое. — Прогудел Настасьин. — Человек в телесном удручении пребывает.
— Не, ну а шо я такого сказал? Я ж с целью пообщаться, поддержать, посочувствовать и все такое!
— Ты когда шевелюру пострижешь, сочувствующий? — Спросил Ревенко на правах командира.
Принятый техником шлем явил миру роскошный сенин чуб, упавший чуть не до носа. Завязалась перепалка, за что Артему большое спасибо — прилипчивый одессит отлепился.
Удручение меня накрыло внезапно, так сказать, второй ударной волной. Я просто посчитал сколько времени пришлось провести в космосе — на адреналине, на нервах, когда жизнь на кончиках пальцев…
Штурм Шварцвальда, разведка в районе Тирона, взрыв звезды Моргенштерн, клонский карцер и клонская допросная, а потом сразу захват «Левиафана», гибель Тойво Тосанена и Фэйри Вильсон. О первом слова хорошего не найдется, а о второй не грех бы и всплакнуть.
Это ж я, выходит, почти три недели в боях и походах. Или, точнее, в боях и допросах. Не вынимая! Устанешь тут! И хорошо еще, что есть Сантуш, с которым всем этим можно поделиться! Так как нас очень настоятельно попросили насчет своих биографий друг с другом не откровенничать!
Кстати, как Комачо переносит эти нагрузки? Ему ж крепко за тридцать — возраст для истребителя совсем не юношеский.
Пока я страдал в руках техников, пока они паковали скафандры в рундуки, на взлетку вырулил легкий двухместный мобиль с Александрой на борту. Она выскочила на бетон, невыразимо свежая и прекрасная среди всеобщей армейской серости. Серая взлетка, черные истребители высятся заснеженными скалами, серый вечерний воздух и она — такой контраст!
— Мужчины! Товарищ Иванов прибыл, ждет вас немедленно на пятом складе. Будем новую матчасть принимать! — Воскликнула она и улыбнулась.
Так улыбнулась, что никто даже не сказал ничего матерного, приличествующего моменту. А я сперва хотел! Да сразу перехотел — умеет подкатить!
— Все слышали? Тогда в одну шеренгу и за мной — шагом марш! — скомандовал Ревенко, дыша морозным паром.
Ну что же, потрусили на Склад — в нашу секретную замызганную штаб-квартиру. Оно и хорошо, ибо снимать скафандр на поле зимой, даже такой мягкой, как новогеоргиевская — удовольствие ниже среднего. Только ничего не попишешь — наша шестерка квартировала на космодроме сверх штата, все помещения оккупированы пилотскими сменами, а «Дзуйхо» зачем-то висел на орбите.
Космодром, забор, КПП, хмурые осназовцы, елочки-араукарии, робот-уборщик борется с хламом, два поворота направо, полкилометра по прямой, и вот он — Склад № 5. На отшибе, уродливый, огромный, возвышается над пейзажем полукруглым гофрированным сводом.
На входе нас проверили еще раз, для порядка. Мы вошли. И увидели нечто такое, что просто нет слов.
Техники муравьями облепили… нет, на техников мы не обратили никакого внимания!
На обширной палубе стояли они.
Крупные, побольше «Хагенов». Оливково-зеленые. Без намека на фонарь пилотской кабины. Короткокрылые настолько, что непонятно вообще, где корпус, а где крылья. Вместо посадочных опор вывалены на штангах элементы бронирования днища. А сама броня такой фактуры, что и описать невозможно — не хватит слов — констелляция каких-то жгутов, утолщений, канелюров и наплывов непонятного технического и аэродинамического назначения.
Мы подошли.
Мы издали удивленные звуки.
Нехорошие слова говорил даже Клим, не жаловавший мат, как и все муромчане. За процессом любования нас застал Иванов.
— Ну что, кто опознает данные летательные аппараты? — Спросил он и улыбнулся.
— Это…
— Это…
— Это развлекательно-боевые планетолеты чоругов! — Выпалил я, так как совсем недавно потел над «Техникой ксенорас».
— Только этого не может быть, — резюмировал Кутайсов. — Как вы их достали?!
Иванов довольно хмыкнул.
— Слова «бета-каталитический крекинг люксогена» вам о чем-нибудь говорят, Павел Сергеевич?
— Нет… То есть я знаю, что люксоген в промышленных объемах синтезируется при использовании катализаторов, которые заставляют ядра урана трансмутировать в странглеты. И что одним из популярных катализаторов выступает эмпориум. Но без подробностей.
— Конечно. Новейшая установка бета-катализа — это гостайна. И я отвез подробную техдокументацию… в некое место, где обменял ее у восхищенного чоруга первого ранга Автандила вот на эти машины. Если вы не в курсе, обмен техническими достижениями с нашими братьями по разуму поставлен на широкую ногу. Хотя и не на такую широкую, как в Конкордии. К сожалению.
