Он с ненавистью глянул на Джехангира и протянул двадцатку.
— Ну подожди. Ты еще получишь свое.
Джехангир с улыбкой спрятал деньги и пересел за следующую парту.
РАССОВАВ ШЕСТЬДЕСЯТ рупий по маминым конвертам, Джехангир впопыхах стукнул ящиком, задвигая его. Роксана услышала шум и застала сына перед открытым шкафом.
— Ты что тут делаешь?
Он брякнул первое, что пришло в голову:
— Хотел посмотреть папины письма. Канадские.
Мать поверит, она знает, как он любит слушать отцовские рассказы о подаче заявления и о собеседовании.
— Не надо ничего трогать на папиной полке. Так нашел ты письма?
— Нет. Я не захотел рыться в его вещах.
Она одобрительно кивнула:
— Попроси папу показать тебе письма. Если он придет в хорошем настроении.
Погладив сына по щеке, она привлекла его к себе.
— Что с тобой, Джехангу?
— Ничего.
— У тебя все хорошо?
Он кивнул.
— Пойдем, чайник уже вскипел. Почему Мурад опять задерживается? Как это получается, что он опаздывает на автобус, а ты нет?
— Потому, что я бегом спускаюсь по лестнице и на остановку тоже бегу.
Он не собирался рассказывать матери, что в последнее время брат ходит домой пешком. Должна быть причина, по которой Мурад экономит на билетах — может быть, тоже хочет помочь родителям?
Мурад скоро появился, мать не успела его расспросить, потому что вслед за ним пришел и отец и прямо с порога воскликнул:
— Невероятно!
— Что, что такое? — всполошилась Роксана. — Что — то не так?
— Впервые за долгое время все как раз так!
Роксана облегченно улыбнулась:
— Ты о чем?
— Угадай! И вот тебе подсказка — мне не пришлось протопать три этажа, чтобы попасть домой.
— Ты что — взлетел наверх? — не поняла Роксана.
Джехангир рассмеялся, счастливый тем, как разговаривают родители.
— Взлетел, — подтвердил Йезад, — вместе с клеткой.
— Лифт заработал! — заорал Мурад.
— Восемь лет не работал, поверите, чиф?
— Замечательная новость, — отозвался Нариман. — Чудо современной техники возвратилось в «Приятную виллу».
Под общий смех Джехангир предложил троекратное ура за добрый старый лифт — гип-гип-ура! Он был так счастлив, что отец счастлив!
— Не иначе как у Инид Блайтон вычитал, — хмыкнул Йезад.
Роксана кликнула всех к столу — обед готов.
Обед состоял из картошки с жареным луком, мелко нарубленным зеленым перцем и кумином. Роксана знала, что блюдо приготовлено не по правилам — сверху полагался слой взбитых яиц, по яйцу на порцию. Подавая его, она опасалась упреков…
— Очень вкусно, — заявил Йезад, — зеленый перец — это просто чудо!
Джехангир с энтузиазмом поддержал отца.
— Папа, — спросил он, — а можно мне называть себя Джоном? Как сокращение от Джехангира?
— Ты слышишь, Рокси? Твой сын хочет стать христианином.
— Нет, я все равно буду парсом, только имя чуточку изменю.
— Послушай меня, Джехангла. У твоих приятелей — христиан христианские имена, у твоих приятелей-индусов — индусские. А ты парс, поэтому у тебя персидское имя. Гордись им, а не выбрасывай, как старый башмак.
— Как старый сапате, — не утерпел Джехангир.
— Хотя, по совести говоря, мы нынче ничего не можем позволить себе выбросить.
Почуяв возвращение неприятной денежной темы, Джехангир затревожился и перестал жевать.
Мама спросила:
— В чем дело, обед не нравится?
— Обед вкусный, — ответил он и заработал челюстями.
— Ты говорил папе, что искал в шкафу?
Джехангир оцепенел от страха и еле мотнул головой.
— Что тебе там понадобилось, безобразник?
— Хотел взглянуть на твои письма, — ответила за него мать, — на канадскую переписку.
Джехангир пришел в себя — будто водой спрыснули, подумал он. Понятно, почему мама заговорила о письмах, ей тоже хочется продлить хорошее настроение отца.
И после обеда он попросил отца рассказать про переписку.
* * *
История иммиграции существовала в двух частях: как мечта и как реальность. Но с годами мечта о благоденствии, доме, машине, проигрывателе компакт-дисков, о компьютере, чистом воздухе, снеге, озерах, горах, о хорошей жизни потускнела, поскольку ей не суждено было сбыться. Эта часть почти сошла на нет. Ее компенсировало разрастание второй части, которая теперь составляла всю историю, начинавшуюся с письма, которое написал Йезад в Верховную комиссию Канады, заявляя о своем желании эмигрировать с семьей, в те времена состоявшей из Роксаны и трехлетнего Мурада.