Иванов словно проснулся, заговорил живо и даже начал прохаживаться, заложив левую руку за спину.
— Чоруги, друзья мои, совершали межзвездные перелеты тогда, когда у нас на Земле король Харальд Хардрада погиб в битве при Стэмфордбридже, когда христианскую церковь постиг раскол, а толпы немытых франков с крестом и мечом жгли Иерусалим. Нам сильно повезло, что чоругские сообщества склонны к гомеостазу и далеки от мыслей об экспансии — как научной, так и военной. В основном, ими движет любопытство. На котором мы и играем.
— Зачем им наша технология? — Спросил я. — У них фора по времени — две тысячи лет! Целая бездна!
— Любопытство! Чоруги, особенно из касты восхищенных, обязаны каждодневно перерабатывать новую информацию — это залог физического выживания мозга. Не знаю, зачем именно им наша установка. Может быть, они ее в производство запустят. А может, им просто интересен ход человеческих мыслей.
— Так спросили бы у него… у Автандила этого! Он, кстати, шо, чоругский армянин? — Поинтересовался Разуваев.
— Автандил — гостевое имя, — автоматически откликнулась Саша, хотя у нее ничего и не спрашивали.
— Именно! — Подхватил Иванов. — Чоруги всегда берут имя из той культуры, с представителями которой собираются общаться. Да не просто берут! Как бы перерождают сознание! Так что Автандил — не просто кличка. Это вполне нормальное, полноценное имя, полученное в ходе особой церемонии. Насчет второго вопроса: Арсений Ростиславович, вы когда-нибудь общались с чоругом? Особенно, восхищенным? Докладываю: занятие специфическое. Представьте себя наедине с двухметровым прямоходящим скорпионом, который живет на свете уже лет сто пятьдесят, а знает и помнит больше всего Совета Директоров вместе взятого. Острейший ум, логика безупречная и настолько же нечеловеческая, плюс не вполне ясная мотивация… Могу сказать, что человек неподготовленный за пару-тройку дней такого общения может загреметь в психиатрическую лечебницу на пару-тройку месяцев. Бывали прецеденты. Вызнать у восхищенного нечто, если он сам не захочет рассказать — дело абсолютно гиблое. Вы лучше спросите, зачем нам уникальная матчасть!
Ну, это скучно. Это даже мне, с моими недоделанными тремя курсами, понятно.
Разведка же! А машины чоругские!
То есть, мы вне подозрений — пускай чоругов подозревают. А это бесполезно, так как их любознательность, экстерриториальность и наплевательское отношение к космической собственности известны от Цихлиды до Кай Аракса и от Вайтштраля до Армаити. К тому же до сих пор никто не знает, располагают ли космораки унитарным государством… И, соответственно, неясно, кому могли бы адресовать свои возмущенные дипломатические ноты наши сверхдержавы.
Идеальное прикрытие!
Перспектива полетать на легендарных чоругских планетолетах очень стимулировала. Я даже забыл, что недавно собирался помирать от усталости. Во всей Сфере Великорасы не наберется и дюжины пилотов, сидевших за штурвалом этих машин. И в их числе вот-вот появится Андрей Румянцев! Почетно и дьявольски заманчиво!
Но только есть одно «но».
— Амиго… товарищ Иванов! — Озвучил мои сомнения проницательный Сантуш. — Не знаю как остальные, но я едва осваиваюсь с «Горынычем». А его, все-таки, люди строили… Чтобы нормально облетать флуггер, нужны недели две. Так то наш, людской флуггер! А это что? Я даже не знаю, как его назвать, потому что «планетолет» — условное обозначение. У нас будет месяц-другой до начала работы? Иначе я на боевое задание вот на этом лететь отказываюсь!
Иванов опять сдулся. Перестал расхаживать и вновь включил свой гнусный, царапающий тембр.
— Нет. Месяца у вас не будет. Даже недели не обещаю. Отставить беспокойство. У чоругских машин феноменальная управляемость — благодаря тому, что они оснащены полноценным искусственным интеллектом. По сути, пилот превращается в киборга, симбионта собственного флуггера. Уверяю, что через два дня… нет, асом вы не станете, но полный спектр эволюций вам будет доступен. До утра на машинах смонтируют агрегаты управления для человеческих конечностей, и начнем осваиваться. Впрочем, если через два дня вы скажете, что машина вам не по душе — можете от вылетов отказаться, никаких санкций не последует. Слово офицера. Пока возьмите, это всех шестерых касается, техдокументацию. Мы подготовили кое-что на скорую руку…
Жили мы там же — на Складе.
В противоположном от входа конце, извольте видеть: надувные модули обитаемости из стандартного НЗ боевых звездолетов. Осназ ворчал, что десантные эллинги куда лучше, но выбирать не приходилось.