— Ты все это уже слышал, — отговаривался Йезад.
— Но ты никогда не читал нам это письмо, папа, — не отставал Джехангир.
— Мне кажется, читал.
— Я, например, с удовольствием послушал бы, — сказал Нариман.
— Ну, хорошо.
Йезад подошел к шкафу, выдвинул ящик, и пользуясь случаем, наугад рассовал остатки своего лотерейного выигрыша по пяти конвертам.
Вернувшись в большую комнату, он выбрал из пачки писем то, которое все желали послушать.
Листая исписанные страницы, он пояснил, что, когда много лет назад обдумывал, как составить бумагу в канадское представительство, ему пришло в голову, что поскольку он не инженер, не медицинский работник, не техник — иными словами, не имеет специальности, пользующейся в Канаде высоким спросом, то письмо должно, на свой лад, заменить отсутствующие у него ученые степени и дипломы. Письмо должно заставить Верховного комиссара Канады исполниться вниманием и отметить, что обращается к нему человек, достойный его страны. Слово обладает силой воздействия, силой слова совершались большие деяния, словом выигрывались войны. Несомненно, язык Черчилля, Шекспира и Мильтона, воспламененный благоразумием и страстью в правильной пропорции, способен помочь ему получить простую иммиграционную визу.
И Йезад сочинил хвалебную песнь Канаде, ее географии, повергающей в трепет, ее людям, ее месту в мире, необыкновенной щедрости ее мультикультурной политики, политики, которая в красоте своей мудрости не требует от человека отказа от старого, прежде чем допустить его к участию в новом. Он написал, что, хотя много говорится об американской мечте и об Америке как о плавильным тигле, это, по его мнению, скорей вызывает кошмарные ассоциации, ибо этот грубый образ более уместен при серном описании адского пламени, нежели земли обетованной. Нет, мозаическое видение канадской мечты несомненно стоит куда выше, мозаичность требует воображения, терпения и артистизма, той эстетичности, которая отсутствует в брутальности огненно-кипящего котла.
Он сделал паузу.
— Сейчас это звучит так высокопарно.
— Читай, папа, — потребовал Джехангир, — это письмо с половинкой.
Йезад засмеялся, перевернул страницу:
— «Щедрость канадской мечты отводит место каждому, она допускает многообразие языков, культур и народов. В готовности Канады постоянно определяться заново на основе включения нового и заключается ее величие, ее обещание, ее надежда.
Моя семья и я, мы хотим участвовать в воплощении этой мечты. Мы верим в ее благородство и хотим прожить жизнь в обществе, которое намеревается стать светочем для всего мира.
Я мечтаю о том, что вскоре настанет день, когда моя семья навеки покинет эту землю разочарований и будет жить в стране, где превыше всего ценится такая добродетель, как сострадание, где ограничивается и искореняется человеческое себялюбие, где компромиссу отдается предпочтение перед конфронтацией и где взращивается цветок гармонии.
Больше всего я мечтаю о том, что вскоре настанет день, когда моя жена, мой сын и я сможем, подняв головы к канадским небесам, всем сердцем пропеть: “О, Канада”».
Письмо заканчивалось обычными практическими подробностями, которые Йезад не стал читать.
— Боже, — вздохнул он, — неужели это я писал всю эту наивную чепуху?
— Отчего же, — сказал Нариман, — прекрасное письмо, полностью отвечающее той цели, которую было призвано достигнуть. Соответствующее моменту…
— Поверите, я провел полтора месяца в тяжких трудах, сочиняя его. Я писал, переписывал и снова переписывал, сходил с ума из-за каждой запятой, одно вставлял, другое вычеркивал, прежде чем решился отправить письмо в Дели. Потом в течение трех месяцев чертово представительство Канады отвечало молчанием. Я уж стал думать, не написал ли я нечто обидное для канадцев. Это эхо речи Мартина Лютера Кинга — вдруг им не понравилось, что я прошу разрешения выехать в Канаду, а цитирую американского героя. Может быть, надо было порыться и найти канадскую цитату. Или, может быть, я слишком резко отозвался о плавильном тигле Америки, показался им радикалом, одним из тех, кто ненавидит Америку, но будет возмущать спокойствие и в Канаде. Или в письмо вкралась нотка нелояльности по отношению к Индии? Я-то как раз хотел избежать этого.