В общем, я сидел, а Комачо валялся на раскладной койке в нашей каюте. Мы оба дрючили тома руководства по эксплуатации, если можно так выразиться.
«На скорую руку» получилось приблизительно девятьсот страниц А-четвертого формата. Понять как устроена машина было решительно невозможно. Из текста следовало, что спецы ГАБ тоже не сильно блистали.
Самая прозрачная часть — «Энергетическая установка». Как известно, чоруги используют вполне вменяемые, сходные с нашими, технологии реактивного движения (а не загадочные ПАГД, пропульсивные антигравитационные двигатели — как джипсы, например). Но когда я дошел до слов «мезонный магназерный реактор» и «принцип действия в точности не установлен» — сломался.
Полез в раздел «Управление и применение вооружений».
Полегчало.
Начать с того, что умные космораки пожлобились поделиться своими замечательными плазменными пушками, так что планетолеты срочно оснащались нашими родными лазерами и подвесными ракетными установками.
— «Слово офице-е-ера», — передразнил Иванова Комачо с часовым запозданием. — Черт лысый! Ну не бывает такого, чтобы принципиально новую машину освоить за два дня! Не бы-ва-ет! Искусственный интеллект у них! И что теперь? Если они такие умные, так пусть вместо меня летают! Я им не мальчик из церковного хора! Киборг, понимаешь, симбионт… Я пилот, а не симбионт! Не желаю быть симбионтом! Или это что получается? Придет тот самый мальчик из церковного хора и за два дня научится тому, что я постигаю полжизни?!
— Да, бред какой-то, — согласился я. — И документация эта — ни слова не понять и почти тысяча страниц. Освоить до утра. Я ж не восхищенный чоруг первого ранга!
В дверь постучали. «Да-да, войдите» — и в каюту ввалился Клим Настасьин, сразу заполнивший своим славянским басом всё помещение.
— Здравы будьте, братие!
Вслед за ним появился Ревенко, такой же большой и надежный — отец-командир, словом. Мы выгнали Сантуша из койки и расселись.
— Где остальные? — Осведомился я.
— Кутайсов с Разуваевым завалились дрыхнуть. — Доложил Ревенко и помахал в воздухе пухлой папкой. — Вот это, говорят, за месяц не освоишь, не то что до завтра!
— Верно! Утро вечера мудренее! — Это, ясное дело, сказал Настасьин.
— Оно конечно, командир. Только уж очень стремно идти в космос на абсолютно незнакомой таратайке! Что думаешь? — Это Комачо.
— Не знаю. Я Иванову верю, не станет такой человек своих подводить под монастырь. Да и любопытно. Ты, поди, чоругскую технику не видел никогда, а тут тебя пускают за штурвал!
— Видел! — Обиделся Сантуш. — Я их ульи пару раз наблюдал в дикой природе, так что не надо тут!
— Так то издалека! — Сказал Настасьин. — Хотя летают на непотребной заразе! Это где видано, чтобы машина за тебя думала!
— Видано. Но давно. Ты, Клим, будто истории не учил! У нас до самой Берлинской конвенции вся техника сложнее кофеварки оснащалась собственным интеллектом. — Ревенко почесал затылок. — Это, в конце концов, всего лишь вопрос быстродействия и оперативной памяти электроники.
— Все равно, не дело. Железяка — она бездушная, ей думать не положено! Это же не кофеварка, это оружие.
Сантуш пожал плечами:
— Будто есть разница, кто давит на гашетку: ты или автоматика. В меня стреляли тысячу раз, и могу сказать, что мне абсолютно по барабану, кто там, с той стороны прицела.
— Не о том мыслишь, друг Комачо! Вопрос ответственности. Вот помрешь ты, и сам за все свои мерзости будешь отвечать: кого убил, почему. А железка бездушная? Кто за нее отвечать будет? Я слышал, у чоругов почти все заводы управляются думающими машинами. Машина сделала машину, которая сделала оружие, которое по произволению своему машинному отправило на тот свет живую душу. Кто за нее отвечает? Неужто конструктор, который тысячу лет назад придумал и построил думающий завод?
— Не знаю. Это все философия, я в ней не силен.
— И правда, Клим. — Сказал я. — Мы получили… ну скажем так: флуггеры. Не БПКА. Нам на них летать. Надо думать, как с ними работать будем. Кроме того, что ты так на чоругов взъелся? Они боевые БПКА, как и мы, не используют.
— Используют, — сухо возразил мне Комачо Сантуш. — Называются дископтерами за свою характерную форму, входят в арсенал некоторых боевых чоругских планетолетов. Но это так, для справки, амиго. Я всегда и во всем на твоей стороне! И действительно, — это Сантуш адресовал уже Климу, — к чему нам здесь вся эта твоя философия?
— Ну я так. В отвлеченном смысле. — Прогудел Настасьин.