Наконец приходит ответ. Угадайте какой, чиф, — стандартное письмо в две строки: прилагается анкета и указания по ее заполнению. Все. Взгляните, вот фотокопия.
— Я до сих пор не могу понять, как эти люди могли игнорировать такое письмо? — сказала Роксана.
— Бюрократия, — ответил ей Нариман. — Са… са… самый страшный враг человечества.
— Совершенно верно, — согласился Йезад, обменявшись быстрым взглядом с Роксаной: оба отметили запинку в речи Наримана. — Заполнил я их анкету, но особых надежд у меня уже не было. Если мое письмо не произвело впечатления, то чем еще я могу повлиять на их решение? Ничем.
Вообразите мое изумление, когда еще через полгода меня пригласили на собеседование. Я опять загорелся, потому что представительство Канады никогда не вызывает на собеседование заявителей, если не рассматривает их как возможных кандидатов. А пригласили всю семью, не только меня.
— Я как сейчас помню, что мы надели в тот день, — сказала Роксана. — На папе был его темно-синий двубортный костюм, я надела лиловое сари с жакетом, который у меня тогда был. Мураду купили чудный галстук — бабочку. Поехали на такси, чтобы не явиться потными.
— Ага. Приезжаем, клерк нам говорит, что чиновник, который занимается иммиграцией, мистер Мазобаши, скоро нас вызовет. Сидим на диванчике, ждем. Кроме нас там полно других семей, все принаряжены, как мы, будто на свадьбу пришли. На некоторых женщинах просто килограммы золотых украшений. Смешно вспомнить. Но тогда я думал только об одном: канадского чиновника, сотрудника, ведающего иммиграцией, зовут мистер Мазобаши.
Меня это сильно взволновало. Вот в чем прелесть Канады. Канадец по имени Мазобаши. Почему бы не Ченой, например? Тут слышится голос: семья Ченой! Как доктор, который приглашает очередного пациента. Когда я увидел человека, который нас вызвал, мне в голову не пришло, что он и есть чиновник, занимающийся иммиграцией, одет был как чапраси-рассыльный — мятая длинная рубаха навыпуск, на ногах колапурские сандалии, грязные пальцы торчат.
Но когда мы вошли в кабинет, он плюхнулся в большое кресло за письменным столом. На столе бронзовая табличка с именем: М. М. Мазобаши. Выходит, этот оборванец и будет проводить собеседование. Как же они к нам относятся? Но я себя одернул. Может, канадцы одеваются еще небрежней, чем американцы?
— Англичане когда-то употребляли выражение «отуземиться», — вставил Нариман.
— Вот именно. Этот мистер Мазобаши открывает папку, даже не приглашая нас сесть. Перед столом один стул, и я показываю Роксане, чтоб она села. Он увидел и говорит: «Да, конечно, рассаживайтесь!» И указывает еще на другой стул в углу. Мы садимся, и он спрашивает: «Неужели вам не жарко — пиджак, жакет?» Я говорю: нет, сэр, у вас здесь отличный кондиционер.
— На самом деле, — прервала Роксана, — в кабинете было просто холодно, я даже пожалела, что не захватила мой нейлоновый шарф. И беспокоилась, как бы Мурад не простудился. Тот человек заметил, что я мерзну, и говорит-резко так говорит: «Что такое, вам холодно? А еще хотите в Канаде жить!» Невоспитанный человек, он мне сразу не понравился.
— Ну ладно, — продолжил Йезад. — Вдруг он встает, выходит из кабинета и возвращается со стаканом воды. Я было решил, что он желает проявить хоть какую-то вежливость, воды предложить, но он полил цветок на своем столе. Неожиданно задает мне вопрос: «Вам известно, как далеко Канада?» Я отвечаю, что это зависит от того, какую часть Канады он имеет в виду, потому что, если Западное побережье, то оно почти на шесть тысяч километров дальше.
— Отличный ответ, — одобрил Нариман.
И Джехангиру тоже понравилось, потому что папа отбрил этого противного мистера Мазобаши.
— Папа, тут ты ему и сказал, что он грубый человек?
— Нет, позже. Он опять открывает папку, закуривает сигарету, рассматривает свои ногти и спрашивает, почему мы хотим уехать в Канаду. Я в ответ повторяю кое-что из моего письма и добавляю — напрасно, конечно, — что мы хотим уехать по той же причине, по которой переехала в Канаду его семья. Он фыркает: «Моя семья родилась в Канаде».
Я молчу. Он задает мне первый осмысленный вопрос: «Вы торгуете спортивным инвентарем. Расскажите мне подробней об этом».