— Ага! — Поддал жару Ревенко. — И как ты себе представляешь чоруга после смерти? Не думаю, что он попадет в наш православный рай или ад! У них, поди, и Бога-то нету! «По образу и подобию своему» — это про нас, про людей. А по чьему образу сделаны эти хреновы раки?
— Не богохульствуй, Артем! Не хорошо это! Бог един! А «образ и подобие» — к телу не относится, ибо Бог бестелесен!..
— Вообще-то чоруг это, по мнению конкордианцев, типичная храфстра, — ехидно заметил я. — И сделана она Ангра-Манью, то есть ихним дьяволом…
— Свят-свят, — открестился от меня Клим.
После этого Ревенко с Комачо еще некоторое время подкалывали Клима, а тот велся и объяснял прописные истины. Потом до него дошло, и он обиделся.
Оно, конечно, в самом деле, свинство со стороны Артема. Но командир был атеист, не верил ни в Бога, ни в черта (огромная редкость среди пилотов), хоть и поминал обоих всуе и с удовольствием по сто раз на дню. Так что ему простительно.
После, Сантушу надоело издеваться над Настасьиным, и он спросил, с чего Ревенко так верит Иванову.
— А с того, — ответил Артем, серьезный, как сто медитирующих буддистов, — что он меня спас. Я не могу рассказать, как именно, но он спас мне жизнь. И я подозреваю, что я не один такой.
— И что с того? Иванову вашему просто нужны абсолютно преданные и зависимые люди для грязной работы, вот и все. Ты же не думаешь, что это он из природного благородства расстарался?
— Да какая разница, — встрял я, пока Артем не принялся скандалить, а он хотел — видно было по лицу, — из благородства, или нет? Артем прав, он нас вытащил. Всех. И ты прав — мы ему нужны. Так неужели Иванов вместе со всей Конторой потратил столько сил и денег, чтобы поглядеть, как мы угробимся на чоругских машинах? Чисто поржать над дебилами? Иванов совсем не похож на идиота.
Комачо откинулся к надувной стене. Видимо, мое объяснение его удовлетворило.
— А, ну если так посмотреть, тогда — да. Исходя из моего личного опыта, самые лучшие отношения строятся либо на взаимном вранье, либо на взаимной выгоде.
Он помолчал и безо всякой связи спросил:
— Товарищи русские, не пойму: Разуваев — это что за фамилия такая? От слова… как это… снимать обувь?
Ревенко и Настасьин удивились этакому зигзагу в беседе, а я их успокоил, напомнив, что разговоры на флоте редко бывают связными. Тогда Артем Сантуша просветил.
— Именно, снимать обувь. Разувать. Только не подумай, что с себя. Пра-пра-прадедушка нашего Арсения, скорее всего, был видный разбойник и любил отбирать обувь у прохожих.
— Ничего себе! Интересно!
— Это что! Я учился в Казанской Военно-Космической Академии, так у нас на потоке был парень. Нормальный паренек, еврей. Так его звали Шура, а фамилия была: Гопник! Шура Гопник! Это трындец, как тяжко ему было жить с таким паспортом!
— Ага, — подхватил я, — а на Новой Земле в СВКА зав штурмового факультета — по фамилии Саваоф!
Словом, поговорили.
Потом завалились спать.
А потом было утро.
Чоругские машины…
Нет, асами мы не стали. Более того, опасения Сантуша насчет мальчика из церковного хора оказались беспочвенными. Я уверен, что человек без нашего образования и опыта даже взлететь не сумел бы.
Но рачий вариант искусственного интеллекта меня потряс. Да и вообще — машина.
Конечно, насчет киборга-симбионта товарищ Иванов слегка присвистел. Но только слегка.
И все-таки, когда я расположился в кресле и, согласно инструкции, активировал местный аналог парсера… Планетолет, который я по привычке и ради краткости буду называть флуггером, слушался настолько хорошо, будто ваш покорный слуга летал на нем не первый час, а десятый год. Умная электроника вовсю общалась с моими нервными окончаниями, с моим мозгом, без всяких вопросов угадывая пожелания товарища пилота. Реакция на управляющие импульсы в результате была такой, что возникла проблема «переуправления», когда летун не успевает сдерживать маневры слишком чуткой машины.
Два дня мы осваивали флуггеры. А флуггеры осваивали нас, калибруя собственную иннервацию под скорость реакции пилотов.
Очень непривычным оказался кокпит без панорамного остекления вообще. Сплошная глухая броня. О-о-очень это для человека нехорошо — полная сенсорная изоляция. Хотя десятки камер и сотни световодов исправно транслировали картинку, но от мысли, что все это не настоящее, не глазами рассмотренное, отрешиться до конца не получалось. Более того, с каждым часом становилось все хуже — привычка не возникала, наоборот, накапливалось лютое раздражение.
Но что поделаешь?!
Ах, да! Наши личные гербы на вертикальном оперении нарисовать не получилось. Во-первых, у чоругских планетолетов килей не было. Во-вторых, демаскировка. Хороши мы будем, если разведка засечет рачьи планетолеты с картинками!
Так что я остался без своей кометы. Сантуш — без головы команданте Че. Настасьин — без жар-птицы. Кутайсов — без гренадерского кивера. Ревенко — без грудастой девицы с мечом в руке (его позывной был «Ника» — сиречь Победа). А Разуваев — без разбойничьего кистеня.
Позывные, правда, сохранились. Братья по разуму использовали вместо раций гравимодуляторы, ничем себя не проявляющие в радиодиапазоне и, соответственно, не засекаемые средствами технической разведки Великорасы. Хитрая машинерия формировала гравитационные колебания, которые улавливались чуткими приемниками, наподобие наших детекторов масс, только сложнее на порядки порядков. Как всё это устроено понять было невозможно в принципе — натуральная НВТ, невоспроизводимая технология!
Куда подевались вертикальные кили, в просторечье «хвосты», и как летучие раки без них обходились? Замечательно обходились. Повороты креном, а плоскостные маневры по горизонту — на доле маневровых дюз, даже в атмосфере.
Устройство дюз ураганное! Как и мы, чоруги применяли поворотные сопла. Только у нас (от Хосрова до Москвы) они набирались из хризолиновых лепестков, а у них были монолитными. Из некоего «конвульсирующего полиметалла» на основе всё того же хризолина, который умел изгибаться в нужную сторону под воздействием направленного электроразряда.
В результате тяжеленная машина, раза в полтора против «Хагена», умела вертеться так, что казалось, будто можно облететь столб по кругу на второй космической.
Но это, конечно, иллюзия, вызванная несоразмерностью объемов и массы с маневренными показателями, которые все-таки были похуже, чем у «Горыныча» — законов физики-то никто не отменял! Инерция, друзья — такая упрямая штука! Если есть реактивный движитель и кусок металла в несколько сотен тонн, то после определенного порога увеличение тяговооруженности не коррелирует напрямую с улучшением маневра, какие ты технические хитрости не выдумывай. Только пресловутый «вычитатель массы» что-то мог с этим поделать, но реализовать его в габаритах планетолета чоруги не умели — как и мы.
А еще специалисты пророчили нашим планетолетам какую-то нереальную живучесть.
Мол, есть у чоругов в комплекте целый выводок ремонтных роботов: от наноботов до вполне заметных глазу полимерных паучков, которые буквально на глазах чинят полученные повреждения. Не знаю (точнее, не знал), насколько они эффективны (верилось с трудом), но пару паучков, бежавших куда-то по моему флуггеру с непонятными целями, я видел.
В общем, через два дня даже Сантуш, расстроенный, как рояль, был готов влюбиться в чоругский планетолет. От публичного проявления чувств его удерживало только ослиное упрямство.
Летали сурово. Очень помногу.
И секретность вокруг сразу сделалась такая!.. Аж земля тряслась!
Сыскались и помещения, и мощности, ранее задействованные на обслуживание местных штатных эскадрилий. Когда тягачи выкатывали наши машины на ВПП, там не было никого. То есть вообще — кроме сотрудников Склада 5. Вы ведь понимаете, что эскадрилья, даже вот такая половинчатая — это огромный организм, который обслуживают самые разные люди в изрядном количестве?
Не знаю, где Иванов набрал столько надежных товарищей и насколько они были надежны, но ведь набрал! Представляю, какие неприятные бумажки им приходилось подписывать едва не каждый день!
Режим! Секретности! Альфа! Красный! Код!
Это в переводе на человеческий язык означает, что даже члены Совета Директоров не имели права знать о нас и вмешиваться в наши дела. Точнее так: только они и имели. Но не все и не всегда.
Как намекнул Иванов в ответ на прямой вопрос из уст Ревенко:
— Директора меняются, а интересы России неизменны.
Как хочешь, так и понимай.
Конечно, Директору Культуры товарищу Киму вряд ли рассказали о такой интересной структуре в составе ГАБ, как ЭОН — зачем ему? А кому рассказали?
Мы шестеро никаких бумажек не подписывали. В самом деле, мы же покойники! Чья подпись, скажите на милость, должна красоваться под обязательством о неразглашении? Нас контролировала иная гарантия — бомба, имплантированная между первым и вторым шейными позвонками.
Моментально возник еще один вопрос: кто стоит над высшим органом власти в России? Кто имеет такие полномочия? «Оживить» шестерых мертвецов (а может, и не шестерых), поставить их в строй вне и над законом? Да еще и суровый бюджет в виде полновесных терро и амортизации огромной матчасти под это дело совершенно секретно заполучить… Поневоле всплывали в памяти строки из незабвенных «Скрижалей Праведных» пера Иеремии Блада.