Я начинаю отвечать, он меня обрывает:
«О’кей, о’кей, хватит о крикете, бадминтоне, настольном теннисе. Вы намерены торговать спортивным инвентарем в Канаде?»
«Да, но я готов взяться за любую работу, если…»
«Ладно, ответьте мне на несколько вопросов о канадском спорте. Сколько игроков в хоккейной команде?»
«Одиннадцать?»
«Неправильно».
«Сколько таймов в матче?»
«Два?»
«Неправильно. Что такое силовая игра? Вы знаете, что значит деке? Что такое ледовый пенальти? В чем разница между Канадской футбольной лигой CFL и Национальной футбольной лигой NFL? Сколько лицензий у Национальной хоккейной лиги NHL? Как играют в лакросс?»
— Он шпарил вопросами как из пулемета.
«Вы, индийцы, до того наивны, — сказал он в заключение, — хотите уехать и морозить свои задницы в стране, о которой ни черта не знаете, лишь бы заработать кучу денег. Так что спасибо за ваш интерес к Канаде, мы дадим вам знать о результатах собеседования».
Джехангир замер в ожидании — он знал, что сейчас будет самое лучшее.
— Он полагал, что мы безропотно встанем и уйдем, — продолжил Йезад. — Но я не двинулся с места. Говорю: «Извините, сэр, могу я сказать вам кое-что?» — «Конечно, — говорит он, — только по-быстрому. Мне еще предстоит беседовать со многими из ваших».
«Хорошо, — говорю я. — Можно и по-быстрому.
Вы, сэр, грубый и невежественный человек, вы позорите свою должность и свою страну. Вы сейчас оскорбляли нас, оскорбляли индийцев и Индию, одну из многих стран, откуда ваше правительство выкачивает мозги, те самые мозги, благодаря которым вы растете и развиваетесь. Вместо благодарности вы демонстрируете нам свои предубеждения и нетерпимость. От вас, чьи соплеменники страдали от расизма и ксенофобии в Канаде, где их, хоть и граждан Канады, держали как военнопленных в лагерях, от вас, сэр, больше, чем от другого человека, можно бы ожидать понимания, вы должны бы быть воплощением просвещенных канадских идеалов мультикультурализма. Однако если судить о Канаде по вас, то страна эта — гигантская мистификация».
— Браво, — сказал Нариман, а Джехангир с Мурадом зааплодировали.
— Я произнес там целую речь. Но это было давно, и я всего не помню.
— Ты еще сказал о флаге, которой стоял позади его письменного стола, — подсказала Роксана, — и о листке.
— А, да. Я сказал, что странно, как это до сих пор еще не засох от стыда красный кленовый лист на флаге, вынужденном находиться в этом кабинете.
— Превосходно, — сказал Нариман.
— Я тщательно готовился до подачи заявления. Вилас, мой друг из книжного магазина, дал мне прочесть роман под названием «Обасан» и еще одну книгу — «Противник, которого никогда не было». Я много чего прочитал: о строительстве национальных железных дорог, о Клондайке и о золотой лихорадке, о конфедерации 1867 года. На самом деле, мне кажется, я был информирован лучше, чем многие канадцы. Вот о канадском спорте недостаточно знал. И этот человек завернул меня.
Нариман скорбно покачал головой:
— Мы всегда склонны считать, что те, кто много страдал, выносят из страдания повышенную способность к состраданию. Но тут нет гарантий. В любом случае, я рад, что вы не эмигрировали.
— Куми и Джала это тоже должно радовать, чиф. Вызов «скорой» от Бомбея до Канады стоил бы диких денег.
— Я рад, что вы не эмигрировали, — повторил Нариман, — потому что считаю эмиграцию серьезной ошибкой. Самой большой ошибкой, которую может совершить человек. Утрата дома оставляет невосполнимую пустоту.
Йезад почувствовал комок в горле; он вспомнил капуровские фотографии «Джехангир-паласа» и Хьюз — роуд. Свой утраченный дом. Его опять охватило чувство печали и пустоты, к которым примешивалось странное спокойствие.
Он сложил в большой конверт анкеты и письма, множество газетных вырезок о Канаде, которые собрались за последние двенадцать лет. Он теперь знал о Канаде гораздо больше, чем во время встречи с мистером Мазобаши. Обида за то, что его отвергли, вызвала в нем желание получше понять его, отвергавшего.
Он понес конверт обратно в шкаф, но вдруг остановился. Чего ради он все это бережет? Он знал причину: он так и не оставил мысль о подаче нового заявления и надежду добиться положительного ответа.
Йезад сел на кровать, вытряхнул содержимое большого конверта. Посыпались письма, анкеты, фотокопии, вырезки. Он подбирал их и рвал.