Впрочем, над подобными проблемами я тогда не задумывался. Точнее задумывался, но на самом дне мозга, при помощи самого краешка мыслительного аппарата. И не только потому что ответы на подобные вопросы попадают в категорию «меньше знаешь, крепче спишь».
Времени не оставалось, времени и сил.
Но реяла над мелкими непонятностями большая и главная: за кем, за кем мы будем шпионить? Против кого создали ЭОН — жуткую, если вдуматься, штуку?
От всех этих вопросов, на которые не было ответов, рождался страх. Что будет, люди?! Что всех нас ждет?!
Через два дня тренировок поступил приказ о перебазировании на «Дзуйхо». Начиналась фактическая работа.
Шесть чоругских машин замерли в ангаре авианосца.
Рядом замер штабной «Кирасир», который товарищ Иванов любил использовать в качестве космического лимузина.
А вот, кстати, и он.
В вечернем освещении ангара — одна работающая панель через три — наш начальник выглядел каким-то домашним, почти дряхлым. Он подошел, поговорил с каждым о необязательных пустяках.
Последним командир общался с Сантушем, а я все слышал, потому что стоял неподалеку и заполнял летный формуляр, подсунутый мне техником.
— Ну как, амиго, отказываетесь от вылетов? Не понравилась машина?
— Смеетесь, товарищ начальник?! Машина — зверь!
— Значит, я вас не обманул?
— Не обманули.
— Скажите честно, почему у вас тогда такой похоронный вид? Неужто такое впечатление от чоругской техники?
Комачо вздохнул, присел на посадочные салазки, едва не стукнувшись затылком о непривычно низкое брюхо флуггера.
— Как вам сказать… Машина-то отличная… Лучше ничего не видел.
— Да бросьте темнить, Сантуш! Я же не слепой, вижу — у вас на душе кошки скребут. В чем дело?
— Вы, товарищ Иванов — разведчик, а я — пилот, существо суеверное, вам меня не понять.
— А вы попробуйте. Простите, конечно, что я навязываюсь, но мне, может статься, вас в бой отправлять. Моя ответственность.
— Ладно, чего уж там… Просто я чувствую… как вам сказать, черт… Машина прекрасная, но я знаю: это моя последняя машина.
Я накрыл рукой рамочный планшет с формуляром и обернулся на голос. И только тогда заметил, что в густой, смоляной щетине моего друга щедро рассыпана первая седина.
Глава 4
Чары власти
Декабрь, 2621 г.
Станция «Тьерра Фуэга».
Орбита планеты Цандер, система Лукреции, Тремезианский пояс.
Приказ по управлениям Глобального Агентства Безопасности.
Секретно, срочно.
3-му Главному Управлению: немедленно начать мероприятия по расследованию взрыва на орбитальной крепости «Амазония», система Лукреции, Тремезианский пояс. Привлечь к работе оперативников 7-го Управления.
Центру Общественных Связей: подготовить официальное коммюнике, где взрыв на «Амазонии» должен быть представлен как результат халатности местного персонала. Любые слухи о теракте немедленно пресекать.
Председатель ГАБ, генерал армии Ф.Т. Бромлей.
Подполковник Ахилл Мария де Вильямайора де ла Крус пребывал в дурном расположении духа. Внешне это никак не выражалось. Он не имел привычки срываться на подчиненных. Не ходил по расположению своей орбитальной вотчины «аки лев рыкающий» и, тем более, не появлялся на людях с хмуро-кислым видом из-за недоделанной работы.
Тем не менее, всегда есть коллеги, для которых мимика, интонации, пусть даже неверная тень чувств — говорят не меньше, чем сокрушаемая в ярости мебель.
У Ахилла Марии были такие чуткие, или просто хорошо его знающие коллеги. Когда интегрированная в интроочки гарнитура капитана де Толедо заговорила ровным начальственным голосом, он сразу сообразил, что дело пахнет люксогеном.
— Просперо, Ахилл Мария.
— Слушаю, шеф.
— Прямо сейчас зайдите в мою каюту.
— В кабинет?
— Я сказал: «в мою каюту». Еще вопросы?
— Будет сделано, шеф.
Просперо Альба де Толедо занимал должность начальника Отдела Внутренних Расследований (контрразведки «Эрмандады») — то самое кресло, что до повышения попирал аристократический зад Ахилла Марии.
Капитан хотел напомнить, что не прошло и получаса, как он получил пухлую папку аналитических документов, по которой шеф требовал заключения. Но голос начальника показался тяжелым, как осмий-иридиевый двутавр, и он почел за лучшее не перечить.
«Почему подполковник позвонил лично? Ведь для этого есть секретарша и текстовые сообщения! — подумал де Толедо, впрочем, ответ напросился самый очевидный. — А потому, что в каюту Сам никого просто так не вызывает».
Ради подобных случаев мудрые проектировщики разместили апартаменты начальства прямо в дисковой надстройке базы на офисном уровне. Не пришлось капитану преодолевать многокилометровые подъемы и элеваторы, которыми было пронизано колоссальное тело станции.
Ахилл Мария курил сигару. Скромный интерьер личных покоев затянул сладкий никотиновый яд. Парящее кресло, как полагается, парит возле стола, на нем выключенный планшет, взгляд расфокусирован.
Де Толедо почтительно поклонился, поняв, что дело дрянное — шеф курил очень редко — нехороший знак и весьма говорящий.
— Присаживайся. — Подполковник толкнул ногой второе кресло, которое проскользило над полом и уткнулось в колени Просперо.
Тот опустился в объятия анатомических подушек и стал ждать.
Ахилл Мария молча тянул дым, будто никто и не нарушал его приватности. Наконец он извлек из кармана пирамидку, из которой выщелкнулся блестящий костылек, сильно смахивавший на безопасную бритву.
— Блокировка дверей. — Подал он голосовую команду и, обращаясь к капитану:
— Не мог принять тебя в кабинете — там нельзя включать «глушилку».
— Не вопрос, шеф.
— Не вопрос… Вопрос другой и вопрос, Просперо, поганый.
— И?
— Я приказываю активировать вариант «Аутодафе», Просперо.
Капитан не удержался и присвистнул.
— Даже так? «Аутодафе»?.. Ну и что такого? Сделаем! Не о чем беспокоиться. По кому работать?
— «Что такого», — сумрачно передразнил шеф. — Ты знаешь, что на станции чины флотской разведки ЮАД? Тот самый рейс, что прибыл вчера?
— Конечно, знаю, я их сам встречал… Неужели?!
— Не делай таких больших глаз, капитан. Именно. «Аутодафе» предназначено именно для них. Сегодня вечером они отбывают на крепость «Амазония». Завтра в 9-00 по стандартному времени от крепости отваливают паром «Умбрия» и фрегат «Камарад Фидель». «Умбрия» потащит все три «Кассиопеи-E» — всё, что есть в крепости. Дармоеды из аналитического не могут сказать точно, куда они собрались, но полетят они в систему Ташмету — это я вам говорю…
Ахилл Мария ткнул сигарой в сторону переборки, где должны были находиться «дармоеды».
— Не перебивай меня, Просперо! — Хотя тот и не думал. — Так вот… Я не знаю, как ты это сделаешь, но разведка не должна никуда полететь. Более того, о разведке все должны забыть на некоторое время. У тебя все полномочия по варианту «Аутодафе». В этот раз я не хочу и не должен знать деталей. Ты меня понял?
Капитан переваривал услышанное. Выходило не очень. Несварение выходило, грозящее изжогой в сознании.
— Я все понял, Ахилл. — Он обратился к начальнику по имени, подчеркивая, что будет говорить неофициально. — Я все сделаю. И я даже не спрошу зачем. Но «Аутодафе» — не крутовато ли? Скажи мне, Ахилл, не по службе, по душе скажи: ты уверен? Даже не так: ты уверен?! Это же наши, да еще из разведки…
Подполковник выпустил в подволок клуб дыма, закрутивший недолгий балет в лучах световой панели.
— Уверен. Более того: у нас нет выбора. У меня его нет. Приступай. Иди.
Он больше не смотрел на своего протеже. Он смотрел на дымовороты, умножая энтропию в каюте и собственном организме.
Де Толедо встал и раскланялся. Возле дверей Ахилл Мария его окликнул.
— Просперо! Прости, что впутываю. Этим должен заниматься я лично. Но в этот раз не могу. Нельзя. И вот еще что: задействуй Хесуса.
Насчет «чинов флотской разведки» Ахилл Мария и его подчиненный заблуждались дуэтом. Чин был один, остальные двое — флотские офицеры в штатском платье. Да не просто офицеры. Охрана плюс оперативный резерв «на всякий случай». Оба происходили из знаменитой разведывательно-диверсионной группы «Скорцени», в которой в свое время тянул лямку некий Салман дель Пино.
«Знаменитой» группа была лишь в узких кругах, так как обыватель наслышан, в основном, насчет штурмовых бригад десанта и осназа мобильной пехоты. Официально по документам группа проходила как 2-я дон — дивизия особого назначения ГРУ ВКС (ЦП). ЦП означает центральное подчинение в ведомстве Главного Штаба Объединенной Группы Флотов.
1-ая дивизия из серии знаменитых — группа «Судоплатов», которая формировалась преимущественно в Российской Директории. 3-я «Хаттори» — из Директорий Ниппон, Океания и Азия. Ну а «Скорцени» собирала личный состав в Европе и обеих Америках.