В комнату заглянула Роксана.
— Что ты делаешь? — ужаснулась она.
— Избавляюсь от хлама.
В первое мгновение ей хотелось остановить его, спасти бумаги. Но потом она поняла: Йезад прав, их незачем хранить.
Она присела рядом на кровать, поджав ноги, и стала помогать мужу. Рвать документы было приятно. Они подняли глаза, их взгляды встретились над горой обрывков.
Когда не осталось ничего, кроме бумажных лепестков, он привлек ее к себе, обнял и прижал ее голову к своей груди.
На балконе Мурад поделился с Джехангиром интересной мыслью: почему бы папе не пожаловаться правительству Канады на грубость и несправедливость мистера Мазобаши во время собеседования?
— А потому, — мудро ответил Джехангир, — что правительства никогда не помогают простым людям.
— Это ты про Индию говоришь, — не согласился Мурад, — а за границей не так. Скажу-ка я папе.
— Подожди, — остановил его Джехангир, — сейчас не ходи, папа с мамой целуются.
Глава 12
Посыльный из газовой компании под бдительным оком Роксаны вынул из-под плиты пустой баллон. Оставь его без присмотра, он вполне может что-нибудь стащить — ложку положить в карман или бутылочку приправы с полки взять. Она понюхала — воздух припахивал газом от отсоединенного шланга.
Свежий баллон встал на место, газовщик опустился на колени затянуть шланг, зажег горелку для проверки. Вспыхнуло чистое голубое пламя. Он взвалил на плечи пустой баллон, и Роксана проводила его до двери.
Поспешила за деньгами — и остановилась, взглянув на квитанцию: газ опять подорожал. Ей даже пришло в голову сказать газовщику, чтобы забрал баллон. Керосин для старенького примуса обойдется дешевле. Да, но он засорился и качает плохо. А ей в любом случае нужно готовить обед.
Перебирая конверты в поисках помеченного надписью «Газовый баллон», Роксана заметила деньги в конверте «Хлеб и масло». Двадцать рупий? Откуда? Они уже несколько дней обходились без масла.
Под руку попался конверт «Электричество», она нащупала и в нем деньги… Сорок пять рупий. Но она оплатила счет третьего числа!
Роксана рассчиталась с газовщиком и вернулась к шкафу. Проверка всех конвертов показала сто восемьдесят рупий сверх ее расчетов.
Вечером она рассказала об этом Йезаду.
— У меня какая-то путаница в деньгах, — осторожно призналась она, опасаясь, как бы муж не подумал, что она небрежно считает. — Я проверила несколько раз…
— Может быть, это Капур обсчитался в моей зарплате? Да ладно, что волноваться из-за лишних денег? Потратишь на необходимое.
Он внутренне усмехнулся, хоть и был несколько озадачен — он всего сто двадцать клал.
Йезад все время надеялся — и странным образом почти опасался — что Вили увидит очередной вещий сон. Большой будет соблазн. Вили что ни день подстерегала его на их общей площадке третьего этажа, пичкая его «классными наводками», как она их называла. Иногда ему чудился какой-то смысл в ее болтовне, и тогда он ужасался самому себе: как он может видеть логику в числовом бреде несчастной Вили? Он ненавидел себя за слабость, побуждающую его цепляться за ее фантазии.
Но потом он вспоминал ее сон про бюстгальтер — как прикажете понимать, если все это бред? Черт ее знает, может быть, Вили одарена некой врожденной способностью, чем-то близким науке статистической вероятности? Вроде Шакунталы Деви и прочих математических кудесников, которые в уме перемножают двадцатизначные числа быстрее всякого калькулятора. Как ни крути, но наводки Вили, похоже, действуют.
Разрываясь между миром реальности и надеждами, внушаемыми Вили с ее королевством чисел, Йезад решил положиться на судьбу. Если получит повышение в «Бомбейском спорте», то больше никаких «Кубышек». Но Капур что-то замолчал на эту тему. Может, напомнить ему? Или, еще лучше, просто попросить прибавку? В конце концов, он ее заслуживает, учитывая, сколько работы он взял на себя в последнее время — не нужно ждать выборов…
В ожидании эдикта судьбы он время от времени делал маленькие ставки (чтоб контакт поддерживать, говорил он себе), выигрывая и проигрывая по мелочам, но не касаясь заначки, оставшейся от мощного сна размера 36С. Скоро он почувствовал себя экспертом, а тему снов и чисел мог обсуждать, как другие описывают свой день на работе. Теперь ему нравилось волноваться, решая, как ставить, особенно нравилось острое возбуждение перед получением результатов, которое переходило в ликование или раздражение. А от всякой прибавки к заначке он понемножку докладывал в Роксанины конверты.
— Опять ошибка в расчетах, Йездаа, — объявляла она, обнаруживая лишние деньги.
Веселый тон свидетельствовал о ее готовности подыгрывать мужу. Роксана полагала, что он получает дополнительные комиссионные, а то, что потихоньку кладет деньги в конверты, — это его способ дать ей понять, что больше они не будут ссориться.
Через несколько недель после первого выигрыша Вили подстерегла его после работы.
— Хорошие новости, Йезад-джи.
Он потянулся за бумажником, но она задержала его руку.
— Как вы возбуждаетесь, дорогой. Хоть сон дайте рассказать вам, прежде чем доставать деньги.
«Опять нижнее белье, — подумал он, нащупывая банкноты, тщательно упрятанные в отделение для монет. Остатки выигрыша. Пересчитал — маловато для приличной ставки, а жаль. Эх, была бы сейчас возможность раздобыть наличность».
— На самом деле, лучше я оставлю тебе денег и пойду.
— Десять секунд, Йезад-джи, сон короткий и приятный.
Он замялся, и Вили добавила:
— Вас видела во сне.
— Ну да?
— Самый простой из всех моих снов. Другой бы забыл при пробуждении. Мы с вами были у меня на кухне и ели шоколад.
— И все?
— Я же сказала — короткий и приятный. — Она хихикнула. — А вообще-то длинный и приятный, потому что это была большая плитка «Кэдбери», и ели мы ее вместе. Я откушу, потом вы откусите. Шоколад липкий, слюна сладкая…
— Ты наверняка уже знаешь число, ты же специалист, зачем тебе я?
— Во сне я нуждалась в вас, — кокетливо сказала Вили. — Шоколад-то вы принесли.
— Я?
— Да, и сами развернули плитку, показали мне, какая большая, и пересчитали квадратики, прежде чем мне отдать.
— И?..
— Восемнадцать квадратиков, — обольстительно шепнула Вили. — Восемнадцать, мой милый, и есть наше число.
Они пожали руки, желая друг другу удачи, и Йезад поспешил домой.
Рассеянность Йезада в тот вечер напугала Роксану, которой показалось, что муж снова впадает в депрессию. Подумать только, в последнее время у них все было так хорошо. Что могло вызвать в нем эту перемену?
Она собиралась рассказать ему, что Мурад каждый день возвращается домой с опозданием и что с сыном надо бы поговорить. Однако теперь она решила отложить этот разговор.
Мальчики смирно сидели за своим столом, стараясь показать отцу, как они делают уроки, пока он пьет свой чай. Когда чай был допит, Джехангир с важным видом объявил, что ему поручили написать эссе на тему «Почему я считаю Индию великой страной».
— Поможешь мне, папа? — спросил он, желая доставить удовольствие отцу.
— Помогу, когда учительница попросит написать, почему Индия безнадежная страна.
Ответ Йезада мгновенно заставил Роксану забыть о своем решении.
— Зачем говорить ребенку такие жестокие вещи?!
— Истина бывает подчас жестокой. А с выдумками можешь помочь ему ты. Или профессор Вакиль изобретет нужные факты.
— С удовольствием, — ответил Нариман.
Джехангир посмотрел на мать, ожидая ее позволения.
Она кивнула, и Джехангир уселся за обеденный стол.
— Я готов, дедушка.
Сидя в угловом кресле, Йезад наблюдал эту сцену: сосредоточенное выражение на личике сына, радость на измученном лице Наримана. Во что же превратилась его жизнь, если он не в состоянии сесть рядом с сыном и помочь ему написать школьное сочинение?
В раздражении он сорвался с кресла, наткнувшись на чайный столик, и прошел в маленькую комнату. Выставив оттуда Мурада, он попытался закрыть на засов дверь. Но разбухшая дверь, которую никогда не закрывали, не поддавалась, пришлось приложить силу.
Защелкнувшийся засов насторожил Роксану. Выждав минуту, она приложила к двери ухо.
Тихо. Даже шагов не слышно. Йезад так нервничает весь вечер! Так странно ведет себя.
— Йезад? — тихонько постучалась она.
Он не ответил.
— Йезад, с тобой все в порядке?
Роксана в панике заколотила в дверь руками и ногами.
— Отопри, Йезад! Йезад, я прошу тебя!
Дверь распахнулась так неожиданно, что она чуть не упала. Он выставил руку, подхватив жену, но загораживая ей путь в комнату.
— Ты прекратишь свою истерику или мне связать тебя по рукам и ногам?