Дивизия — это, конечно, громко сказано, так как численность ее не превосходила батальона усиленного состава — шесть-семь рот, согласно специализации.
Два человека в резерве — это смешно, скажете вы? Конечно, если они не из группы «Скорцени». Да и разумно ли портить конспирацию полнокровным взводом осназа? В разведке работает правило «лучше меньше да лучше», против рядовых флотских задач, где «меньше», зачастую, означает проблемы катастрофического масштаба.
Разведчики прибыли на «Тьерра Фуэга» ранним утром, намереваясь осмотреться и навести контакт с самыми информированными коллегами в секторе — с «Эрмандадой».
Межведомственное общение заняло чуть меньше суток. Глава группы, полковник Пуэбло, взял на заметку явное невнимание «Эрмандады» к интересующему их региону — системам Иштар и Ташмету. И вот настала пора лететь к «Амазонии» за необходимой матчастью.
Разведчики (точнее, разведчик и два убийцы) вошли в ангар, где их дожидался «Кирасир» и очищенная от местных аборигенов палуба Б.
— Господин полковник, личный состав согласно вашему распоряжению… — начал было доклад лейтенант СТР — службы технической разведки.
— Оставьте, — поморщился Пуэбло. — Сколько можно просить, чтобы без этих церемоний с вытаращенными глазами…
— Виноват, господин полковник! — Лихо извинился лейтенант и прекратил козырять, приняв стойку «вольно».
— Пилоты готовы? Флуггер готов? Тогда давайте тихо на борт и полетели… Время, время, лейтенант! И не надо говорить «Слушаюсь, господин полковник», я уже в курсе.
Все трое переглянулись. Во взглядах читалось: «Вот откуда набирают таких дуболомов?! И куда?! В разведку!»
Палуба окончательно опустела — «Кирасир» принял людей и пополз к шлюзу, покорный ленте транспортера. Вскоре за ним сомкнулась диафрагма, а потом и перепускные ворота. Загорелось табло «Катапульта готова», что означало — с той стороны поднимается броня, за которой притаился злой и голодный космос.
Еще через минуту надпись сменилась на другую: «Есть старт», а потом и: «Шлюз герметизирован».
«Кирасир» оказался в родной для флуггера стихии. Некоторое время он скользил, движимый лишь импульсом, полученным от катапульты, после чего корма расцвела маршевыми огнями. Огромный сдвоенный крест станции стал уменьшаться, отставать, пока не выродился в точку.
«Кирасир» уверенно оседлал орбиту и понесся к недалекой крепости.
А на палубе Б растворились двери выгородок, загрохотали удаляющиеся ботинки караулов «Эрмандады», среди флуггеров воцарилась привычная суета.
Старший техник Пьер Валье подошел к транспортной «Кассиопее», аккуратно промокнул пот на черных щеках и скрутил две папироски, как обычно: ловко и не глядя. Одну он освоил сам, а вторую протянул бригадиру летной смены Хуаресу.
— Ну что, вы сегодня летите в скопление АД-186?
Хуарес промолчал, усердно дымя табаком.
— Ты чего смурной, мучачо? Что, трудно сказать? В АД-186?
— Увольняться надо, к чертовой матери, — невпопад ответил Хуарес.
— Чего так, брат?
— Того так! — Хуарес сплюнул на посадочную опору. — Последние полгода тут постоянно трутся всякие ненужные перцы. После той телеги с секретным истребителем так вообще не продохнуть!
— Ну да, работать мешают…
— Какое там «мешают»! Страшно! Я не за тем летел в Тремезианский пояс, чтобы вокруг меня толпами бегали вояки и законники! Это ж верный сигнал! Как только появились вояки, жди беды! Нет, четверть века назад тут было веселее. Мелкие фирмы, вольные пилоты… — он мечтательно сощурился сквозь дым. — Я тебе рассказывал, что я был директором концерна?
— Да ну! — Удивился Валье.
— Хрен гну! — Передразнил Хуарес и потер седую щетину. — Продал дом на Кларе, купил древнюю «Малагу», четыре автоматические буровые, старше моей бабушки, нанял второго пилота и штурмана в кабаке между пивом и текилой… И первым паромом сюда! Называлась вся эта мама: концерн «Хуарес, Анжело и компаньоны».
— И чего?
— Мечта, мой черный брат! Жили в эллинге на долбаном астероиде, да вот прямо здесь, в АД-186! Хризолин искали, дейнекс… Через год у меня уже были две вполне приличные «Кассиопеи», а через год — еще две. Закрутилось дело! Мой свояк — тот самый, который Анжело — продавал руду, вел бухгалтерию, а я пахал, как проклятый.
— А как же бандиты?
— Куда ж без них… Отстегивал десятину Биллу Пистолету. Душевный был чувак! С понятиями! Переселились на Кастель Рохас, его тогда только-только начали отстраивать…