Он захлопнул дверь. Ошеломленная Роксана уставилась на нее, потом отвернулась и опустилась на стул рядом с Джехангиром, который давно перестал писать.
— Ты пиши, пиши, — слабым голосом сказала она, — папа просто чем-то расстроен.
— Может быть, на работе неприятности? — предположил Нариман.
— Откуда я знаю? Он ничего не рассказывает, ведет себя как чужой, — прошептала Роксана.
Джехангир соскользнул со стула и уткнулся лицом в мамино плечо. Она поцеловала его в голову.
— Он не свяжет тебя, — рыдал Джехангир.
— Ну конечно, нет…
— Просто сказал, потому что сердился, — пробормотал Мурад.
* * *
Йезад лежал на кровати, коря себя и объясняя себе, что у него не было выбора: ему же необходимо запереть дверь? Как иначе? И он же делает все это ради семьи, разве нет? Единственное — он не уверен, что принял правильное решение. Он поднялся на ноги, прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки, и решительно шагнул к шкафу.
Достал конверты. Многие были пусты — в начале месяца платили по счетам. Стал опустошать те, в которых что-то было: «Хлеб и масло», «Молоко и чай», «Рис и сахар»… и на мгновение ему почудилось, будто он продукты из них выгребает… «Без фокусов, — одернул он себя. — Завтра все вернется сторицей».
Но почему, почему ему кажется, что он обкрадывает семью? Господи, если бы он мог рассказать обо всем Роксане… Но она в жизни бы не согласилась в этом участвовать! Не только из отвращения к азартным играм — она бы сказала, что риск чересчур велик.
Наспех пересчитав деньги — всего около семи сотен рупий, — он положил их в бумажник, вернул на место пустые конверты и подошел к двери.
Взялся за ручку и заколебался. А что, если сон Вили…
Рывком открыл задвижку. Вышел как ни в чем не бывало и двинулся в коридор.
— Прошу тебя, Йезад, — взмолилась Роксана, — что случилось? Куда ты?
— Хочу пройтись.
Он с лязгом закрыл дверь лифта и спустился вниз. Потоптавшись у парадного, на цыпочках стал подниматься по лестнице.
Шаги по каменным ступенькам гулко отдавались в пустоте. На втором этаже раздался смех, и он замер. Из-за двери доносились веселые детские голоса, маленькая девочка просто верещала от удовольствия, женский голос звал ужинать…
Ему хотелось бежать от этих звуков. Их привычность рвала ему душу, напоминая о происходящем в его собственной квартирке, еще недавно такой же уютной, счастливой и полной любви…
И все это восстановится, сказал он себе. Как только он возьмет верх над обстоятельствами. Он поднялся на третий этаж и поскребся в дверь Вили.
Не здороваясь, он вынул деньги из бумажника.
— Быстро, — сказал он, — беги к своему лавочнику и поставь за меня.
Вили растерялась от непривычно резкого тона, но ответила в обычной игривой манере:
— С удовольствием. Но вы уверены, мой дорогой? Такая сумма…
— Не твое дело. Быстро, пока еще принимают ставки!
Она без звука взяла деньги, обиженная поведением лотерейного коллеги — совершенно не в духе игры!
…Часам к девяти он забеспокоился по поводу первой цифры. Облокотившись о балконные перила, он ждал, мечтая о дуновении ветерка. Ноябрь, а жара как в мае, когда она только спадет? Какой будет первая цифра? Один. Должна быть единица.
В половине десятого он объявил, что хочет пройтись.
— Опять? — Измученный голос Роксаны прозвучал скорей утвердительно, чем вопросительно.
Йезад поймал взгляд, которым она обменялась с отцом.
— Ты что, установила для меня правила и квоты? Как Куми для него?
— Это ты похож на Куми, глупости говоришь, как она!
— Шуточка с половинкой. Следишь за каждым моим движением. Если я говорю, что хочу пройтись, у тебя сразу сто вопросов…
— Иди куда хочешь! Иди, беги, ползи, я не знаю, что у тебя на уме, и знать не хочу!
Он хлопнул дверью лифта и, повторив маневр, через пару минут постучался к Вили.
— Ну что?
Вили расплылась в улыбке.
— Один, мой милый, первая цифра один.
Увидев облегчение на его лице, Вили решила помочь:
— Еще не поздно отменить ставку на второе число, если вы не доверяете моему сну. Лалубхаи согласится из любезности ко мне.
Йезад не ответил.
— Вы же получите выигрыш по первой цифре.
Йезад быстро подсчитывал: он поставил семьсот восемьдесят пять рупий. Значит, он уже выиграл в девять раз больше, то есть уже выиграл… семь тысяч шестьдесят пять!
«Фантастика, — подумал он, — хватай и…»
Но если вторая цифра выйдет восьмерка, то… Сколько же он выиграет?
— Дай карандаш, Вили!
Он писал прямо на входной двери. Полученный ответ потряс его: шестьдесят три тысячи пятьсот восемьдесят пять!
Достаточно, чтобы за все заплатить. Даже отремонтировать потолки у Джала и Куми.
Голос Вили вторгся в подсчеты:
— Если отменять ставку, так мне нужно прямо сейчас бежать.
— Нет, — распорядился он, — ставка остается.
И, осознав резкость своего тона, улыбнулся Вили:
— Прости меня, такой стресс!
— Я понимаю, — ответила она и погладила его по плечу.
Упершись рукой в матрас, Йезад перевернулся на спину. От резкого движения колыхнулось изголовье кровати. Он проворчал, что в комнате невыносимо душно. Стянул ногами простыню и вытер о пижаму вспотевшие ладони. Через секунду он снова натянул простыню, дрожа от холодного пота.
Приподнявшись на локте, посмотрел на часы. Как же они громко тикают, ничего удивительного, что он не может заснуть. И циферблат в темноте не разглядеть, светился, когда часы были новые, а теперь потускнел.
Прищурившись, всмотрелся — половина первого. Закрылась лотерея.
Роксана пыталась успокоить мужа, приобняв его, но почувствовала, что он напрягается, и убрала руку. Она лежала без сна, спрашивая себя, не приближается ли конец их семейной жизни, раз даже ее прикосновение неприятно ему.
Постепенно он перестал метаться и ворочаться, она почувствовала, что он засыпает. Несколько раз он еще конвульсивно дернул ногами в темноте, потом заснул, прижав колени к животу.
И тут из большой комнаты донесся голос Наримана. Он опять разговаривал во сне, но не возбужденно, а скорее удовлетворенно и тихо. Роксана порадовалась за отца, но ей было страшно, как бы он не разбудил Йезада. «О папа, — умоляла она про себя, — папа, только не громко…»
Они ходили в кино. В «Ригале» шел фильм «Великолепные Амберсоны». После сеанса они с Люси пошли пройтись вдоль Кафф-Парейд. Это уже стало привычкой первых лет их любви: в кино на предвечерний сеанс, долгая прогулка, потом обед в ресторане типа «Волги» или «Парижанина». Но на этот раз картина оказалась грустной и навела их на мысли о гордости и высокомерии, о падении и, позоре. Море волновалось, сильный ветер мешал разговаривать, сдувая слова, волосы и одежду.
Но они нашли себе скамейку в закрытом от ветра месте. Теперь сгущающиеся сумерки пахли дождем. Исчезли все торговцы кокосовым молоком, соком сахарного тростника и орешками. По пляжу бегала только девочка с цветами, которая бросилась к ним, как только они уселись.
— Чамайли, сахиб? Жасмин для мемсахиб? — пискляво клянчила она.
Он купил жасминовую гирляндочку и попробовал пристроить ее в волосы Люси. Но она, христианка, не привыкла носить цветы в волосах. Взяв у него гирлянду, обернула ее вокруг запястья. Он поднес ее руку к лицу и понюхал цветы.
— Жасминовое запястье на розовых лепестках твоей руки, — провозгласил он, целуя ее ладонь, целуя ее пальцы один за другим.
— Чего мы тут сидим? Моих родителей наверняка уже нет дома.
Ей не хотелось идти к нему, она боялась, что их у видят вместе. Но он уговорил ее — отец с матерью точно ушли к Сэмми и Джини Котвалам на вист, они останутся там ужинать и вернутся никак не раньше половины первого. Никакого риска столкнуться с ними.
— А если мы даже встретимся с ними, ты же должна когда-то познакомиться с моими родителями!
Начался дождь, и они поехали на такси. Дождь расходился, машины двигались все медленнее, сигналили все громче. Дворник в такси заедало, таксист высовывал руку и подталкивал его. На сиденье рядом с ним лежало полотенце — вытирать мокрую руку.
Машина остановилась перед домом. Сосед с первого этажа, мистер Арджани, сидел у окна, любуясь ливнем.
— Хэлло, Нари, — крикнул он и со значением добавил: — Родителей нет дома, я сам видел, как они уходили с полчаса назад.
Нариман кивнул, а проходя мимо соседской двери, услышал, как Арджани возбужденно докладывает жене, что молодой Вакиль ведет к себе какую-то новую девицу.
В ожидании лифта Нариман заглянул в лицо Люси.
— Жалкие люди, вот они кто, — прошептал он.